Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

1

Я чесал по материковому шельфу неподалеку от Боуговой отмели с полицейскими на хвосте - прыгая на своих перископических Хреновинах, они неотступно шли по моему следу. Бесконечные плоские соляные пустоши, напоминающие степи центральной России (эти степи тут знают преимущественно по половецким пляскам Бородина): одинокие холмы свежевынутой земли - там, где старатели совершенно нового типа терзают почву в поисках редких металлов; высокие столбы ядовитых испарений у восточного края горизонта, где насосные станции присосались к Атлантическому океану и качают, качают из него воду, чтобы извлекать дейтерий для производства энергии. Ископаемого топлива нынче почти не осталось; уровень моря уже понизился на шестьдесят сантиметров (вот почему я мог драпать по заголившейся материковой отмели); прогресс, называется.
Я спешил к берлоге Герба Уэллса. Этот малый довел до совершенства технику переработки золота (которое никому даром не нужно в эпоху полной и окончательной победы пластика) и запуливает слитки золота в прошлое с помощью безумной машины времени, за что члены нашей Команды окрестили его Г.Дж.Уэллсом. Герб повадился дарить золотые слитки ребятам вроде Ван Гога или Моцарта, чтоб они жили-поживали и горя не знали и настругали побольше шедевров для потомков. Но пока что он не сумел раскачать этих ребят на новые нетленки - ни тебе "Сына Дон Жуана", ни хотя бы "Дон Жуана против Дракулы".
Сверяясь со стрелками на табличках с надписью "Вход для воров и бродяг", вывешенных Гербом для членов нашей Команды, я юркнул в дыру у основания холма и зашлепал по извилистому туннелю, пробитому в пластах каменной соли, вдыхая воздух, насыщенный NaCl, MgCl2, MgSO4, кальцием, калием, бромидами и, надо думать, золотой пылью от того желтого металла, с которым работает Герб. С него станет - будет ворчать, что я своими легкими ворую золото. Наконец я уперся в люк, который вел в бункер Герба. Разумеется, заперто. Я заколотил в дверь как сумасшедший - скакалы грохотали своими перископическими хреновинами где-то у входа в туннель, и поэтому мне хана, если Герб сразу не отзовется... но нет, услышал. - Квиен дат? Квиен дат? - крикнул он на черном испангле [то есть на смеси испанского и английского языков, на которой говорят чернокожие]. - Это Гинь! - проорал я на двадцатке - на том английском языке, на котором трепались в XX веке. Члены Команды частенько общаются между собой на двадцатке, чтоб посторонние не врубались. - Герб, я в заднице. Пусти меня!
Люк распахнулся, и я ввалился внутрь.
- Запирай наглухо, - прохрипел я. - Похоже, легавые наступают мне на пятки.
Герб с грохотом закрыл люк и наложил засовы.
- Гинь, что ты, черт побери, натворил?
- Как обычно. Пришил одного парня.
- И полицейские подняли шум из-за какого-то убийства? Не смеши меня! - Я порешил коменданта Коридора.
- Ого! Тебе не следует убивать важных шишек. Люди неправильно поймут. - Знаю. Но только из важных шишек и стоит вышибать душу. - И сколько же раз ты терпел неудачу?
- Потерял счет.
- Твои успехи равны нулю, - задумчиво произнес Герб. - Не пора ли нам сесть и спокойно обсудить все это? Вопрос первый можно сформулировать так: в чем тут загвоздка - в ложности или в сложности задачи? Я полагаю... Тут люк завибрировал от могучих ударов.
- Ну вот, явились положительные мальчики, - сказал я убитым тоном. - Герб, ты не мог бы послать меня куда подальше - с помощью твоей машины времени?
- Мне бы стоило послать тебя куда подальше без помощи машины времени, - угрюмо заметил Герб. - Ты же всегда наотрез отказывался прошвырнуться во времени. Мне это было как серпом по одному месту.
- Надо слинять отсюда на несколько часов. Они не станут тебе докучать, если не найдут меня здесь. Герб, прости меня, дурака, за прежнее похабное отношение к твоей чудесной машине, но я просто до смерти боялся ее. Да и все ребята из Команды побаиваются этой штуковины. - Я тоже. Пошли.
Я последовал за ним в Комнату Ужасов и сел на сиденье чокнутой машины, которая формой напоминала громадного жука-богомола. Герб сунул мне в руки слиток золота.
- Я как раз собирался отвезти это Томасу Чаттертону [Томас Чаттертон (1752-1770) - английский поэт, который выдавал свои стихи в духе предромантизма на средне-английском языке за сочинения Т.Раули, якобы жившего в XV веке]. Доставишь вместо меня.
- Чаттертон? Тот писатель-шутник?
- Он самый. Покончил жизнь самоубийством - к безутешной скорби современников. Мышьяк. Жил без куска хлеба, без проблеска надежды. Ты направишься в Лондон тех времен, в чердачную комнат Чаттертона на Брук-стрит. Все понял?
- "Ни дождь, ни снег, ни мрак..."
- Устанавливаю срок возвращения - через три часа. Думаю, тебе должно хватить трех часов. Я перенесу тебя в общеизвестное место Лондона, чтобы ты сразу сориентировался. Не уходи далеко от машины, а не то я не сумею вернуть тебя.
Стук в дверь усилился и стал еще настойчивее. Герб повозился с движками и переключателями, после чего затрещал электрический разряд (бьюсь об заклад, Герб ни шиша не платит за электроэнергию), и я обнаружил, что сижу посреди лужи, хлещет дождь, а тип на гнедой лошади, похожий на конный портрет Джорджа Вашингтона, чуть не растоптал меня копытами и осыпает вашего покорного слугу проклятиями за то, что я мешаю проезду порядочных людей.
Я вскочил и попятился прочь от дороги. Тут меня кто-то легонько двинул по затылку. Я отпрыгнул и обернулся - я стоял подле виселицы, и по затылку мне наподдали ноги повешенного. Герб зашвырнул меня действительно не куда-нибудь, а в Тайберн, прославленное место казней. Я уже много лет не бывал в Лондоне (необратимо пострадавшем от радиоактивных осадков) и, конечно же, никогда не бывал в Лондоне 1770 года. Однако я знал, что Тайберн со временем превратится в Марбл-Арч; в восемнадцатом веке это была самая окраина Лондона. Бейсуотер-Роуд еще не существует, равно как и Гайд-Парк; только поля, рощи, луга вокруг извилистой речушки под названием Тайберн. Весь город находился слева от меня.
Я рванул вперед по узкой дороге, что со временем превратится в Парк-Лейн, а немного погодя свернул в первую улочку далеко отстоящих друг от друга домов. Мало-помалу пространство между домами сокращалось, количество прохожих увеличивалось, и я притопал на просторный выгон - будущую площадь Гросвенор - и попал на разгар субботней вечерней ярмарки. Мать честная, народищу! Товар продают где с ручных тележек, где с прилавков, залитых колеблющимся светом факелов, плошек и сальных свечей. Уличные разносчики горланят:
- Медовые груши! Восемь на пенни!
- Каштаны с пылу с жару! Пенни два десятка!
- А вот пироги! Кому с мясом, кому с рыбой! Налетай, не робей! - Орешки - сами лузгаются, сами в роток просятся! Шестнадцать за пенни!
Я бы с удовольствием куснул чего-нибудь, но у меня не было ни гроша той эпохи - только почти килограммовый слиток золота. Я припомнил, что Брук-стрит берет начало в северной части площади Гросвенор, и, оказавшись на нужной улице, стал расспрашивать прохожих насчет местожительства писателя по фамилии Чаттертон. Ни один сукин сын и слыхом не слыхал о таком. Но тут я наткнулся на бродячего книготорговца, на лотке которого красовались брошюры с кричащими названиями вроде "Собственноручное жизнеописание палача", "Кровавые тайны Сохо", "Приключения слуги-пройдохи". Парень заявил, что знает поэта и тот пишет для него длиннющие поэмы, получая по шиллингу за штуку. Он указал мне на чердак жуткой развалюхи.
Я поднялся по шаткой деревянной лестнице без половины ступенек - одному Богу известно, как я не ухнул вниз, - и влетел в чердачную комнату, весело напевая: "Злато! Злато! Злато! Желтый блеск, весомый хлад!" (Томас Худ, 1799-1845). На грязной постели младой поэт бился в предсмертных судорогах с пеной на губах - типичная развязка при отравлении мышьяком. "Ага! - мелькнуло у меня в башке. - Он окочуривается. И отлично понимает, что его дело труба. Так что, если я его вытащу из могилы, мы, может статься, получим нового Молекулярного для нашей Команды". И я энергично взялся за дело.
Сперва надо прочистить желудок. Я расстегнул ширинку, набурлил в стакан и силой влил мочу ему в глотку, чтоб его стошнило. Никакого результата. Похоже, яд уже впитался. Я слетел вниз по убийственной лестнице и замолотил кулаками в дверь домохозяев. Мне открыла бабушка Бетой Росс. Пока она костерила меня, я шмыгнул мимо нее в комнату, увидел кувшин с молоком, схватил его, потом кусок угля из нерастопленного камина и помчался наверх - мимо огорошенной и противно визжащей старухи. Ни молоко, ни уголь бедолаге не помогли. Он таки помер - к безутешной скорби современников, а я остался как дурак со слитком теперь не нужного золота, от которого пузырился задний карман моих штанов.
Делать нечего, оставалось только ждать, когда машинка Герба Уэллса выдернет меня обратно из восемнадцатого века, и я потопал обратно - по дождю. С Флит-стрит я повернул в переулок и зашел в таверну "Чеширский Сыр" - в надежде обменять слиток на стакан-другой доброго вина и обсохнуть у огня. Место у камина оказалось занято зычно сопящим китом и тихо побулькивающим налимом. Мать честная! Сам Великий и Незабвенный, а с ним его подлипала Босуэлл! [Английский писатель Джеймс Босуэлл (1740-1795) прославился блестящими - и весьма дотошными - воспоминаниями о своем великом коллеге Сэмюэле Джонсоне (1709-1784), от которого он на протяжении многих лет не отходил буквально ни на шаг, фиксируя чуть ли не каждое слово своего друга.]
- Что бы вы делали, сэр, ежели бы оказались заперты в башне с новорожденным младенцем? - вопрошала рыбешка кита. Тот заколыхался, приосанился, чтобы разродиться исторической фразой, но его ответ на сей монументальный вопрос мне услышать не довелось - сукин кот Герб уволок меня в будущее на самом интересном месте. Когда я вывалился из нутра машины времени. Герб возмущенно замахал руками:
- Вон! Вон! Сыпь отсюда! Они уже убрались.
Я поковылял к выходу.
- Какого черта ты не отдал золото Томасу Чаттертону? - Опоздал. Он уже дух испустил, когда я появился.
- Ах ты, незадача какая!
- Попробуй еще раз. Только загляни к нему пораньше. - Не могу. Дурацкая машина не желает дважды посещать одно и то же десятилетие. Говоря по совести, этот драндулет никуда не годится. Буксует на каждом временном ухабе.
Быть может, именно поэтому из грандиозной программы Герба Уэллса ("Здоровье, просвещение и процветание всем векам!") ничегошеньки не получается. Я поблагодарил его на двадцатнике, которым мы, члены Команды, обычно пользуемся при общении, и заговорил на черном испангле. Можете принять меня за психа, но я на самом деле просто обалдеваю оттого, как мне приходится валандаться с этими моими записками. Приходится переводить мой рассказ сперва на двадцатник с черного испангля, который нынче является официальным языком в этой стране, а потом переводить результат на машинный язык. Вы только вообразите эту цепочку: черный испангл - двадцатник - машинный язык. Та еще работа! Особенно, если сортируешь свои воспоминания за много веков. Поэтому не обессудьте, если кое-где мой рассказ хромает то на одну ногу, то на обе. В моем дневнике все изложено путем, как надо, языком прозрачным как слеза крокодила. Но когда я собираю свои записи в одно целое, компьютер то и дело выплескивает на экран строчку "090-НЕЧИТАБЕЛЬНО" - разумей: "Я не просекаю, что ты имеешь в виду".
У всех членов нашей Команды одинаковая проблема. Не с памятью - события из нашей памяти хрен сотрешь, как надпись со стены сортира. Проблема - что перед чем было, как разместить воспоминания в правильной временной последовательности. Я терпеть не могу бардака в воспоминаниях и потому вынужден вести прилежные дневниковые записи. В Команде я самый зеленый и до сих пор стараюсь организовать свою башку наподобие органического компьютера - чтоб все было аккуратно по файлам и выскакивало на экран по первому требованию. Я тащусь от того, как справляется с задачей Сэм Пепис, историк и хронист нашей Команды. Он как-то пробовал объяснить мне свой метод. Ему он кажется совсем простеньким. Это выглядит так: 1/4 + (1/2В)^2 = Завтрак, имевший место 16 сентября 1936. Завидую. Удачи тебе, Сэм, но я пас.
Я объявился только после взрыва вулкана Кракатау в 1883 году. Все остальные околачиваются тут намного дольше. Красавчик Бруммель остался в живых после Калькуттского землетрясения 1737 года, когда погибло триста тысяч человек. По словам Красавчика, белые колонизаторы толком не считали погибших и открыто плевали на то, сколько "цветных" унесла тогдашняя катастрофа. Тут я полностью на стороне Красавчика против белых свиней. Он... Впрочем, не помешает объяснить происхождение наших кликух. Упомянутые мной громкие имена, разумеется, всего лишь псевдонимы. Нам приходится так часто перебираться с места на место, менять имена и запутывать следы, потому что куцыки начинают догадываться насчет нас. Чтобы не забивать себе мозги запоминанием новых имен, мы дали друг другу постоянные прозвища - для некоторых свистнули имена кой-каких знаменитостей. Эти кликухи отражают, кто на чем "поехал" и у кого к чему есть способности или тяга. Я уже упоминал Герба Уэллса, который сдвинулся на своей машине времени, на оздоровлении и благоустроении прошлого - ни про что другое и думать не может. Красавчика Бруммеля наградили таким прозвищем за то, что он жутко смазливый малый; Сэма Пеписа - за его роль летописца нашей Команды. Есть еще Тоска - актриса до мозга костей. Греческий Синдикат - наш казначей: Батшебу - вылитая роковая женщина und so weiter. Меня прозвали Гран-Гиньоль [гиньоль - пьесы, спектакли или отдельные сценические приемы, основанные на изображении злодейств, избиений, пыток и т.п.; второе значение слова - персонаж французского театра кукол, наподобие Петрушки] - или, короче, Гинь. Это имя мне не нравится - ни в длинном варианте, ни в коротком. Мне не по сердцу думать о себе как о мрачном садисте. Да, я действительно провожу своих подопечных через горнило ужасных страданий. Но веду-то я их - к хорошему. И плата просто несоразмерна с тем, что они в итоге получают. Вы бы отказались провести час в мучительной агонии, чтобы получить взамен вечную жизнь? Теперь касательно нашего возраста. Оливер Кромвель был заживо погребен в общей могиле во время средневековой эпидемии бубонной чумы - и до сих пор не желает подробно вспоминать о том эпизоде. По его словам, смерть от медленного удушья и через тысячу лет из памяти не выветрится. Благоуханная Песня прошла через резню, которую устроили монголы после взятия Тяньцзиня, где они соорудили пирамиду из ста тысяч отрубленных голов. Когда слушаешь ее рассказ, Дахау кажется детской игрой. Ну а Вечный Жид - это, конечно, сам Иисус Христос, которого мы зовем еще Хрисом. Если не верите насчет Вечного Жида, загляните в евангелие от Луки - глава двадцать четвертая, стих третий вам все объяснит. Один писатель - его звали, кажется, Лоуренс, - правильно просек что к чему, когда встретил Хриса в 1900 году. Он написал в своем фантастическом рассказе, что всей этой петрушки с распятием не случилось бы и Хрис прожил бы нормальную жизнь, догадайся он в юности пойти навстречу своей натуре, распрощался с целомудрием и трахнулся с какой-нибудь чувихой. Этот Лоуренс все-таки не до конца разобрался в характере Хриса. Мы кличем Иисуса Хрисом, петому что звать его Иисус - звучит совсем как ругательство.
С остальными членами Команды вы тоже еще познакомитесь. Наш патриарх - Ху-Ху-Хух. Он намного старше всех наших "старичков". Прозвище он получил за привычку кряхтеть, издавая горестное "ху-ху-хух". Бедолага так и не научился калякать хотя бы на одном из современных языков, но язык жестов кое-как понимает. Мы думаем, старина Ху-Ху-Хух живет себе поживает не то с плейстоцена, не то с голоцена и еще в незапамятные времена пронырнул в бессмертие в результате какого-нибудь по-настоящему жуткого события - до того жуткого, что оно проняло даже сурового неандертальца и дало ему нужный заряд бессмертия. Кто знает, что это было за событие? Может, его раздавил метеоритище или затоптал мохнатый мастодонт. В последнее время мы редко видимся с Ху-Ху-Хухом: он боится людей и всегда норовит жить за пределами цивилизованного мира. Мы гадали, каково ему придется после демографического взрыва, который не оставит незаселенных пространств на Земле. Но тут подоспел прорыв в космос, и теперь Ху-Ху-Хух, надо думать, прозябает в каком-нибудь марсианском кратере - верно сказано, что Молекулярный Человек способен питаться воздухом и укрываться ветром. Правда, на Марсе и с воздухом облом. Наш добровольный историк Пепис, который старается никого не упускать из виду, клянется и божится, будто Ху-Ху-Хуха видели однажды в снегах Гималаев и это именно он породил легенду об ужасном снежном человеке. Когда я пытаюсь объяснить нашу долгую жизнь, я сознательно употребляю выражение "заряд бессмертия". Теперь это явление называют "пережог нервов". Судя по тому, что я узнал в результате своих исследований, каждый из нас подвергся психической травме неимоверной силы, которая уничтожила или, если хотите, сломала те механизмы в организме, которые отвечают за старение и смерть. Если в ваших клетках накапливаются некие летальные выделения, которые рано или поздно приведут к умиранию этих клеток, вы обречены. И в каждое живое существо заложен этот механизм неотвратимого метаболического самоубийства - бомба замедленного действия. Возможно, тем самым природа раз за разом очищает скрижаль для новых письмен. Будучи склонен одушествлять природу, наделять ее человеческими свойствами, я так и вижу, как эта госпожа капризно и досадливо морщится и равнодушно растаптывает свое очередное произведение - по ее мнению, снова неудачное. Однако члены нашей Команды - живое доказательство того, что жало смерти порой бессильно. Конечно, бессмертие досталось нам дорогой ценой. Каждый из нас сознательно прожил собственную агонию и получил психогальванический удар, который напрочь выжег летальные клеточные накопления в организме, тем самым превратив нас в Молекулярных Людей. Объяснения касательно этого термина - позже. Словом, тут что-то вроде подновленного варианта теории катастроф, которой Жорж Кювье в начале девятнадцатого века пытался объяснить эволюцию видов животных. Если вы подзабыли биологию, я напомню: он полагал, что периодические катастрофы полностью уничтожали все живое на Земле и Господь начинал акт творения на новом уровне, с учетом прежних ошибок. Насчет участия Вседержителя Кювье, конечно, заблуждался. А что касается катастрофических событий, то они действительно способны преобразить живое существо - притом самым решительным образом.
Согласно рассказам членов нашей Команды (за вычетом Ху-Ху-Хуха, который не владел членораздельной речью), в каждом случае обстоятельства прорыва в бессмертие были по сути своей идентичны. Мы оказывались жертвами масштабного бедствия - стихийного или спровоцированного человеком - без малейшего шанса выжить. И полностью осознавали абсолютную безнадежность ситуации. За долю мгновения до гибели нас прошивал психогальванический разряд, после чего свершалось чудо - Костлявая разжимала уже сомкнутые пальцы и в семействе бессмертных случалось прибавление. Вероятность такого события фантастически ничтожна, но Греческий Синдикат говорит, что тут удивляться нечему и самое маловероятное событие рано или поздно происходит. Нашему Греку стоит доверять в этом вопросе. Он был профессиональным игроком с тех самых пор, как Аристотель вытурил его из своей афинской философской перипатетической школы. Хрис часто живописует свой ужас на кресте, когда до него дошло, что придется помирать всерьез и никакой десант ВМФ США не явится по-киношному в последний момент для его спасения. Он задавался вопросом: почему же те два вора, сораспятых с ним на Голгофе, пройдя через то же, не стали бессмертными? На что я всегда говорю: "Потому что они не были эпилептиками, как ты, Хрис", а он неизменно отвечает: "Ой, глохни! У тебя, Гинь, крыша поехала на эпилепсии - везде ее видишь. Тебе бы засесть лет на сто в келью и заняться своим образованием, чтоб научился уважать мистические акты Господа!"
Возможно, он и прав. Я действительно одержим идеей, что наша Команда состоит сплошь из эпилептиков и что вообще на протяжении всей истории человечества прослеживается неизменная связь между эпилепсией и исключительностью личности. Так сказать, не все эпилептики - гении, но все гении - эпилептики. Я сам страдаю припадками эпилепсии, и когда на меня находит, у меня такое ощущения, что я вмещаю в себя и понимаю всю Вселенную. Вот почему мы кричим и бьемся в судорогах; ведь это непосильный кайф для микрокосма - впустить в себя разом весь макрокосм. Я со временем насобачился с одного взгляда угадывать эпилептика. И всякий раз, когда я налечу на явного эпилептика, я пытаюсь превратить его или ее в бессмертного, чтобы пополнить нашу Команду. Для этого я убиваю их самыми чудовищными и мучительными способами, за что и получил прозвище Гран-Гиньоля. Батшеба даже повадилась присылать мне рождественские открытки с изображением то "железной девы", то дыбы. Это несправедливо. Если я пытаю и убиваю, то из самых благородных побуждений. Чтобы вы не приняли меня за какого-нибудь монстра, мне стоит описать вам свой собственный опыт перехода в бессмертие. В 1883 году я работал, говоря современным языком, экспортным представителем одной фирмы на Кракатау - вулканическом острове в Индонезии, между островами Ява и Суматра. Официально Кракатау считался необитаемым островом, что было хитрым враньем. Меня туда послала одна сан-францисская фирма в качестве тайного агента, чтоб я хорошенько бортанул голландцев, которые держали в тех краях монополию на торговлю. Или тогда этого слова - "бортанул" - еще не существовало? Погодите минутку, сверюсь с чертовым компьютерным дневником,

ТЕРМИНАЛ. ГОТОВ?
ГОТОВ. ВВЕДИТЕ НОМЕР ПРОГРАММЫ.
001
ПРОГРАММА "СЛЕНГ" ЗАГРУЖЕНА.
УКАЖИТЕ ГОД, ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ МЕСТО И НУЖНОЕ СЛОВО. ПРОГРАММА "СЛЕНГ" ЗАКОНЧИЛА РАБОТУ.
ОТВЕТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ.

Ладно, слова "бортануть" в 1883 году не было, и большой привет достолюбезной благодетельнице нашей и прародительнице нынешних компьютеров компании Ай-Би-Эм.
Только полный осел мог согласиться на эту работу, но я был двадцатилетним юнцом - отравлен мечтой повидать дальние страны и неведомые моря и стяжать славу великого первооткрывателя. Мне чудились шапки в газетах: "НЭД КУРЗОН НАХОДИТ СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС!" Можно подумать, что северный полюс когда-то потерялся!.. Или: "НЭД КУРЗОН, ИССЛЕДОВАТЕЛЬ АФРИКИ". Что-то вроде Ливингстона, который пропал в Африке и был найден экспедицией под руководством Стэнли.
Короче, жил я со своим терьером на острове один-одинешенек в бамбуковой хижине, которая служила одновременно и складом для моих товаров. Но ко мне то и дело приплывали жители окрестных островов. Боже, какую же мерзость они хотели получить от меня и какую же мерзость они предлагали в качестве платы - вплоть до своих женщин, которых можно было завалить на постель за стакан самого дешевого виски! О, эти сказочные тропические красавицы, которых Стэнли прославил на века! Не тот, африканский сэр Генри Мортон Стэнли, а режиссер Дэррил Ф.Стэнли из Голливуда. На самом же деле, ласкать этих красавиц - все равно что гладить сумочку из крокодильей кожи, все их тело покрыто ритуальными шрамами, а когда их трахаешь, они не прекращают противно хихикать, показывая зачерненные бетелем зубы. Заставить бы голливудских губошлепов переспать с "очаровательными" островитянками!
Жители соседних островов посещали Кракатау без малейшего страха, хотя и понимали, что тамошняя гора Раката - действующий вулкан. Однако Раката была почти что карликом в сравнении с вулканами на Яве и Суматре, и никто ее всерьез не воспринимал. Раката временами грозно урчала и выплевывала облачка пепла, но к этому я быстро привык. Частенько происходили землетрясения - настолько слабые, что я с большим трудом отличал их от заурядных ударов приливной волны. Даже у моего глупого пса не хватило мозгов переполошиться перед роковым часом. Наверно, вы слышали россказни про то, как собаки начинают выть перед землетрясением и иногда спасают своих хозяев от невидимой опасности.
Рвануло 26-го августа, а накануне я получил довольно необычное предупреждение. Дело было так. Старик Марколуа приплыл ко мне с группой молодежи обоего пола. На дне лодки кишели трепанги - я их терпеть не мог, пища на любителя. Все наперебой говорили о какой-то рыбе. Я осведомился у Марколуа о причине всеобщего возбуждения, и тот сказал, что в море объявились дьяволы и огромные косяки рыбы мечутся у берега Кракатау, пытаясь убежать от злых духов. Я рассмеялся, но он подвел меня к берегу и сказал: "Смотри!" Черт побери, Марколуа говорил правду! На берегу билось неимоверное количество рыбы, выпрыгнувшей из воды, а из каждой волны выскакивали сотни новых рыбин, как будто за ними действительно гнались злые духи.
Спустя много лет я обсуждал этот феномен с вулканологом, который работал в пункте наблюдения за вулканом Этна. Согласно его пояснениям, основание Ракаты, очевидно, так раскалилось, что нагрело придонные слои воды, и рыба - в поисках спасения от невыносимого жара - устремилась на сушу. Но в 1883 году я этого не знал и только пожал плечами от странной картины - наверно, и у рыб случаются приступы массового сумасшествия. Какая-нибудь эпидемия.
Марколуа уплыл, обменяв трепангов на десяток оловянных зеркал. А на следующее утро начались первые толчки-взрывы - один, второй, третий, четвертый, и это было как конец света. Шума я не слышал - он был такой громкости, что барабанные перепонки уже не воспринимали его. Я только визжал от боли в ушах и страха, ощущая толчки каждой клеткой своего тела. Вся северная часть острова взмыла на столбе лавы. Основной кратер Ракаты раскололся до середины, оголив клокочущие недра. Огромные объемы морской воды, хлынувшей внутрь вулкана, мгновенно превратились в пар - и серия новых взрывов разнесла остатки кратера.
Я был совершенно оглушен ревом взрывов, ослеплен дымом, задыхался от ядовитых испарений и полностью одурел. Бежать было некуда и некогда. Сквозь дым я различил многометровый вал лавы, который быстро полз в мою сторону, словно полчища гигантских докрасна раскаленных гусениц. В моей голове не было ни единой мысли, кроме сознания близости дикой, неожиданной и неотвратимой смерти. Я _б_ы_л _у_в_е_р_е_н_. Я был уверен в том, во что верит мало кто из умирающих обычной смертью: я не только твердо знал о своей обреченности, но и мог считать секунды до того, как меня не станет. Я должен был умереть. И я умер.
Чудо произошло, собственно говоря, благодаря сотрясению почвы, вызванному взрывами. Вибрация разорвала жгуты, которыми были связаны бамбуковые стены моей хижины, согнула бамбуковые стебли и образовала вокруг меня что-то вроде тесной прочной клети, где я и лежал, заваленный утварью и всяким изломанным деревянным хламом. Затем колебания почвы выбросили изуродованную хижину в океан. Все это время я пребывал в глубоком обмороке, и происшедшее разъяснилось мне только позже, когда я, уже возродившись к новой жизни, пришел в себя и обнаружил, что плыву по океану в большой бамбуковой "корзинке", объятый ею почти со всех сторон, как новорожденный - околоплодным пузырем (такое случается изредка, отсюда и пошла поговорка "родиться в рубашке").
Кракатау больше не существовало. Голое место в океане. Лишь кое-где торчали темные каменные массы новых рифов. Небо было черно от дыма и пепла, гремел гром и сверкали молнии. Сущее светопреставление! Я болтался на волнах в своей бамбуковой колыбели в полубессознательном состоянии еще дней пять - или пять столетий! - прежде чем меня подобрало датско-голландское судно. Члены команды были в ярости от того, что взрыв вулкана задержал их в пути на целых три дня, и смотрели на меня волками, как будто это мое неосторожное обращение со спичками привело к катастрофе. Теперь вы знаете всю историю моей смерти и чудесного спасения. Таким вот образом я стал Молекулярным человеком.
Как вы сами понимаете, адски трудно организовать взрыв вулкана, или эпидемию чумы, или нападение мастодонта, когда есть нужда получить еще одного бессмертного. Но еще сложнее обеспечить итоговое выживание в рамках подобного рода катастрофы. Я хорошо напрактиковался и умею состряпать перспективу чудовищной смерти, но когда дело доходит до спасения моих клиентов, тут случаются осечки, как бы тщательно я ни готовился. Удалось сделать бессмертным только Секвойю, но и в этом случае, если говорить честно, кандидат в бессмертные был спасен скорее чудом, нежели моими стараниями.
Хриса всего так и корежит, когда я называю подобные вещи чудом. Мы с ним провели несколько месяцев в Мексифорнии. И когда я в десятый раз начал излагать свою теорию о происхождении Молекулярных людей (типичные недостатки обитателей вечности: склонность брюзжать и повторяться), он перебил меня:
- Ничего подобного! Чудеса - это существеннейший элемент божественного промысла. Чрез них Господь являет свой характер и свою волю. - Так-то оно так, Хрис, но ты мне скажи: на хрена мистеру Богу сохранять типа вроде меня для вечной жизни? С какой такой целью? Ладно, я продукт рационального мышления девятнадцатого века. Как тебе такая версия: происходит одномоментное совпадение физического события, вероятность которого ничтожна, и уникальных биохимических процессов? - Ты, Гинь, сущий Спиноза.
- У-у, вот это комплимент! Ты сам-то встречался со Спинозой? - Как-то, будучи в Амстердаме, купил у него очки.
- Ну и каким он был?
- Замечательный человек. Он первым наотрез отказался поклоняться Богу, который создан людьми по своему образу и подобию и больше похож на не очень расторопного слугу человечества. В семнадцатом веке это было мужественным поступком.
Тут как раз вошла с подносом моя служаночка. Мне она принесла коньяк, а Хрису - романейское вино, привычное для него с иерусалимских дней. На бойкой девчушке был классический наряд французской служанки времен крахмальных париков, как будто она выскочила из исторического фильма. Бог весть, где она откопала это платье. И эта резвушка имела наглость подмигнуть Хрису и сказать медовым голоском:
- Привет, котик. Какой у тебя ротик!
После чего она упорхнула, а Хрис вопросительно вытаращился на меня. - Эта вертихвостка - мешок с сюрпризами, - сказал я. - Никогда не знаешь, что выкинет. Испытывает мое терпение.
- Она говорит на двадцатке.
- Я научил.
- Она знает насчет нашей Команды?
- Пока нет.
- Что это за девчушка?
- Хотел бы сказать, что удочерил ее. Но скорее это она "упапила" меня. Не могу теперь отвязаться.
- Послушай, Гинь...
- Рассказать тебе всю ее историю?
- Разумеется.
- Ладно. Я был редактором журнала "Всячина" - он выходил на видеокассетах и распространялся бесплатно. Комиксы и реклама. И - хочешь верь, хочешь не верь - я получил письмо от читателя. В наш век получить письмо - письмо, написанное ручкой на бумаге! - это, сам понимаешь, дело неслыханное. Я настолько обалдел, что немедленно ответил. Если ты согласен подождать секундочку, я могу извлечь из компьютера всю эту переписку.
ТЕРМИНАЛ. ГОТОВ?
ГОТОВ. ВВЕДИТЕ НОМЕР ПРОГРАММЫ.
147
ЗАГРУЗКА ФАЙЛА "ФЕ".
ЗАГРУЗКА ЗАКОНЧЕНА. РАСПЕЧАТАТЬ?
ДА.
РАСПЕЧАТКА ЗАКОНЧЕНА.

Пулеметом затрещал принтер, и через несколько секунд я протянул Хрису распечатку той самой переписки - разумеется, на двадцатке, потому как я не хочу, чтобы посторонние совали нос в мой личный архив. Хотя изначально письма были на испангле, я их перевел.
Ридактору "Всячины".
Я хачу напесать заметку оп изтории меншинств в нашей стране. Про то как интейцы и сибирцы аткрыли Америку в 1492 гаду кагда проплыли на караблях из Расии. Калумб был врун.
С увашением
Фе-5 Тиатра Граумана, Мексифорния, США

Уважаемый мистер Граумана,
Спасибо за Ваше любопытное предложение,
К сожалению, предложенная Вами тема не укладывается в круг сюжетов, которым наш журнал уделяет свое внимание. Мы отдаем все пространство рекламе, комиксам, сексу и насилию.
С уважением, Редакция

Ридакции.
Ваш атвет никуда не гадица. Интейцев и искимосцев угнитали в Саидиненых Штатах как малые нароты с 1492 года. Вы их грабели и не увашали 320 лет. Стелали их грашданами втарово сорта. Гинирал Кастер палучил па заслугам.
Фе, Мексифорния

Дорогой мистер Фе,
Если из нынешнего 2080 года вычесть 1492, то, по нашим подсчетам, получится 588 лет. Если, согласно вашему мнению, индейцев и эскимосов третировали на протяжении 320 лет, то что же происходило в остальные 268 лет? Или вы хотите написать заметку именно об этом периоде? С уважением, Редакция

Ридакции.
Ваш атвет никуда не гадица. Вы не жилаете ничиво делат для изправленея нисправидливасти протиф интейцев, каторыи делало правитильство Саидиненых Штатав Америки и Мексики. А значит вы не держетесь правельных ценостей и наше БПО будит бароца с вами.
Фе, Мексифорния.

Дорогой мастер Фе,
Что такое БПО? Будет Плохо Очень? Или БесПардонное Общество? Так или иначе, нам ни с кем не хочется вступать в конфликт. С уважением, Редакция.

Вонючей и глупой ридакции.
БПО - это Барцы за Прабуждение Опчества. Мы займем вашу дуратскую ридакцию и выбрасим вас чирис акно на улицу. Мы будим настоясчей ридакцией навсигда. Принисем хлеп, арахесовое масло и ананасовое варение и будим спать на палу.
Фе.

Дорогой мистер Фе,
Не могли бы вы точнее сообщить, в какой конкретно день борцы за пробуждение общества возьмут приступом редакцию? Мы бы хотели знать заранее. Видите ли, наша редакция располагается на двадцатом этаже, и нам не хотелось бы покидать помещение через окно, как это делают иногда рассеянные профессора и некоторые очень умные и очень рассеянные студенты. С уважением, Редакция

Вы ваабражаите Барцы за Прабуждение Опчества придупридят вас зараниэ штопы вы позвали свиней палицейских и поступить с нами как фашисты. Мы нападем на вас когда ришим если вы не найдете на диалох тогда найдете вон чирис акно хотя бы вы были на 268 итаже.
Фе, преситент БПО

Дорогой господин президент,
Вот мы и обнаружили недостающие 268?
С уважением, Редакция

Акей. Вы праигнариравали димакратичиские працыдуры. Вы получите те што хотели. БПО поднимет на борьбу всех интейцев, искимосцев и все остальные меншинства.
БЕРЕГИТЕС!!!
На этом переписка заканчивалась.
Хрис таращился на меня с таким растерянным видом, что я не мог не расхохотаться.
- И в итоге к нам явилась девочка десяти лет. Агрессивная, как черт. Мы угостили ее бутербродами с арахисовым маслом и ананасовым вареньем, и она уплетала их с таким аппетитом и в таком количестве, что ей даже плохо стало. Я проводил ее домой. И с тех пор не могу от нее отвязаться. Она меня усыновила или упапила - называй это как хочешь. - Давно она у тебя?
- Три года.
- Разве у нее нет семьи?
- Родители были рады-радешеньки избавиться от нее. Ее предки - заурядные обыватели, и выходки девчонки ставили их в тупик. Ведь она, в сущности, ляпсус природы - егоза, бунтарик, чудачка. Своими силами освоила грамоту и чтение. В ней сидит бездна способностей. - А здесь она что делает?
- На побегушках.
- Гинь!
- Нет, упаси Господи! Она уже зрелый персик, но ей только тринадцать. Соплячка. Такие меня не интересуют. Тут не то, что ты думаешь, Хрис. Постыдился бы!
- И не подумаю извиняться. Знаю твою репутацию. Живешь только для того, чтобы срывать плоды удовольствия.
И это он говорит мне, изгнавшему из дома всех женщин во имя Посещений! Беда с этими убежденными реформаторами - они все вроде бы и замечательные ребята, но совершенно без чувства юмора. Благоуханная Песня гласит, что Конфуций был вроде Хриса - всегда серьезный, как чайник. А Шеба точно так же характеризует пророка Мухаммеда. Приятно послушать часок их замечательно глубокие истины, но потом так и тянет на свежий воздух - хочется посмеяться и похулиганить. Никто из нас не был знаком с Моисеем, однако держу пари: он был точно такой же зануда.
Именно Хрисов "серьез" довел его до беды, но мне жаловаться негоже, потому как именно благодаря тому случаю я в первый раз успешно пополнил нашу группу бессмертных.
Шла самая обычная кампания протеста студентов Юнион Карбид, нашего местного университета. Традиционная катавасия: митинги, ломка мебели, крик и ор, поджоги и убийства. Новым во всем этом была только причина протеста, и студенческие группы, почувствовав "свежак", за много месяцев записывались в очередь на погромы. Хрис заявил, что направляется в студгородок и попробует остановить безобразия. Он полностью поддерживал цели студентов, но решительно возражал против их методов добиваться своего.
- Ты просто не врубаешься, - сказал я ему. - Они обожают свои традиции - убивать и разрушать. Им плевать, за что убивать профессоров и полицейских и громить университетские строения. Они упоенно малюют транспаранты и кропают листовки, а потом показывают их на демонстрации, как эксгибиционисты - свое хозяйство случайным прохожим. У них оргазм, когда они убивают и крушат. Счастливы от возможности удовлетворить кровожадные инстинкты.
- Истребление Божьего творения есть попытка истребить самого Господа, - сказал Хрис с истинным негодованием в голосе.
- Возможно. Давай выясним, что они крушат сегодня. Эй, Фе! Фе вплыла в комнату - на сей раз в роли женщины-вамп. - Поцелуй меня, мой дурашка, - томно протянула она и мазнула меня по губам искусственной розой.
- Спустись на землю, - сказал я. - Какие новости со студенческого фронта?
Фе покорно наклонила головку и стала напряженно вслушиваться. - Что это она делает? - изумленно спросил Хрис.
- Старина, ты постоянно гостишь у членов Команды и до сих пор не в курсе того, что творится в окружающем мире. Стыдно! Мы живем в эпоху тотальной наркоманизации и жучкизации. Это мир наркотиков и подслушивающих устройств. Из каждых десяти новорожденных девяти еще в роддоме вживляют под череп жучок - мини-передатчик. Когда ребятки подрастут, за ними будут следить двадцать четыре часа в сутки. Так что воздух вокруг пронизан и иссечен тысячами и тысячами сигналов. А Фе - уникум. Она может воспринимать все эти сигналы голым ухом, без специальных устройств. Не спрашивай меня, каким образом. Просто такой вот вундеркинд, и баста. - Сегодня борются за права белого меньшинства, - сообщила Фе. - Ну вот, полюбуйся, - продолжил я. - Разве могут нормальные люди спалить университетскую библиотеку, протестуя против ущемления прав белых? Во всем мире остался едва ли миллион якобы чистокровных белых, да и те - помесь серых с буро-малиновыми.
- Подойди ко мне, дитя мое, - сказал Хрис.
Фе незамедлительно припопилась на его колени, обвила ручонками и одарила сладострастнейшим поцелуем. Он не оттолкнул ее, но так целомудренно и нежно обхватил мою девочку руками, чтобы ей было удобнее сидеть, что сценка из пошлой вдруг превратилась в подобие "Пьеты" [пьета - в изобразительном искусстве сцена оплакивания Христа Богоматерью] Микеланджело. Хрис мастер таких волшебных преобразований. - Ты употребляешь наркотики, душа моя?
- Нет. - Шалунья сердито покосилась на меня. - Он не позволяет. - А хотелось бы?
- Нет. Скучища. Все кругом на наркотиках.
- Отчего же ты сердишься на Гиня?
- Потому что он взял моду приказывать. Чтоб я делала, чего он хочет. Я теряю индивидуйность,
- Ты хочешь сказать - индивидуальность. Ну и почему же ты не уйдешь от него, раз он такой тиран?
- Потому что... - Тут эта егоза чуть не сверзилась на пол. Устроившись поудобнее на коленях Хриса, она договорила: - Потому что в один прекрасный день я буду вертеть им, как я хочу. Жду этого прекрасного дня.
- А у тебя, голубушка, есть жучок в голове? - вкрадчиво спросил Хрис. - Нет, - ответил я за нее. - Она родилась в сточной канаве и отродясь не бывала в больницах. Она чистая.
- А вот и не в канаве! Мое полное имя Фе-Пять Театра Граумана, потому что я родилась в пятом ряду в театре Граумана, - подчеркнуто гордо произнесла Фе.
- Господи, помилуй! Это почему же?
- Потому что моя семья живет в пятом ряду театра Граумана. Совсем рядом со сценой!
Хрис удивленно воззрился на меня.
- Она так пыжится от гордости - ее семейка сумела со временем перебраться с балкона в партер, - пояснил я.
Все это было выше его разумения, и он сдался, не стал выяснять дальше, просто поцеловал Фе и спустил ее со своих колен. Но прежде она нежно обняла его и на пару секунд повисла на нем. Ничего не попишешь. У этого парня есть-таки харизма!
Хрис спросил у Фе, начались ли беспорядки, и узнал, что чуть ли не половина полицейских занята прослушиваем сигналов от жучков в головах студентов, и копы жутко злятся. Им осточертел вялый митинг с повторением одного и того же. Один легавый предложил послать к студентам провокатора, дабы тот взбодрил их и спровоцировал на действительно впечатляющий погром - чтоб было на что поглядеть.
Тут Хрис, доброе сердце, конечно же, так и взвился и рванул из дома. У него были волосы ниже плеч и бородища, да и внешне он выглядел мужчиной за тридцать - сохранив тот молодой вид, в котором он превратился в Молекулярного человека. Но для студентов он уже "старпер", а для полиции - солидный обыватель. Поэтому я не боялся за Хриса, но все же двинул следом - так, на всякий случай. Студенты его вряд ли тронут, а вот полиция может, смеха ради, использовать подвернувшегося прохожего для раскрутки по-настоящему крутых беспорядков. А Хрис, надо заметить, способен на многое. Все мы помним, какой шорох он навел в иерусалимском храме, когда турнул оттуда торговцев.
В студенческом городке традиционный бардак был в разгаре: в ход шли ракеты и лазеры, не говоря о гранатах и петардах. Все горело и взрывалось, и народ был счастлив до опупения. Студенты плясали и горланили: - Раз, два, три, четыре, пять, я ежу ее опять!
Только они пели не "ежу", а другое слово.
- Шесть, семь, восемь, девять, десять, надо всех за хрен повесить! Только они пели не "хрен", а другое слово.
Тут их песенка спотыкалась, потому как арифметика теперь не входит в обязательный курс обучения, и они затягивали снова: "Раз, два, три..." Полицейские, как повелось, суетились с барьерами или, взявшись за руки, выстраивались в цепочки, чтобы куда-нибудь студентов не пустить и побыстрее начать драку. Они сговаривались, кому достанется честь арестовывать, чья очередь сегодня бить морды парням, а чья - насиловать самых смазливых телочек.
Блажной Хрис вперся в самую гущу событий.
Мне невольно подумалось: "Сейчас выдаст, как в тот раз на горе! [Имеется в виду Нагорная проповедь Иисуса Христа.] Эх, дурак я, что не захватил магнитофон!"
Однако случай распорядился так, что до проповеди дело не дошло. Двадцать воинствующих студентов навалились на ни в чем не повинный припаркованный у кромки тротуара аэромобиль. Они раскачали машину и опрокинули ее на бок. Разбили лопасти пропеллера, покорежили шасси и пытались с помощью кувалд оторвать кабину от рамы. Для удобства они хотели поставить аэромобиль на попа и снова стали раскачивать его. Но тяжелая машина стала опрокидываться не в том направлении. Прямо на замешкавшегося Хриса.
Я помчался к машине, которая упала на покореженное шасси. Вокруг нее стояла дюжина студентов - они были в ступоре, потому как полицейские пустили на них слезоточивый газ (как принято в наше время - с примесью ЛСД), и сукины дети вместо того, чтобы делать ноги - застыли, поглубже вдыхали газ и балдели. В меня тоже пальнули струей газа, но я был как сумасшедший - подскочил к проклятому аэромобилю и пытался в одиночку приподнять эту махину. Черта с два. Тут как из-под земли рядом выросли три дюжих копа и стали выкручивать мне руки.
- Помогите поднять машину! - прохрипел я, задыхаясь. - Там человека придавило.
Копы отпустили меня, и мы вчетвером налегли на аэромобиль. Никакого результата. И тут к нам подскочил долговязый меднокожий детина, скуластый, с глубоко посаженными глазами. Он подхватил машину за край рамы, крякнул и поднял ее, как детскую игрушку. Иисус Христос поднялся вместе с рамой - он был распят на обломках шасси. При таких вот обстоятельствах я и познакомился с первым человеком, которого я успешно превратил в бессмертного.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)