Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава 8

Когда живешь в Тулане, приходится вставать вместе с солнцем, наверное как и в любом другом месте, где искусственный свет еще только входит в повседневную жизнь. И первым, что и обнаружила рано утром, открыв глаза, была маленькая пухлая женщина в стеганом одеянии, которая суетливо расхаживала взад-вперед по комнате, открывая ставни, через которые в коммату хлынули лучи яркого, ослепляющего света; при этом она не переставая разговаривала, то ли со мной, то ли сама с собой, указывая на умывальник, где рядом со встроенной раковиной уже стоял кувшин с горячей водой, от которого поднимался пар. Я все еще терла глаза спросонья, стараясь придумать, что бы такого сказать поязвительнее, вроде - "Понятно, до дверных замков тут еще не додумались, но неужели у вас даже стучаться не принято?" - когда она вдруг просто взяла и вышла из комнаты, оставив меня в одиночестве и ворчливом расположении духа.
Я налила в раковину теплой воды, чтобы умыться. В принципе, в конце коридора существовала ванная комната, с огромным камином и углу и довольно помпезной ванной на постаменте, под балдахином и скатанными кверху пологами; но чтобы ее наполнить, требовался не один кувшин воды, и нужно было явно распорядиться заранее, чтобы слуги успели развести огонь и нагреть это сооружение.
Формально меня поселили в номер-люкс, если считать, что в нем имелась ванная - прямоугольный закуток размером не больше телефонной будки, с дыркой для трубы в обрамлении двух кафельных плиток в форме подошвы. В моем распоряжении также была туалетная бумага - невозможно гладкая и узкая; в конце концов я воспользовалась водой из раковины.
Завтрак мне принесла все та же пухлая горничная, и с того момента, как она вошла в комнату, рот у нее не закрывался ни на минуту; она со стуком расставила на столе тарелки и плошки, затем поклонилась и вышла; и даже пока она удалялась по коридору, я все время слышала ее голос. Я подумала, что это может быть как-то связано с религией - что-то вроде обета молчания, только наоборот.
На завтрак полагались жесткие блинчики и миска водянистой каши. Я попробовала немножко и того и другого - и сразу вспомнила вчерашний ужин, состоявший из нескольких блюд коричневатого цвета с одинаковым вкусом; как показал опыт моей прошлой поездки в Тулан, здешняя пища позволяет без особых усилий следить за фигурой и даже сбросить несколько фунтов буквально за пару дней.
- Ее величество королева будет рада с вами познакомиться. - Это очень приятно. - Я крепко ухватилась за кожаную петлю и больше ее не отпускала. Вообще в Тулане машины появились раньше, чем дороги, и в этом нет ничего удивительного. Точнее было бы сказать, появилась машина - "роллс-ройс" "серебряный призрак" 1919 года, приобретенный в Индии туланским королем, прадедом нынешнего принца. Отряды шерпов перенесли его через горы в разобранном виде, а на следующее лето в Тулане автомобиль собрали заново.
Однако тогдашний король, делая покупку, вероятно, упустил из виду одно обстоятельство: ездить было абсолютно негде. В те времена крупнейшая туланская магистраль представляла собой усеянную валунами тропу, которая спускалась вдоль крутого склона, изредка расширяясь настолько, чтобы двое тяжело нагруженных носильщиков или яков могли разойтись, не рискуя свалиться в пропасть; а главная улица в Туне имела вид неглубокой канавы, пролегавшей между беспорядочно раскиданными, разнокалиберными домами; по дну бежал ручей из сточных вод, а вдоль него тянулось множество более мелких тропинок.
А посему "роллс" пять лет кряду томился в саду перед королевским дворцом, где едва хватало места, чтобы описать на нем восьмерку; для этого требовалось лишь постоянно выворачивать руль до отказа и резво выполнять попороты. Веселая забава, часами занимавшая монарших отпрысков. Тем временем удалось проложить некое подобие дороги; она начиналась в долине, где располагалось большинство угодий, шла через Тун и дальше вверх по склону, до самой подошвы ледника, где, едва держась на камнях, подобно цепким моллюскам, прилепились наиболее значительные монастыри и старый дворец.
По этой самой дороге и именно в этой машине мы теперь и совершали свой путь. За рулем сидел Лангтун Хемблу, который вчера приветствовал меня на аэродроме, наскоро провел по городу, показал дворец и вверил заботам монахов в разноцветных одеждах.
- Вам нечего волноваться, - крикнул Лангтун.
- Насчет чего?
- Насчет встречи с ее величеством.
- Вы так считаете?
На самом деле я и не волновалась. Лангтун поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и ободряюще улыбнулся. Насколько я поняла, он носил титул дворецкого для особых поручений. Подозреваю, что он никогда не учился на курсах вождения. А ведь в одном только Туне было зарегистрировано еще по меньшей мере семнадцать единиц транспорта: машин, автобусов, фургонов и грузовиков, так что угодить в аварию ничего не стоило; эти средства передвижения попали сюда в период расцвета туланского автомобилизма, между летом 1989 года, когда Тун соединили с внешним миром постоянной (как предполагалось) автотрассой, и весной 1991-го, когда ее разрушила нескончаемая череда оползней и наводнений.
С тех пор дорог в королевстве стало больше, и теперь, за исключением глубокой зимы, когда все трассы были завалены снегом, и сезона дождей, практически смывавших все живое, можно было проехать от Туна вниз по долине через несколько более мелких городков, а потом вниз по течению реки Камалан до самого Сиккима; там, если погода позволяла, у автомобилиста даже был выбор: поехать налево, в сторону индийского Дарджилинга, или направо, к Лхасе и Тибету. Кроме того, сохранились еще остатки дороги от Туна назад, через горы; она опоясывала столицу и позволяла тем, кто проявлял настойчивость, преодолеть перевалы, отделявшие Тулан от Индии; но и в этом случае возникали неизбежные сложности, а именно - переправа вместе с машиной по канатной дороге через реку Хундэ.
"Роллс" дергался из стороны в сторону и прыгал вверх-вниз. Я с трудом удерживалась на сиденье. Крайне неуютно было ехать в машине без ремней безопасности, поскольку ручки и кожаные петли не давали даже мало-мальского ощущения надежности.
Перед поездкой я натянула на себя чуть ли не все, что имелось в моем багаже. Но все равно, меня несказанно радовала небольшая дровяная печурка в углу салона. Не иначе как это усовершенствование было делом рук местных умельцев: ребят из "Роллс-Ройса" хватил бы удар, но зато окна не замерзали от моего дыхания. Я решила, если доживу, подыскать себе во второй половине дня одежду потеплее.
Дорога, поднимавшаяся вверх, петляя среди столичных зданий, состояла из больших плоских валунов, заполнивших раздвоенное русло канавы-речки-улицы. Как объяснил Лангтун, в городе существовала только одна главная улица, поэтому решено было спланировать ее с таким расчетом, чтобы она захватывала наибольшее число важных зданий - этим и объяснялась ее безумная траектория: она вдруг поворачивала на сто восемьдесят градусов и спускалась вниз, чтобы, к примеру, не обойти министерство иностранных дел, консульства иностранных держав (то есть Индии и Пакистана), пользующийся известностью храм или любимую горожанами чайную.
Туланские здания - по крайней мере, нижние этажи - были в основном сложены из грубо отесанных глыб темного камня. Стены были не совсем вертикальные: постройки расширялись книзу, как будто начали подтаивать.
В большинстве своем дома были на вид старые, но ухоженные; многие щеголяли свежей двухцветной окраской, а некоторые гордо выставляли напоказ яркие настенные росписи и цветные фризы, изображающие картины индуистского мира духов, но в туланском варианте: несчастных грешников сажали на кол; их пожирали демоны и терзали хищные птицы; с ними, плотоядно оскалившись, извращенно совокуплялись яки-минотавры в роскошном убранстве; с них заживо сдирали кожу ухмыляющиеся драконы с грозными кинжалами в лапах - маркиз де Сад был бы в восторге.
Верхние этажи, построенные из дерева и выкрашенные в яркие, чистые цвета, прорезали крошечные окна и украшали полотнища хоругвей, которые змеились на ветру. Подпрыгивая, мы завернули за угол, и мотор с ревом потянул машину вверх по крутому склону. Прохожие лениво отходили или резво отскакивали на обочину - смотря с какого расстояния они заслышали грохот машины, скачущей по валунам.
- А ведь я сберег вашу книгу! - воскликнул Лангтун. - Вот, взгляните, пожалуйста. - Что за книга? - Я протянула руку к окошку в стеклянной перегородке и взяла маленькую потрепанную книжицу в мягкой двухцветной обложке. - Вы ее оставили в свой прошлый приезд.
- Да, помню.
На обложке стояло: "Путеводитель по Тулану". Я приобрела ее в аэропорту Дакки четыре года назад и, по смутным воспоминаниям, оставила в номере "Большого императорского отеля и чайного дома", некоего подобия потерявшей былой статус молодежной гостиницы, где я в тот раз останавливалась. Мне вспомнилось, как поразила меня тогда эта книга количеством типографских огрехов, фактических ошибок и опечаток. Как можно быстрее, не снимая перчаток, я нашла весьма сомнительную главу "Полезные слова и ворожения", посмотрела, как по-тулански будет "спасибо", и ответила:
- Хумталь.
- Гампо, - отозвался Лангтун, расплываясь в улыбке. Мне померещилось, что он вспомнил кого-то из знаменитых голливудских комиков, - не одного ли из братьев Маркс? - но, как выяснилось, это означало "не стоит благодарности".
Мы выбрались из города; сплошные головокружительные повороты, не утратив крутизны, сделались более редкими, теперь дорога петляла через равные расстояния, взбираясь невероятными зигзагами по крутому, усеянному валунами склону. Тут и там на обочине между домов виднелись высокие шесты, хоругви, приземистые храмы в форме колокола и тонкие деревянные ветряки, чьи лопасти были сплошь покрыты священными письменами. Дома были разбросаны неравномерно, крыши покрыты дерном; издалека их можно было принять за кучи камней. Местные жители спускались под гору, неся на спине какие-то небольшие, но тяжелые на вид тючки, из которых капала жидкость, или ковыляли наверх, сгибаясь под громадными вязанками хвороста или мешками с навозом; все останавливались, чтобы нам помахать, и я радостно им отвечала.
- Вы уже решили, как долго у нас пробудете, миз Тэлман? - прокричал мне Лангтун. - Точно не знаю. Скорее всего, пару дней.
- Только пару дней?
- Да.
- Вот незадача! В таком случае вы не увидитесь с принцем. - Неужели? Какая жалость. Но почему? Когда он возвращается? - По моим сведениям, не раньше чем через неделю.
- Ну, ничего не поделаешь.
- Я уверен, он очень расстроится.
- Охотно верю.
- Может быть, вы продлите свой визит?
- Вряд ли.
- Это очень грустно. Очевидно, он не сможет вернуться быстрее. Он уехал защищать наши интересы за рубежом. - Вот как?
- Да-да. Насколько я знаю с его слов, в ближайшем будущем нас ждет новый приток капиталов из-за границы. Это очень хорошо, правда? - Пожалуй.
- Он сейчас где-то во Франции - скорее всего, в Париже. Хочется верить, он не проиграется там в пух и прах. - Ваш принц увлекается азартными играми? - спросила я. В Блискрэге мне довелось наблюдать за его игрой в "блэкджек" - игрок из него был никудышный. - Нет-нет-нет, - воскликнул Лангтун, повернулся ко мне и, отпустив руль, замахал обеими руками для пущей убедительности. - Я просто пошутил. Принц любит развлечения, но никогда не теряет голову.
- Это прекрасно.
Я откинулась на сиденье. Что ж, по крайней мере, не деспот. Тем временем дорога устала делать сумасшедшие зигзаги, взбираясь по круче, и рискованно двинулась по кромке вертикального утеса, вдоль самого обрыва. Внизу, на дне стометровой глубины ущелья, лежала замерзшая река, похожая на гигантскую упавшую сосульку, разбившуюся вдребезги об острые черные камни.
Лангтун, по всей видимости, не заметил, что дорога из обычного крутого подъема превратилась в узкую кромку. Он пытался поймать мой взгляд в зеркале заднего вида. - Мы все надеемся, что в один прекрасный день принц привезет из Парижа какую-нибудь госпожу и снова женится. - Пока безрезультатно? - Я специально старалась смотреть в сторону, надеясь, что это заставит его сосредоточить внимание на узкой дороге, потому что вид пропасти не предвещал ничего хорошего.
- Абсолютно. Пару лет назад появилась одна принцесса из Бутана, к которой он был, как рассказывают, весьма неравнодушен, но она вышла замуж за американца, консультанта по налогам из Лос-Анджелеса.
- Практичная девушка.
- Я бы так не сказал. Ведь она могла стать королевой. - Хм, - только и ответила я, потирая багровый кончик своего носа, и полезла в книгу - искать, как по-тулански будет "обморожение". Старый дворец нависал прямо над глубоким, закованным во льды ущельем, всего лишь в миле от подножия ледника, и его желтовато-белые постройки с черными окнами, беспорядочно разбросанные по откосу, поддерживались снизу шестью толстенными бревнами угольного цвета, каждое размером с гигантский ствол секвойи. Все шесть упирались в один неровный выступ далеко внизу, так что целиком это изношенное сооружение напоминало горстку игральных кубиков из слоновой кости, зажатых в огромной черной руке.
Здесь жила вдовствующая королева, мать нынешнего принца. Но даже еще выше по склону, там, где блестящие нити горных троп начинали свои умопомрачительные зигзаги, на самом краю обрыва были раскиданы монастыри. По дороге нам встречались группы монахов в длинных одеяниях шафранного цвета; они останавливались и провожали глазами машину. Некоторые кланялись, и я кланялась им в ответ.
Наконец машина въехала в пределы дворца и остановилась в пыльном дворе; две маленькие камеристки в красочных алых одеждах встретили нас у дверей и повели в темные покои дворца, сквозь облака благовоний, к старому тронному залу.
- Вы не забудете говорить королеве "мэм" или "ваше величество"?" - шепотом напомнил мне по дороге Лангтун. - Не беспокойтесь.
У входа в зал сидел огромный пузатый китаец в камуфляжной серо-черно-белой форме и куртке из какого-то материала наподобие ячьей шерсти; он читал комикс. Заслышав наши шаги, он поднял глаза, затем осторожно встал, снял крохотные очки и положил раскрытый комикс на диван.
- Это Миу, - шепнул мне Лангтун, - камергер королевы. Очень преданный человек. Миу подошел к двустворчатой двери, загородив вход в королевскую опочивальню. Камеристки поклонились и заговорили с ним потулански, чуть медленнее обычного, указывая на меня. Он кивнул и открыл дверь.
Лангтун остался ждать меня вместе с камеристками. Я вошла внутрь, а Миу последовал за мной и остановился спиной к дверям. Я огляделась. До того момента я никак не могла поверить, что королева уже четверть века, со времени смерти мужа, не встает с постели - но нужно было видеть эту постель! Потолок громадной залы, посреди которой я стояла, был расписан под ночное небо. Вдоль двух длинных стен в ряд стояли исполинские фигуры скалящихся воинов высотой в два этажа. Они были покрыты листовым золотом, которое начало уже облупляться, открывая черное, как сажа, дерево, как будто плотная темная шкура пробивалась из-под тонких золотых доспехов. Легкие сквозняки, гулявшие по безбрежным просторам залы, шевелили нежные, как папиросная бумага, сверкающие листки позолоты, создавая странный, едва слышный шорох; казалось, кругом бегают сотни мышей и мнут лапками обертки от мелкого драже. Чистый дневной свет лился внутрь через остекленную стену, выходившую на террасу, откуда открывался вид вниз, на долину; солнечные зайчики отражались от шуршащих золотых пластинок и плясали по стенам тысячью осколков холодного пламени.
Посередине располагалось ложе - крашеное деревянное сооружение под балдахином, которое язык не поворачивался назвать кроватью. Оно было величиной с хороший дом. Чтобы только добраться до его основания, требовалось подняться по ступеням на постамент. Оттуда, сквозь роскошные бархатные портьеры, сквозь тяжелые парчовые драпировки еще несколько ступеней вели наверх, к самому ложу, а с балдахина, переплетаясь в сложном орнаменте, свисали шнуры и петли узорчатого шелка, как заросли вьющихся лиан.
Покрывало было под стать кровати. Широкий фиолетовый тканый покров тянулся, как Фудзияма, со всех углов и краев к своей самой высокой точке - королевской голове, которая торчала из отверстия в середине, бледная, обрамленная завитками седых волос, подобно снежной вершине. Судя по ее наклону, невозможно было определить, лежит королева, сидит или стоит, но там, внутри, явно можно было делать и то, и другое, и третье.
Как объяснил Лангтун, королева при желании могла бы покинуть пределы помещения. Все сооружение стояло на колесах, как тележка, и перемещалось по рельсам, которые вели к высокой и широкой двустворчатой двери в западной стене окон, а за ней находилась терраса с живописным видом на долину. Выкатывать эту громаду на террасу, видимо, входило в обязанности Миу. А там, если свернуть драпировки, можно было спокойно подышать свежим воздухом и позагорать.
Ни стульев, ни кресел поблизости не оказалось, поэтому я так и осталась стоять у подножия постамента. - Мисс Тэлман? - произнесла снежная голова, возвышавшаяся в метре надо мной. Голос у нее был тонкий и вместе с тем зычный. Вдовствующая королева свободно говорила по-английски, потому что это был ее родной язык. До 1949 года, то есть до замужества с покойным королем, ее звали достопочтенная леди Одри Илси.
- Миз Тэлман, если позволите, мэм.
- Что-что?
- Я предпочитаю обращение "миз", а не "мисс", ваше величество, - Вы замужем?
- Нет, мэм, не за...
- Тогда, я полагаю, вас следует называть "мисс".
- Суть в том, ваше величество, - начала я, ругая себя за то, что в который раз уцепилась за эту злосчастную тему: различие между "мисс" и "миз", - суть в том, что за последнее время в деловом общении произошли глубокие изменения. Многие женщины моего поколения выбрали для себя нейтральное обращение "миз", Как прямое соответствие обращению "мистер", чтобы не...
- Нечего читать мне лекции по новейшей истории, милочка! Я еще не выжила из ума. Представьте себе, я наслышана о феминизме. - О... Неужели? Мне казалось...
На правом склоне розовато-лиловой Фудзиямы, чуть пониже того места, где должно было находиться плечо вдовствующей королевы, началось какое-то шевеление, точь-в-точь вулканическая активность, готовая выплеснуться наружу.
После непродолжительного шебуршания и бормотания, сквозь вышитую прорезь в покрывале показалась сухонькая бледная ручка, сжимавшая свернутый журнал. - Представьте себе, мисс Тэлман, я умею читать, - сказала она мне. - Почта, конечно, идет сюда медленно, но рано или поздно доходит. Если я и отстаю от времени, то не более чем на месяц. - Вторая тонкая, бледная ручка появилась из-под покрывала и развернула журнал. - Вот, пожалуйста: "Кантри Лайф" запрошлый месяц. Впрочем, не думаю, чтобы вас интересовали подобные издания. У вас скорее американский выговор.
- Некоторые из моих знакомых американцев выписывают этот журнал, мэм, но я не принадлежу к их числу. - Так вы американка?
- Я родом из Британии, точнее, из Шотландии. У меня двойное британско-американское гражданство. - Ясно. Хотя на самом деле ничего не ясно. Мне трудно понять, каким образом можно быть гражданином сразу двух государств, кроме как в чисто юридическом смысле. - Руки с журналом снова исчезли под покрывалами. - Итак, кому вы храните верность?
- Верность, ваше величество?
- Именно так. Чему или кому вы храните верность - королеве или американскому флагу? Или вы - из этих сумасбродных шотландских националистов? - Скорее, я склоняюсь к интернационализму, мэм.
- Позвольте спросить, что же это значит?
- Это значит, что у меня нет закостенелых приверженностей. - Закостенелых? - недоуменно переспросила она и часто-часто заморгала. - В каком смысле? - Для меня важны не столько названия, сколько дела. Мне всегда казалось, что поддерживать свою страну, какие бы дела она ни творила, - это по меньшей мере печальное заблуждение.
- Ах, вам так казалось? Должна заметить, вы чрезвычайно уверены в себе, милочка. - Благодарю вас, мэм.
Я заметила, как у нее сузились глаза. Из недр ложа опять высунулась сухонькая ручка, на сей раз с очками, через которые королева принялась меня испытующе разглядывать.
- Подойдите ближе, - потребовала она. И после паузы добавила: - Сделайте милость. Я поднялась к основанию гигантского ложа. Мне в нос ударил сильный запах благовоний и нафталина. Дрожащие на стенах золотые листки отвлекали своим мерцанием. Королева вытащила белый носовой платочек и протерла стекла очков. - Вы ведь знакомы с моим сыном.
- Да, мэм.
- Что вы о нем думаете?
- Я думаю, таким сыном можно гордиться, ваше величество. Он обаятельный и... надежный человек. - Надежный? Ха! Вы либо ничего не смыслите, либо не хотите сказать правду. Как придворные лжецы. Они говорят только то, что, по их разумению, мне будет приятно услышать.
- Возможно, мэм, вы путаете ложь с вежливостью.
- Как вы сказали?
- Видите ли, ваше величество, я очень мало знаю вашего сына. Насколько я могу судить, он настоящий джентльмен. Вежлив, хорошо воспитан... ко всему прочему, он прекрасно танцует, легко и очень изящно. - Тут королева нахмурилась, и я решила не развивать эту тему. - Иногда он грустит, иногда проявляет внимание к женщинам, но ни в коем случае не навязчиво, не грубо. - Тут я припомнила, что говорил в машине Лангтун. - Судя по всему, он не расточителен - по-моему, очень важное качество для монарха, особенно когда он путешествует за границей. Наконец, - продолжила я, тщетно пытаясь закончить хоть чем-то позитивным, - создается впечатление, что он в полной мере ощущает бремя ответственности. На это старая королева только покачала головой, будто перечеркивая все, что я наговорила:
- Когда он намерен жениться? Вот что мне надо знать. - К сожалению, в этом вопросе я ничем не могу быть полезна, мэм. - В этом вопросе, милочка, мало кто может быть полезен. Вы представляете, как трудно в наше время найти принцессу? Или герцогиню? Да хотя бы просто наследницу знатного рода?
- Нет, ваше величество, не имею ни малейшего понятия. - Ну, конечно. Откуда простолюдинам это знать? Вы ведь из простой семьи, правильно я понимаю? - Должна признать, что своего нынешнего положения достигла исключительно благодаря собственным способностям и трудолюбию, так что вы, к сожалению, правы, ваше величество.
- Было бы чем кичиться, милочка.
- Кичиться - не в моем характере, мэм. Возможно, на меня подействовала высота. - Не смейте дерзить!
- Представить не могу, мэм, что на меня нашло.
- Вы - неучтивая и беззастенчивая особа.
- Смею уверить, ваше величество, у меня и в мыслях не было проявлять неучтивость. - Это что, преступление, если мать беспокоится о своем ребенке? - Ни в коем случае, мэм.
- По-моему, преступлением было бы как раз обратное. - Совершенно с вами согласна.
- Хм. Вы полагаете, он стоящая партия?
- Конечно, ваше величество. Вне всякого сомнения, он составит счастье какой-нибудь удачливой принцессы или наследницы знатного рода. - Все это банальные любезности, мисс Тэлман. Я их довольно наслушалась от своих придворных. Интересно, кто, за исключением Миу и двух маленьких камеристок в красном, мог входить в число придворных? Кроме них, во дворце, казалось, не было ни души. Я откашлялась и произнесла:
- Он же ваш сын, мэм. Даже если бы я думала, что он никогда не станет мало-мальски приличным мужем, я бы постаралась смягчить такую оценку. - Так выскажите же свое мнение в открыто!
- У него, судя по всему, жизнь сложится прекрасно, мэм. Если, конечно, он сделает правильный выбор. То же самое можно сказать о любом человеке. - Но он-то не любой!
- Все матери так говорят, мэм.
- Да! И это просто от переизбытка чувств! Материнский инстинкт - кажется, так это называется. Вы понимаете, что Сувиндер - наследник королевского трона? - Ваше величество, я не представляю, чем могу быть полезна. У меня нет семьи, и в ближайшее время я не собираюсь замуж, поэтому просто не думаю о таких вещах. К тому же я мало знаю вашего сына и еще меньше - современное положение дел в области королевских брачных союзов и не готова обсуждать эти вопросы.
- Хм. - Королева снова сняла очки. - Что вас сюда привело, мисс Тэлман? - Мне казалось, вы назначили мне аудиенцию, ваше величество. - Я имею в виду - в Тулан, идиотка! - Тут она вздохнула и на секунду прикрыла глаза. - Извините, мисс Тэлман. Мне не следовало вас так называть. Прошу меня простить. - Ничего страшного, мэм. Я приехала в Тулан, чтобы решить, стоит ли мне оставаться здесь на постоянную работу. - Ах да, вы - из числа тех деловых людей, о которых с таким восхищением отзывается мой сын. Скажите, кто вы на самом деле? Мафия? Я улыбнулась:
- Нет, мэм. Мы занимаемся коммерческой, а не криминальной деятельностью. - Мой сын рассказывал, что вы хотите вложить в нашу страну какую-то немыслимую сумму денег. Какая вам от этого выгода? - Мы хотели бы создать в Тулане своего рода базу, ваше величество, - начала я, стараясь особенно тщательно выбирать выражения. - Надеемся, у нас сложатся дружественные отношения с вашим народом и некоторые из нас смогут стать гражданами этой страны. Мы планируем, что наши инвестиции и нововведения помогут добиться общего роста торговли и расширения контактов с другими странами; мы также полагаем, что будет оправданно, если у нас появится возможность занимать некоторые дипломатические посты, чтобы мы могли представлять Тулан за рубежом.
- Скажите, а кто вас поддерживает: уж не эти ли проклятые китайцы? Я подумала о Миу, который неподвижно стоял на страже у дверей: интересно, понимает ли он по-английски? - Нет, мэм. У нас нет никакой поддержки в том смысле, который вы, как мне кажется, вкладываете в это слово. - Если уж на то пошло, подумала я, это мы вам собираемся предложить поддержку.
- Хм. Есть в этом какой-то сомнительный душок.
- Мы хотим, чтобы наши действия пошли на пользу Тулану, ваше величество. Те изменения в инфраструктуре, которые мы... - Дом, храм, скот, трон, - перебила вдовствующая королева и выпростала руку, чтобы погрозить мне пальцем. - Простите, мэм?
- Вы слышали. Вот что по-настоящему важно для этих людей. Только эти четыре вещи. И ничего больше. Другого им не нужно. - Но все-таки, может быть, современное водоснабжение, начальные школы, элементарная охрана здоровья... - Воды у них достаточно. От жажды еще никто не умер. И образования им тоже хватает. Помилуйте, нужен ли университетский диплом, чтобы всю жизнь ходить за плугом? Совершенно не нужен. Здоровье? К чему его охранять, если без него здесь и так не живут? Эта страна - не для слабых. Кроме того, рано или поздно мы все умрем, милочка. И лучше всего, если люди научатся трудиться в поте лица, утешаться верой и не задерживаться на этом свете. Цепляться за жизнь - это такая пошлость. Нынче все хотят урвать побольше. Однако не следует противиться своей участи, не следует продлевать мучения тем, кому лучше умереть. Вот так. Таково мое убеждение. О, не трудитесь скрывать свои чувства. Мне известно, что вы сейчас думаете. К вашему сведению, я ни разу не обращалась к врачам с тех пор, как решила не вставать с постели, и впредь, что бы ни случилось, не собираюсь прибегать к медицинской помощи. Вот уже четверть века я ожидаю смерти, мисс Тэлман. Я верю, что такова воля Господа, а потому не имею права торопить свою кончину, но когда почувствую ее приближение, сопротивляться не стану. Я кивнула:
- Это мужественная позиция, мэм. Надеюсь, окружающие отнесутся к ней с уважением. - Вы так считаете? - протянула она с подозрением. - Безо всяких "но"? - Но мне кажется, жители Тулана тоже должны иметь право выбора. - А что им выбирать? Телевизоры? Дешевые закусочные? Рабочие места на фабриках и в супермаркетах? Гарантированные оклады в офисах? Автомобили? Им только дай волю - они выберут все. Не успеете оглянуться - и у нас будет, как везде: гомосексуалисты, социалисты, проституция, СПИД, наркотики, хулиганство. По-вашему, это и есть прогресс, мисс Тэлман?
К этому времени даже я поняла, что продолжать разговор не имеет смысла. - Мне очень огорчительно, что вы придерживаетесь такого мнения, ваше величество, - ответила я. - Огорчительно? Это правда? Говорите начистоту.
- Это чистая правда.
Королева долго смотрела на меня сверху вниз. Потом кивнула. Еле заметно склонилась ко мне: - Старость - отвратительную штука, мисс Тэлман. Я уже вступила в эту мерзкая пору, но м нас она не минует. Уверена: вы считаете меня ужасающей ретроградкой; зато у меня есть одно утешение, которое вам будет недоступно: я без содрогания покину этот безумный, жестокий, грязный мир.
Она снова выпрямилась.
- Благодарю за визит. Я устала. Прощайте. Миу!
Я обернулась: толстяк-китаец беззвучно открывал мне дверь. Повернувшись к королеве, чтобы попрощаться, я увидела, что она уже лежит с закрытыми глазами и неестественно свешенной головой, как тряпичная кукла после ярмарочного представления. Напоследок я обвелa взглядом эти странные сверкающие покои, дрожащие золотые лепестки на черной плоти стен, а потом направилась к выходу.
Лангтун Хемблу еле поспевал за мной следом, когда я шагала к машине. - Вы так долго пробыли у королевы!
- Разве?
- О да. Вам оказана великая честь. Согласитесь, она просто сокровище! - Да, настоящий клад, - ответила я. А сама подумала: жаль, что не зарытый. В Тунском дворце, вернувшись в отведенную мне комнату, я не обнаружила своих вещей. Я замерла на пороге, озираясь по сторонам. Складная койка, задвинутая в нишу, была застлана. Пустой шкаф, где еще утром висел мой чехол для костюмов и весь дорожный гардероб, стоял с распахнутыми дверцами. Спутниковый телефон, компьютер, туалетные принадлежности - все это испарилось. Пустовал и ночной столик: хуже всего, что вместе со всем прочим исчезла и моя любимая обезьянка-нэцке.
У меня слегка помутилось в голове. Телефона нет, никакой другой связи нет. Из одежды - только то, что на мне. В карманах - портмоне и два блестящих диска. Кража? Мне казалось, здесь-то никто не запирает двери - в них даже не было замков. Однако в сравнении с годовым заработком туланца, телефон и лэптоп стоили огромных денег. Возможно, для кого-то искушение было слишком велико, а я оказалась слишком легкомысленной.
Или я до такой степени возмутила королеву-мать? Очевидно, это была мгновенная кара за мою дерзость. Я беспомощно обернулась и услышала вдалеке приближающийся голос. В конце коридора появилась неумолкающая горничная в стеганых одеждах: она подошла, взяла меня за руку и повела в другое крыло дворца, не прекращая тараторить.
Здесь двери запирались на замок. На полу лежал ковер. Чехол для костюмов висел в необъятном платяном шкафу. Рамы трехстворчатого окна были тщательно заклеены. Под окном обнаружилась батарея; ее трубы уходили вниз, исчезая в аккуратно прорезанных отверстиях. Кровать радовала своей шириной и нормальными подушками. Обезьянка-нэцке стояла на ночном столике, рядом с моим карманным фонариком. Компьютер и телефон лежали на небольшом письменном столе, над которым висело зеркало. Сквозь открытую дверь виднелась кафельная стена ванной комнаты с душем и (о чудо!) биде. При этом, заметьте, телевизору места не нашлось.
Маленькая горничная поклонилась и вышла, не прерывая своего монолога. Рядом с телефоном лежала визитная карточка. Наутро со мной хотел встретиться Джошуа Левитсен, почетный консул Соединенных Штатов: он предлагал вместе позавтракать в чайной "Божественный промысел" в восемь часов.
Я подошла к окну. Этажом выше, но вид тот же самый. В комнате было жарко; от батареи поднимался поток теплого воздуха. Я выключила ее и чуть-чуть приоткрыла тяжелую оконную раму.
В моей электронной почте обнаружилось жалобное послание от Дуайта Литтона, напоминавшее, что я обещала быть на бродвейской премьере его пьесы. Отвечать я не стала. Ну, как ты там?
А что, эта твоя фраза на всех девушек производит впечатление? Говорят, да. Точно не знаю. Ну, уж не на всех, Стивен. Как тебе нравится Шангри-Ла?
Супер.
Подумываешь остаться?
Об этом рано говорить. Сегодня видела королеву: колоритная личность. Потом расскажу; не поверишь. Во дворце меня переселили из спартанской, но экзотической спальни в другую комнату - такое ощущение, что всю обстановку целиком уволокли из стандартной гостиницы. А у тебя как дела?
Отлично. Разрабатываю планы реструктуризации для двух биохимических гигантов. Еще участвую (в основном, по эл. почте) в дискуссиях по радиоактивным осадкам. Дома сижу с киндерами: Эмма поехала к школьной подруге в Бостон... Эй! Кейт! Ты еще здесь?
Извини. Извини, что не отвечала. Комп глючит. Пришлось перезагрузиться. Я проснулась; опять стало тяжело дышать. Где это я? И где была прежде? Даже не помню, что тогда произошло: то ли услышала о себе что-то обидное, то ли с кем-то поссорилась, то ли больно ушиблась. Помню только, что побежала жаловаться миссис Тэлман - и нашла весьма сомнительное утешение.
Она меня обняла. Я рыдала у нее на груди. Наверное, блузка, на которую текли мои слезы, стоила целое состояние, но тогда я еще не красила ресницы, так что следы моей досады и злости очень скоро высохли, не оставив отметин.
Дело было в Веви, в том отеле, где всегда останавливалась миссис Тэлман, приезжая ко мне в Международную школу. Где-то в ночи раскинулось Женевское озеро; его гладь, усыпанная белыми точками, виднелась в лунном свете сквозь пелену холодного ливня, пришедшего с гор. Мне было лет четырнадцать-пятнадцать. Тот возраст, когда еще хочешь, чтобы кто-то тебя приголубил и утешил, но уже стесняешься и даже стыдишься этой слабости. От миссис Тэлман пахло теми же экзотическими духами, запах которых витал в ее машине шесть лет назад.
- Это же несправедливо!
- В жизни вообще не бывает справедливости, Катрин. - Вы всегда так говорите.
- Когда это перестанет быть правдой, я не буду так говорить. - Но должно же быть по справедливости!
- Конечно, должно.
- Тогда почему не бывает?
- А почему не все живут во дворцах, почему нужно ходить на работу? Почему нельзя все время веселиться и никогда не плакать? - Откуда я знаю! - ответила я с вызовом. (Мне было не привыкать защищаться словами) - Почему? Миссис Тэлман улыбнулась и протянула мне носовой платок. - Есть две школы мысли.
Я демонстративно закатила глаза. Не обращая на это внимания, она продолжала: - Одни говорят, что у нас вообще не может быть ни настоящей справедливости, ни правды, ни счастья, что мы обречены всю жизнь работать. Что мы грешники и поэтому ничего лучшего не заслуживаем. Однако если мы будем послушными, то сможем достичь абсолютного и вечного счастья, но только после смерти. Это одна точка зрения. Другая гласит: если хорошенько постараться, то можно приблизиться к достижению своей цели уже в этой жизни, пусть даже окончательные свершения ждут нас только после смерти... Мне по душе вторая точка зрения, хотя я допускаю, что могу ошибаться. Но пока, Катрин, ты должна понять: мир несправедлив, он не обязан тебя нежить и даже щадить; нельзя рассчитывать, что счастье само придет к тебе в руки; иногда мир будет казаться безумным и злым... Если по отношению к тебе или твоим близким кто-то проявит благосклонность, доброту, щедрость, любовь - цени это; радуйся всему хорошему, даже самой малости, и помни, что так будет не всегда. Благосклонность, доброта, щедрость и любовь встречаются очень редко; когда с ними соприкоснешься - не проходи мимо.
- Я просто не понимаю, почему люди вредничают.
- Катрин, ты же не святая - должна понимать.
- А я не понимаю!
- Хочешь сказать, что сама никогда не вредничала? Никого не дразнила, со всеми обращалась по-доброму, никогда не злорадствовала, если у тех, кто тебе не нравится, случались неудачи? Или ты мне сейчас скажешь, что тебе все нравятся?
- Но они первые начинают!
- У них, вероятно, есть на то причины. Ты - большая умница. А некоторые не любят умных - считают, что те слишком много о себе воображают. - А чем плохо быть умной? - возмутилась я.
- Человеку неумному всегда будет казаться, что умные задирают нос или хотят выставить его дураком. Это все равно что силачу хвалиться своей силой. - Мне-то что, силач он или слабак! Пусть хвалится, сколько влезет, мне-то какое дело? - Так ведь ты умная.
- Но это не!.. - на этот раз я не сказала "несправедливо". Скомкав платок, который дала мне миссис Тэлман, я опять прижалась щекой к ее груди. - Это неправильно, - всхлипнула я.
- С их точки зрения, это правильно. - Она баюкала меня и гладила по спине. - А остальное не имеет значения. В своих глазах люди почти всегда правы. Я нащупала ночной столик. Это Тулан, город Тун, королевский дворец. Найдя обезьянку, я повертела ее в пальцах. Во сне старая королева привиделась мне как нечто среднее между демонами-воинами, сторожившими ее опочивальню, и обезьянкой-нэцке, сторожившей мою постель. Откуда-то из подсознания выплыли образы сторожевых обезьян - наверно, почерпнутые из "Волшебника страны Оз", но весь сон был таким смутным и неясным, будто пришел из другого мира. Во сне меня заперли в темном, холодном дворце, высеченном в толще горы. Там было дымно; я спотыкалась и никак не могла найти королеву, а потом за мной началась погоня - по задымленным покоям дворца за мной гналось... нечто. Множество каких-то существ. Я слышала их шепот, но не могла разобрать ни единого слова, потому что кто-то вырвал у них половину зубов. Вырванные зубы, сложенные в маленькие мешочки, щелкали и гремели, создавая тревожный аккомпанемент шепелявым речам.
Я не знала, что это были за существа, но была уверена, что стоит им дотронуться до меня, одним своим прикосновением, своим потом они прожгут меня насквозь до костей, отравят своим ядом и превратят в свое подобие, в темного призрака, обреченного в муках скитаться по безлюдному дворцу.
Они бегали быстрее, но у меня было одно преимущество, своего рода дар или сверхъестественная сила: они не выдерживали моего взгляда. Поэтому мне приходилось бежать спиной вперед, задерживая их за поворотом, в предыдущем зале или коридоре. Бежать задом наперед получалось медленно, неудобно и страшно-я очень боялась, что они притаились сзади, выжидая, когда я сама попаду им в лапы. Мне приходилось постоянно оглядываться через плечо, и тогда преследователи получали возможность подобраться ближе. Я все кричала: "Это несправедливо! Это несправедливо! Это несправедливо!" - а в темных безмолвных коридорах эхом отдавался звук моих торопливых шагов.
Сон окончился ничем: они не сумели меня догнать, а я не сумела выбраться из дворца. Открыв глаза, я вспомнила нашу встречу с королевой и слова миссис Тэлман, и захотела дотронуться до обезьянки, моей хранительницы, просто чтобы ощутить ее неизменное присутствие, неодушевленность, постоянство, неспособность к злобе и любви; несмотря ни на что, она всегда была близка ко мне и близко от меня, ободряла своей привычностью, вселяла иллюзорную уверенность - только лишь потому, что так долго существовала вместе со мной.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)