Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


***

...С большим спортом Надежда рассталась после травмы ноги и, подлечившись, начала работать в школе милиции: обзорный курс восточных единоборств. Боялась, что не возьмут, потому что женщина, однако на это как бы не обратили внимания; мастеров такого уровня, как Надежда, с черным поясом, готовых идти на преподавательскую работу, было еще поискать! Она не опасалась, что "учащиеся" начнут приставать - пусть только попробуют, она их живо на место задвинет! Прошло немало времени, прежде чем поняла: не пробуют не потому, что боятся. Это просто и в голову никому не приходит! Ну что ж, за силу надо было чем-то платить... Надежда платила одиночеством и считала, что цена не так уж велика.
И вот пришла телеграмма. Телеграмма о смерти матери. Надежда сделала все, чтобы добраться до Новогрудкова как можно скорее. Самолет из Нижнего в Минск летал только раз в неделю - она поехала через Москву, и путь занял всего полтора суток.
Какая добрая душа взяла на себя труд известить ее? Больше ничего, ничегошеньки для похорон сделано не было, ни соседи, ни сельсовет палец о палец не ударили.
Умершая так и лежала в погребе, и когда Надежда ее увидела, она стала более снисходительной к односельчанам. Кому охота возиться и после смерти со скандальной, пропившейся насквозь бродяжкой?
Впрочем, после приезда Надежды все пошло как положено, и мать уже к вечеру схоронили. Не по правилам, конечно, но уж больно жарким выдался тот май!
Поминали на лужайке перед домом. Постепенно, как это часто бывает на деревенских поминках, особенно когда смерть никого особенно не огорчила, перепились крепко, стали орать песни.
Надежда едва пригубливала стаканчик с самогоном - гадость редкая, а запаха вовсе нет, вот страно - с трудом заставляла себя есть. На столе стояли "летучие мыши", горели уличные фонари, в которые по такому случаю ввинтили лампочки. Словом, было достаточно светло, чтобы все собравшиеся могли видеть Надежду, а Надежда - всех собравшихся. На нее пялились откровенно - ну что ж, она стала столь же откровенно разглядывать каждое лицо: кого-то видела впервые, кого-то узнавала. Бывшие одноклассники показались ей постаревшими, заморенными, их дети - противными. Директор шкоды и библиотекарша - два лица, на которые она смотрела с удовольствием, - ушли с поминок рано, отговорившись усталостью и возрастом. Пьяненькие бабы затянули "Позарастали стежки-дорожки". И тогда с дальнего конца стола подошли и сели рядом с Надеждою три мужика.
- Слышь, тетка, - сказал один из них, мелкий, как пацан, и наиболее моложавый. - Дом продавать думаешь, нет?
- Сопли утри, племянничек, - по-свойски посоветовала ему Надежда. - Ты, что ль, покупатель?
- Да нет, вон он, Игорешка, - мелкий указал на своего соседа, и Надежда невольно взглянула на того внимательнее. Да так и ахнула! Некогда ярко-голубые глаза выцвели чуть не в белизну, редкие белобрысые пряди едва прикрывали голову там, где некогда вились льняные кудри, а все-таки что-то прежнее - почти по-девичьи капризное - осталось в линии маленького, изящного рта. И Надежда вдруг Узнала его, некогда первого красавца и в школе, и на селе. Господи, сколько девчонок по нему сохло! Только не она. Нет, не она. - Игорешка? - переспросила недоверчиво. -Ты, что ли? Игорь?! - Ну, узнала наконец? - усмехнулся тот, показав гнилые зубы. - Мы так и думали, что ты нас узнаешь!
- А чего ж? Старые, можно сказать, друзья! - послышался тяжелый голос, и из сумерек выдвинулась какая-то бесформенная глыба, прижимающая руку к правому боку.
Несмотря на раздавшуюся фигуру, выпирающее брюхо и оплывшие черты, Матвея она узнала сразу. Когда-то ей от него проходу не было! И сколько же слез украдкой пролила она из-за этих грязных лап, хватающих прилюдно за грудь, норовивших задрать юбку! Но никогда никто не видел ее слез, ее страха. За это он ее и ненавидел. А может быть, просто за то, что всегда был ниже ее ростом? Дружки его тоже не отличались статью. А вот Надежда отличалась от всех зачуханных новогрудковских девчонок! Прежде всего тем, что нипочем не желала унижаться перед Матвеем и прочими. Оттого и уехала из деревни сразу после школы, не появившись здесь ни разу за десять лет. "Вот и наказал вас Господь", - спокойно подумала Надежда, словно делом своих рук, любуясь поистине кошмарными изменениями, происшедшими с ее обидчиками. А ведь им далеко еще до тридцати! Старики, измордованные жизнью, стояли перед Надеждой, и она с особенной силой ощутила свою молодость, и стать, и модный, дорогой, хоть и прилично-скромный костюм, и пышные каштановые кудри - ничуть не хуже той косы-красы, которую она носила в школе. А эти, эти-то...
Более-менее удержался на краю гибельной пропасти только Кешка - тот самый, мелкорослый, первым заговоривший с Надеждой. Его кожа была гладкой, черты четкие, волосы подстрижены ежиком, зубы целы. И глаза - темно-карие, яркие - выглядят молодо. Вот только сам взгляд... такая в нем усталость... - Узнала, недотрога? - глухо пророкотал Матвей, и она кивнула: - С трудом.
- Да, - пожевав губами, молвил тот. - Время - оно, знаешь... А тут жизнь такая, что... и в рот, и в зад без отдыху.
Непристойное слово он произнес легко, привычно, и тут же сопроводил его цветистым шлейфом отборной матерщины.
Надежда и бровью не повела: все-таки будущие менты в выражениях тоже не стесняются, кое-какая закалка у нее уже была, к тому же за поминальным столом успела понять, что если местные мужики знают три слова, то два из них - матерные.
- Так что там насчет дома? - холодно спросила она. - У тебя хоть есть на что его купить или в штанах одни прорехи? Либо кошель к боку прижимаешь? Матвей вяло шлепнул губами от злости, а Надежда про себя улыбнулась. Она сразу поняла, что у Матвея патологически увеличена печень - он пил, конечно, люто! - и реплика про кошель была еще одной маленькой местью. Впрочем, Матвей это проглотил. А поскольку Надежда была только рада избавиться от обременительного наследства, они тут же, за столом, наскоро обсудили сумму - смехотворную, на взгляд Надежды, однако почти неподъемную для Матвея - и разошлись, уже не меряя друг дружку ненавидящими взглядами, а как деловые люди.
Почти как партнеры.
Весь следующий день Надежда провела в сельсовете, оформляя необходимые документы. По счастью, на ее имя была оформлена дарственная, не то жди полгода, пока вступишь в права наследства! Тут же толокся и Матвей, прижимавший правой рукой печень, а левой - все-таки кошель: он хотел поскорее заплатить за дом и участок. Рядом, подозрительно поглядывая на Надежду, вилась его жена: тоже из бывших одноклассниц, замученная, худая. У Матвея было пятеро детей, эта Галька работала дояркой... измаешься тут! Наконец Надежда получила деньги, махнула на прощание Гальке - и ушла собирать вещи, чтобы послезавтра, как отбудут девять дней, сразу ехать на станцию. Задерживаться в доме Матвея у нее не было ни малейшей охоты! Но к вечеру троица ее бывших врагов постучала в дверь. - Чего надо? - неласково буркнула Надежда, став на пороге в криво застегнутом халатике: она уже собралась спать.
- Хочешь не хочешь, а это как-то не по-людски, - прогудел Матвей, держа на вытянутой руке четверть с мутно блестевшей жидкостью. - Не обмыли дом, ну куда такое дело годится?
- Я не пью, - предупредила Надежда. - Так что не по адресу. - Зато мы пьем! - заржал было Игорь, но тут же, досадливо двинув его худеньким плечиком, вперед вышел Кешка.
- Надя, ты что? - спросил он тихо и так взволнованно, что Надежда почему-то растерялась. - До меня вот сейчас только дошло - ты на нас злишься, что ли? Елы-палы... - Он схватился за голову. - Да ты что, Надя? - В глазах его, влажных, помолодевших, пылала чистая юношеская обида. - За что, главное?
Мы Богом знаешь какие битые? Вроде старики, тебе не в масть: ты вон какая ягодка-малинка, а окажись тут в мае восемьдесят пятого, когда нас тем "животворным облаком накрыло", - я б еще на тебя посмотрел! Конечно, Кешка бил на жалость, это ясно. Радиация радиацией, однако запойного алкаша от просто больного человека Надежда за сто шагов могла отличить. Однако стыдно сделалось собачиться после этих покаянных слов: "Мы богом битые". Правда ведь, она и сама о том думала... - Ладно, заходите. Посидим. Только еще раз предупреждаю: не пью! - А и не пей! - отозвался Матвей. - Моя Галька для тебя вон морсу наварила, брусничного. Морс-то будешь?
Надежда глотнула. Морс был хорош. Она растрогалась: нарочно для нее наварили, это надо же! Похоже, мужики и впрямь пришли мириться. Ну и пусть их.
Прощать Надежда никого не собиралась, но провозглашать это во всеуслышание не хотела.
У нее почти не было еды, однако мужики почти все принесли с собой: вареную бульбочку, соленые огурцы, сало, капусту, сели, сдвинули стаканы: за что? За покупку, надо полагать? Выпили. Потом за Надежду, чтоб не держала на сердце зла. Спохватившись, помянули, не чокаясь, и Зинаиду. Потом выпили за всех трех приятелей, дружба которых - не разлей вода! "Не разлей водка, - подумала Надежда, исподтишка разглядывая бывших одноклассников. - Как бы не начали приставать по старой памяти". Ее передернуло. Теперь она себя ругательски ругала, что впустила в дом этих бомжеватых мужиков. Главное, они ведь прекрасно понимают, о чем она думает. Неудобно получается!
Чтобы сгладить неловкость. Надежда осушила уже третий стакан морса, наслаждаясь медово-мятным послевкусием. Как это Галька его варит, интересно?
Надо бы спросить.
- Слышишь, Матвей, - повернула она голову. - Ты не знаешь... И осеклась: с каким жадным, плотоядным любопытством смотрели на нее эти трое! Вдруг лица их задрожали... отплыли, разнеслись куда-то по углам избы, а потом - багрово-синие, страшные, неразличимые - снова собрались в кучу и надвинулись на Надежду.
"Они пришли убить меня и забрать деньги, - мелькнула мысль. - Дураки, их же сразу вычислят..." И все стемнело в ее сознании.
Именно деньги были первым, что увидела Надежда, когда снова открыла глаза.
Ей мешало что-то цветастое, накрывшее веки. Надежда подняла руку, тупо удивившись, как трудно ей это далось, и сняла помеху. Та бумажно зашуршала в негнущихся пальцах. Это и была бумажка - пятидесятирублевка. Надежда, стараясь не шевелиться - все тело у нее почему-то жутко болело, - разглядывала красный смазанный след на уголке купюры. "Как нарочно, - вяло подумала она. - Кровавый отпечаток пальца. Плохой детектив. Однако что же это со мной?"
Было такое впечатление, что ее жестоко избили. Почему-то особенно болели бедра и ноги. Кое-как, переваливаясь с боку на бок и помогая непослушными руками, Надежда попыталась сесть - и не сдержала болезненного стона. Но он тотчас замер на губах, когда она увидела, что вся засыпана деньгами: мятыми, неновыми пятидесятирублевками и десятками. Такими с нею рассчитывался Матвей. Надежда еще обратила внимание, что пачки все либо розовые, либо зеленые. Теперь, кажется, все пять тысяч, которые она получила за дом, были небрежно раскиданы вокруг: смятые, растоптанные. На некоторых краснели пятна крови.
"Ничего не понимают, - растерянно подумала Надежда, одной дрожащей рукой упираясь в пол, а другой неуклюже обирая с себя бумажки. Через какое-то время она с изумлением обнаружила, что складывает деньги по пачкам: десятки к десяткам, полсотни к полсотням. В голове словно тесто месили: там что-то чавкало, тяжело переваливаясь с места на место. И до чего тянуло опять опрокинуться на спину, уснуть...
Но что-то было плохое в этой боли, В этой вялости. Очень плохое, поэтому Надежда не далась слабости, а изо всей силы вдруг впилась зубами в нижнюю губу.
Она чуть не закричала в голос, потому что губа уже была искусана, и она угодила зубами в лопнувшую ранку. Однако испытанное средство помогло: эта новая боль отрезвила затуманенное сознание, У Надежды прояснилось в глазах. Она посмотрела на свое тело, вниз, - и опрокинулась на спину. Печь, стол, занавеска в углу пошли-поплыли, все ускоряя кружение, и Надежда принуждена была закрыть глаза. Но и сквозь разноцветные круги, чередующиеся с черными пятнами, она видела свою голую грудь и живот. На теле живого места не было - сплошной синяк. А на бедрах засохли пятна крови. И так болело, так все болело внутри, в женском, тайном месте... Надежда закрыла глаза и принялась собирать расползшуюся по телу боль. Она представила себя одной огромной ладонью, которая стискивает обрывки огненно-красных ниточек, сматывает их в клубок, а потом, сжимаясь в кулак, давит клубок, пока от него не остается одно едва сочащееся болевыми импульсами пятнышко.
Ну вот. Надежда рывком, в прыжке, поднялась с пола - и тут же повалилась снова. Но не боль сшибла с ног: в окне мелькнуло чье-то лицо. Надежда пошарила вокруг, но не нашла, чем прикрыться, и отползла под стол. У нее было несколько секунд, пока глаза того, кто приник к стеклу, привыкнут к темноте. К тому же стол стоял под самым окном, и через трещину в стекле Надежда могла слышать каждый звук.
- Видно? Нет? - Голос женский.
- Ни хрена не видно! - Еще один женский. - Может, она же подалась видселя?
- Ты шо? Я с белого дня глаз с крыльца не свожу. Дрыхнет еще. Эти-то небось уходили ее до полусмерти! - возразил первый голос. - Ладно, пошли пока.
Выползет ведь рано или поздно!
Хлопнула калитка: бабы ушли, однако Надежда по-прежнему лежала тихо. Она вдруг поняла, что и зачем было с ней сделано. Ее хотели унизить, растоптать. Она должна была рухнуть в предназначенную ей зловонную лужу и не подняться. Может быть, об этом Матвей, Игорь и Кешка мечтали еще с того времени, когда Надя проходила мимо них, будто не видя. И все эти годы ненависть искала выхода. Таилась в глубинах их прогнивших душонок, будто черная гадюка под колодиной. И наконец выметнулась на волю, брызжа накопленным ядом.
Можно не сомневаться: они вволю наигрались, натешились, эти дружки-неразлучники. А теперь предстоит потешиться деревне;. Почти вымершей от голода в двадцатые. Почти выгоревшей дотла в сорок втором. Замордованной райкомами, облученной Чернобылем, запытанной перестройками. Смертельно уставшей от бесчеловечной жизни. Ненавидящей всякого чужого. Ненавидящей тех, кто смел высунуть голову из этого туманного болота. Надежда была чужая. И она вырвалась из болота!
"Да? - глумливо сказала деревня. - Не бывать тому!"
Она вспомнила до жути страшный американский фильм "Гонки с дьяволом". О двух семейных парах которые заехали на своем трейлере в какую-то провинциальную глушь, чая отдыха, но случайно оказались свидетелями жертвоприношения сатане - и принуждены были бежать, спасая свою жизнь. Они скитались по округе, однако преследователи непонятным образом снова и снова нападали на их след и наконец взяли в кольцо. Уже на пороге смерти поняли несчастные путешественники, что каждый, к кому они обращались за помощью, начиная с самого шерифа, был членом этой самой секты сатанистов, так что все попытки спастись были заранее обречены на неудачу. Такой сектой сейчас виделась Надежде ее родная деревня. Это как же надо ненавидеть ее, чтобы не тронуть ни червонца! "Упэртые сэлюки" деньги дороже жизни чтят! Но не дороже многолетней ненависти и отмщения. А, впрочем, они не дураки, эти трое. Знали: за ограбление точно будут искать и посадят. А вот за изнасилование... поди докажи, что оно было! Надежда не сомневалась: если заявит сейчас о насилии, обречет себя на лютый позор. Полсотни свидетелей подтвердят, что весь вечер и ночь глаз не сводили с Матвея, Игоря и Кешки, которые, конечно же, были за тридевять земель от Новогрудкова. И чем больше будет метаться Надежда со своими попытками добиться справедливости, тем большее наслаждение получат и три негодяя, и их бабы, согласные стерпеть измену мужей, лишь бы только затоптать не в меру возомнившую о себе Надьку, и досужие соседи... О, этой истории им надолго хватит! Нет. Не хватит. Не дождутся. Много чести! Надежда вылезла из-под стола и, завесив окно, растопила печь. Поставила греть воду, а сама взялась за уборку. Для растопки, кстати сказать, использовала она всю шуршащую, рассыпающуюся гору червончиков и полусотенок - ни одной бумажки не оставила. Ну что ж, не она первая. В любимом фильме "Идиот" сумасшедшая красавица Настасья Филипповна тоже пыталась протопить камин какой-то несусветной суммою, чуть ли не "лимоном" - в соответствующем по времени, понятное дело, денежном эквиваленте. Ей, правда, духу не хватило довести дело до конца, когда Ганя Иволгин об пол брякнулся. Ну а здесь, в полутемной избе, озаряемой сполохами пламени, брякаться в обморок некому, кроме самой Надежды. Но огненная, пульсирующая боль была накрепко стиснута в кулаке - не вырваться.
Ничего. Она выдержит. Завтра вечером - поезд. С утра - девятины по матери. Она выдержит.
Вымыла пол. Клочья своего изорванного, окровавленного белья - в печку. Обрывки халата в красных пятнах - туда же. Спасибо, посуду мыть не пришлось: хитромудрые насильники все убрали со стола. "Может, и стены, и ручки дверей спиртом протерли, чтоб отпечатков пальцев не оставить?" - усмехнулась она, взгромоздившись в корыто, наполненное теплой водой, - и едва не закричала в голос, с такой стремительностью и яростью вырвалась из узды и вцепилась в тело боль. Впилась, Вгрызлась тысячью зубов! И все там, в прежде никем и никогда не тронутом местечке...
Это были тяжелые минуты, но и они прошли, и слезы Надежды, и кровь, и слизь удовлетворенных негодяев - все растворилось в семи водах, которыми она омылась. Высушила волосы, причесалась, подкрасилась. Надела джинсы, пуловер под горлышко. Главное, чтоб не видно было кровоподтеков. На часах полдень. Вот и хорошо. Сейчас все мужики с ремонтной станции на обед пойдут. Для ее замысла чем больше народу, тем лучше.
Постояла, зажмурясь, перед дверью, вбирая в себя свою силу. И выскочила на крыльцо, напевая:
- Соединяет берега крутой паромщик! Ей повезло. Возле Матвеева подворья толклась кучка мужиков и баб. В центре, оживленно жестикулируя, трещала Галька.
Бабы прыскали в кулаки, отворачивались. Мужики ржали от пуза. И вдруг все окаменели. Надежда поняла: увидели ее.
- Галь, привет! - оживленно выкрикнула Надежда. - Я к тебе. Помнишь, ты обещала помочь с обедом на девять дней? Я продукты приготовила, ты блинов напечешь? А то я ведь так и не научилась. И еще - морсу навари своего брусничного. У тебя просто обалденный морс!
Обалденный, это точно. Запросто от него обалдеть можно. Всерьез и надолго...
Галька побелела. И тут статисты начали выходить из ступора. - А где Матюха? - фальшивым голосом подал кто-то реплику. - Мы с ним сговорились...
- Как где? - вскинула брови Галька. - Да ведь они с Игорем и Кешей сразу из сельсовета, как мы рассчитались, подались на заимку к дяде Пане. - А... это... - проблеял "статист" и заткнулся коротким, озадаченным: - Да!
Надежда мысленно кивнула: конечно, так и есть, алиби состряпано. Теперь все аж приплясывают, так ждут, когда же она начнет причитать и требовать расплаты. А не дождетесь, землячки!
А потом Надежда сидела за поминальным столом с приличной миною - и мечтала: вот бы появилась эта троица... Она бы прикончила их сразу. Есть такой удар, есть в системе у-шу! Нет, спохватилась тут же, тогда все поняли бы, что одолели-таки Надьку эти друзья. Делать из них национальных героев не было ни малейшего желания. И позднее, когда она уже отряхнула со своих стоп прах и Новогрудкова, и всей Белой Руси, и вновь вернулась в дорогую и любимую школу милиции, что на площади Горького в городе Нижнем Новгороде, еще долго тешила она свое израненное самолюбие воображаемым зрелищем вытянутых физиономий Матвея, Игоря и Кешки. Да, это доставляло ей немалое удовольствие... аж в течение четырех месяцев!
А потом выяснилось, что она беременна.
Месячный цикл у Надежды был не правильный с самого начала, а занятия тяжелым, совсем не женским спортом его вовсе сбили. Сыграло свою роль и затянувшееся девство, так что задержка в три месяца была для нее если не нормой, то и не причиной для тревоги. Странно другое. Ей даже в голову не приходило, что та пагубная ночь может оставить след в ее теле. Все там было изорвано, измучено - Надежда скорее поверила бы, что больше никогда не сможет иметь детей. Да и на что они вообще были ей нужны?! Вот теперь и предстояло выяснить - на что.
Всегда такая скорая, быстро принимавшая решения и столь же быстро их осуществлявшая, она растерялась до того, что не вдруг смогла уверовать в свою беду. Ходила от одного гинеколога к другому, уповая на чудо, но ответ получала один: делать нечего, кроме как рожать, потому что время для аборта уже упущено.
Она не могла пойти к врачу из школы милиции. Если бы диагноз подтвердился, в потенциальные отцы записали бы всех преподавателей и курсантов - враз и поочередно! А их было всего трое. Трое негодяев! Ах, как она кляла себя теперь за глупую гордость, застившую ей глаза! Воистину, кого боги хотят погубить, того лишают разума. Почему, ну почему она не свершила над обидчиками самосуд? Почему не нагрянула ночью на заимку дяди Пани? Она могла их вообще прикончить - и ни тени подозрения не пало бы на нее: все-таки работала в милиции, кое-чему научилась! Но по собственной же дурости...
Не счесть, сколько мучительных смертей и невыносимых пыток было измыслено ею для ненавистной троицы. Не счесть, сколько раз останавливала она себя на пути к кассам Аэрофлота. Иногда так хотелось убить, что Надежда просыпалась среди ночи в своей девичье-холостяцкой квартирке и в ярости рвала простыни, чтобы дать хоть какой-то выход ненависти, грозившей ее удушить. Не счесть... Но все это сейчас было второстепенно, неважно. Ненависть, месть - это можно отложить на потом. Главное сейчас - избавиться от ребенка. Ну нет, таким словом она существо, поселившееся внутри ее, не называла! Тварь, ублюдок, сволочь, нечисть, а чаще всего не было никаких конкретных определений: она просто ощущала прожорливое нечто, сосущее из нее все жизненные соки. Вспоминался фильм "Чужой", от которого все нервы Надежды были перекручены. Вот так же она чувствовала себя сейчас. И ничего, ничего не могла поделать со своими страхами: вдруг нечто вызреет - и внезапно вырвется изо рта выносившей его женщины, прорвет ей грудь, живот, выставит трехглавое, облепленное слизью тулово, заговорит на три голоса, и один будет - тяжелый, негнущийся, будто у Матвея, второй - вкрадчивый, заливистый, как у красавчика Игоря, третий - захлебывающаяся скороговорка записного балагура Кешки. Она неотвязно слышала эти голоса - какими они были в детстве. Так же заговорит и тварь...
И чего только она не делала, чтобы искоренить эту сволочь! Она пила хину - глохла, тряслась от ознобной тошноты, но глотала - день, другой, третий... Она часами сидела в горячей ванне. Она открывалась на занятиях с курсантами для ударов в живот. Все было напрасно, и в один из дней ей пришлось признать страшную истину: хочешь не хочешь, а надо или убить себя, или родить. И тогда Надежда пошла в библиотеку, попросила подшивки всех местных газет за последний год и принялась читать объявления о частных клиниках. Два названия мелькали особенно назойливо - их Надежда отвергла сразу. Третье - "Эмине" - понравилось ей звучностью и загадочностью. Это потом Надежда узнала, что Эмине звали мать пророка Магомета. Она-то решила, что здесь что-то связано с восточной медициной.
Собственно, не так уж она ошиблась, вот только хозяином клиники "Эмине" оказался не кореец, не китаец, а кавказец.
По милицейским каналам Надежда этого человека как могла проверила. Его звали Алхан Вахаев, и он мог считаться коренным нижегородцем: жил здесь уже десять лет, считался чуть не лучшим молодым гинекологом города и прославился тем, что применил вакуумный аборт одним из первых в стране. Где-то за его спиной стояли большие деньги: конечно, "Эмине" приносила хороший доход, обратиться к Вахаеву могли только очень состоятельные люди, однако клинику на что-то надо было открыть! Построить, отделать, обставить так комфортабельно, не сказать - роскошно...
Не надо думать, что таких вопросов Вахаеву не задавали. Задавали, конечно! Он же ссылался на многочисленную родню - "Весь аул - моя родня!" - которая его и поддерживала. Почему работает в Нижнем Новгороде, а, скажем, не в Грозном, не в Махачкале или где-нибудь еще? Вахаев пожимал плечами: - Здесь ведь не только родовспомогательное учреждение. А моя религия не одобряет аборты. В России мне работать легче. Наука требует жертв! Словом, Надежда решила рискнуть. И с первой минуты почувствовала странное доверие к этому улыбчивому, внимательному человеку. Надежда так расслабилась, так успокоилась от звука его гортанного голоса, от ласкового, сочувственного взгляда, от деликатных прикосновений, не вызывавших ни малейшего стеснения даже у нее, с ее-то зажатой, израненной душой!.. Ее словно бы столбняк ударил, когда Вахаев тихо, но Внушительно сообщил, что аборт делать он не будет.
- Знаете, Надюша, вы будто провокатор в плохом кино, - улыбнулся он. Надежда даже вздрогнула: местом ее работы Вахаев не интересовался, как же он мог догадаться...
- Приходите к доктору и подстрекаете его на убийство. Да нет, в данном случае я не имею в виду убийство плода, тут я всегда на стороне женщины! - а на убийство ваше!
- Как это? - хлопнула глазами Надежда, отчаянно цепляясь за этот бестолковый вопрос, хотя сердце ухнуло, покатилось, а в груди образовалась черная пустота, в которой гулко отдавалось: "Ко-нец. Ко-нец!" - Да так, - пожал плечами Вахаев. - Вы умрете у меня на столе - при аборте ли, при кесаревом ли сечении. Вот так. Одевайтесь. - И он вышел из-за ширмы, а Надежда так и осталась лежать на кресле: голая ниже пояса, с непристойно раскинутыми ногами. В той же самой позе, в которой ее бесчувственное тело принимало оплодотворивших ее негодяев... Да. Кажется, она совершила в тот день в Новогрудкове очень много ошибок. И первая роковая! - та, что не открыла прямо там, сундук, не достала оттуда бельевую веревку, не пeрeкинула через балку... Даже и мысли такой не возникло. Где ей! Слишком гордая! Гордая дура... поди, какой же чудесный, мирный покой она обрела бы! А после ее самоубийства этих троих точно покарало бы правосудие. Тут уж они не отвертелись бы! А теперь еще придется идти домой.
И... есть ли у нее подходящая веревка? И выдержит ли крюк от люстры? Нет, вряд ли. Что может помочь ей? Элениум, тазепам? Да где же взять, сколько нужно?!
Нет. Лучше вскрыть вены в теплой ванне. Но смерть ее останется неотмщенной, непонятой потому что никаких предсмертных записок, никакиx обличений Надежда писать не будет. На это у нее нет сил. Все. Лопнул шарик!
Она оделась и, собрав всю свою волю, вышла из-за ширмы совершенно спокойная.
- Спасибо, доктор. Ну нет - так нет. Пойду дoмой... Сколько с меня за услуги?
Он стоял посреди кабинета - и вдруг быстро пошел к ней. Схватил за руку, наклонился, вгляделся глаза в глаза.
- Вы мне это бросьте! - шепнул горячо, и акцент стал явственнее. - Бросьте, слышите?
- Что бросить? - Надежда постаралась поднять брови как можно выше. - Не понимаю.
- Все вы отлично понимаете, - печально сказал Вахаев. - Я вас насквозь вижу. Но неужели и впрямь так уж все плохо?
Надежда рванулась, из последних сил сдерживая слезы. Но руки Вахаева сомкнулись вокруг нее - не вырваться, и вдруг оказалось, что идти некуда, везде уткнешься в его широкую грудь, и делать больше нечего, кроме как рассказывать.
Она и рассказала... все.
Позвонив по внутреннему телефону в регистратуру, Вахаев отменил все свои приемы и визиты на сегодня. Потом взял календарь и начал что-то отмечать в нем карандашиком. Поднял глаза на Надежду, которая так устала, пересказывая весь этот кошмар, что Вахаев велел ей прилечь на скользкую холодную кушеточку и не шевелиться.
- Вот что, Надюша, - сказал он наконец. - Давай договоримся так. Ты меня выслушай - все, что скажу. Не перебивая. Потом, если не согласишься, подумаем еще. А пока - слушай. Договорились?
Надежда слабо двинула головой на клеенчатой подушке, что означало - да. Сил у нее вовсе не осталось, а единственным чувством, которое еще жило в ней, было смутное удовольствие от того, что Вахаев говорит ей "ты". Это сближало.
Значит, остался еще на земле человек, которому она небезразлична! - Рожать тебе, по моим подсчетам, 30 или 31 января, - сказал Вахаев и предостерегающе выставил ладонь: молчи, мол, договорились же! - А сейчас у нас 10 октября... Сегодня же вечером я дам тебе медицинское заключение о необходимости операции по поводу фибромиомы. Это твое личное дело, к какому врачу обращаться, и если деньги есть - почему не пойти к "кооператору"? Погоди, о деньгах потом. Я в своих кругах достаточно известен, так что, думаю, лишних вопросов, почему пришла именно ко мне, не будет. Обследование, подготовка к операции, потом она сама, послеоперационный период со всякими мыслимыми и немыслимыми осложнениями, плохая гистология, онкологическое обследование... и все это благополучно завершится к началу февраля, когда ты выйдешь из больницы совершенно здоровая - и совершенно свободная. - А... это? - Надежда положила руку на едва наметившийся живот. - Ты его родишь - родишь под наркозом. Уснешь - и проснешься пустая. - Я хочу, чтобы он умер... оно! - хрипло выдохнула Надежда, однако Вахаев только головой покачал:
- Это уж какова будет воля Аллаха. Может быть ребенок родится мертвым. Это хорошо. А может быть, живым. И это - просто замечательно, Надюша, дитя, которое для тебя - мучениe, горе и ненависть, для кого-то другого может стать наслаждением, счастьем и любовью. Ты меня понимаешь? Добрую минуту Надежда тупо глядела в ясные глаза Вахаева, а потом кивнула:
- Вы имеете в виду...
- Ты, - перебил он. - Говори мне "ты", пожалуйста. Кстати, меня зовут Алхан, в просторечии - Алик. Так ты меня и зови.
У Надежды заплыли слезами глаза, и она, задыхаясь, произнесла: - Ты имеешь в виду, что моего ребенка кто-то захочет усыновить или удочерить?
Это впервые она так назвала нечто: "мой ребенок"! И ничего, язык не отсох.
Вахаев улыбнулся, радуясь ее понятливости.
- Ты и представить не можешь, сколько будет желающих! Их объединяет, кроме бездетности, еще одно: большие деньги. Такие большие, что тебе не придется беспокоиться об оплате своего пребывания в клинике. На черном рынке младенец стоит от двадцати тысяч долларов - при вывозе за рубеж. Но поскольку все свершится в пределах нашего отечества, для будущего папы и мамы услуга обойдется гораздо дешевле. Они заплатят за весь курс твоего пребывания здесь, да еще ты получишь пять тысяч.
- Но это же... незаконно! - пролепетала Надежда, еще больше слабея от огромности суммы: Она с величайшим уважением относилась к деньгам и частенько, стыдясь сама себя, думала, что, не иначе, хмель от Галькиного морсу все еще бродил в ее победной головушке, когда руки совали в печку деньги. Это же с ума сойти, пять тысяч рублей в одну минуту вылетели в трубу. А окажись они теперь у Надежды, может быть, и не пришлось бы предстать перед Вахаевым этакой бедной родственницей. И вот, какое совпадение, снова выпадают ей пять тысяч... только тверденьких, крепеньких, устойчивых долларов! Она сможет выплатить остатки пая за свою кооперативную квартиру. Может быть, купит и машину.
Нет! Фасад школы милиции вырисовался в ее памяти, и она повторила решительнее:
- Это незаконно!
- Да? - сухо осведомился Вахаев. - Правда? А то, что с тобой сделали эти мерзавцы, оставшись безнаказанными, - это как, законно? И деревня решившая их прикрыть во что бы то ни стало, поступила законно? А сообразно ли с божескими законами милосердия то, чего ты от меня требуешь: убить вполне сформировавшийся плод? Ведь если он мужского пола, у него даже писюлька уже видна, ты себе представляешь? И законна ли такая несправедливость: ты готова умереть, лишь бы уничтожить этого ребенка, а какая-то женщина полжизни готова отдать, лишь бы детский голосок назвал ее мамой. Да она бы тебя задушила своими руками, если бы только заподозрила, как ты ненавидишь ее будущего сына или дочку!..
Он с трудом перевел дыхание, помолчал, пытаясь взять себя в руки, усмехнулся:
- Вот шайтан, как глупо, да? Сейчас сам заплачу, да? - И через несколько мгновений продолжил уже спокойнее:
- Надюша, сама понимаешь: делать нечего. Надо соглашаться. Она согласилась.
Через месяц Надежде уже казалось, что вся жизнь ее прошла в клинике Вахаева, и какая же это была комфортабельно-сонная жизнь! Она лежала в отдельной палате. У нее были телевизор и магнитофон с огромным количеством кассет. Ей приносили горы газет и новые детективы. Надежда любила фантастику Василия Головачева - ей стали приносить книги этого автора, которого тогда как раз начали издавать в Нижнем Новгороде. Она ела все, что хотела: доктор велел не стесняться даже в капризах. Ей и крошечную елочку привезли под Новый год, а в одиннадцать Вахаев заглянул поздравить, прежде чем ехать в свою компанию.
Никаких других больных Надежда не видела: здесь обещали хранить врачебную тайну - и воистину хранили.
Посещали ее только двое: сам Вахаев и медсестра Гурия. Она была молчуньей, как и Надежда, а потому обе отлично ладили. Время шло. Плод, по словам Вахаева, развивался нормально: Живот, стало быть, неудержимо рос... Как-то Вахаев принес конверт и, положив его Надежде под подушку, сказал, что будущие родители найдены. Это задаток, половина суммы.
Надежда только кивнула, а когда Вахаев ушел, быстро пересчитала деньги. Две с половиной тысячи долларов! Ни за что... За то, чтобы Надежда могла вздохнуть спокойно! За ее страдания! За пробуждение на полу и кровавую слизь на животе. За изматывающую тошноту по утрам, за отвращение к жизни, за слезы, пролитые перед зеркалом, когда она смотрела, как увеличивается ее живот. За то, что пришлось бросить работу, - единственное, что она любила в жизни! - и лежать здесь, бездельничая и распухая!
Надежда накрыла ладонью бугор, выпирающий под простыней. Потерпеть осталось недели три, чепуха. Она нажала сильнее. Вроде бы вот здесь у него голова: доктор говорил, что положение плода нормальное. Значит, он лежит вниз головой. Ужасно, если подумать... девять месяцев в темноте. Скрючившись. Без всяких мыслей. Или оно хоть о чем-то думает? О своей матери? Об отце... отцах?
Надежда прикусила губу, глядя в окно. Снег пои лип к стеклам, ветви деревьев обвисли под тяжесть настоящих сугробов, которые уже и не падали н землю: ночью подмораживало, а днем опять сыпались мокрые увесистые хлопья. Несколько деревьев в садике сломались. Жалко...
А в общем-то Надежде сейчас было все безразлично. Душевная маета и физическая усталость измучили до крайности. Она даже ненавидеть устала это слишком много, ненавидеть одинаково сразу троих. Лучше бы ее изнасиловал кто-то один - из затаенной ли мстительности, из подавленного ли вожделения. И она бы знала кто. Вот тогда ее ненависть была бы острой, убийственной. А расстроенная - ни то ни се.
Интересно знать, сонно думала Надежда, удивляясь, что у нее ничто не вспыхивает в душе от этих мыслей, а кто был первый? Кто больше всего ее желал... осквернить? Или иметь? Может быть, кто-то из троих был в нее тайно влюблен - давно, еще в розовенькой юности, - а на преступление пошел, поддавшись дружкам? Может быть, кто-то мстил ей за свою несостоявшуюся первую любовь?
Сначала, когда такие мысли едва закрутились у нее в голове, Надежда назвала себя идиоткой и мазохисткой. Но мысли - не мухи, их так просто не отгонишь, и постепенно, в полной бездеятельности ее существования, они все чаще овладевали ею и наконец сделались чем-то вроде интеллектуальной игры. Надежде было с каждым днем все мучительнее представлять, что она у всех в Новогрудкове вызывала только ненависть. Сейчас она не была экзотическим инструктором по восточным единоборствам, непобедимой амазонкой. Она была просто бесконечно усталой, одинокой женщиной, и сердце болело от жалости к себе до того, что Надежда научилась плакать. И ей хотелось, чтобы ее любили. Кто-нибудь, все равно кто. Хотя бы тайком. Хотя бы не признаваясь в этом ни ей, ни себе...
Предположим, виновником оказался бы кто-то один и вложил бы в этот поступок некое прежде светлое, а потом набухшее темнотой чувство. Ну предположим - от нечего делать. Кого бы предпочла Надежда? Никого! - был первый возмущенный ответ. Не родился на свет такой человек, такой мужчина. Если уж к красавцу Алику Вахаеву, напоминавшему одновременно Тариэла и Автандила из иллюстраций к "витязю в тигровой шкуре", только мастью посветлее, она относится совершенно спокойно, как к другу, то разве мог бы затронуть ее сердце хоть кто-то из этих изуродованных временем, спившихся подонков? Разве что Кешка еще сохранил хотя бы внешнее сходство с человеком, и, поднатужась, в нем даже можно было узнать того развеселого мальчишку, с которым Надя давным-давно училась в одном классе. Да она его почти не замечала: ну как барышня, у которой с шестого класса рост под метр семьдесят, может обратить внимание на полутораметрового шибздика?! Помнились только вечные шуточки Кешкины и его яркие, карие, лукавые глаза. И он, помнится, хорошо пел. Как заведет про Брянский лес своим тоненьким рвущимся голоском... или старинную, трогательную: "Динь-динь-динь, динь-динь-динь, колокольчик звенит, этот звон, э-этот звон о любви го-во-рит..." Надежда сердито смахнула слезы с глаз. Да... совсем дошла. Бери голыми руками и делай что хочешь!
И все-таки теперь она не могла избавиться от мыслей о Кешке. Нет, простить его - об этом и речи быть не могло! Но ведь невыносимо представлять себя гуляющей рыжей кошкой, в которую в одну ночь излили семя сразу три кота: черный, белый и серый, а потом среди ее серых, черных и белых котяток оказался один с головой рыжей, лапками беленькими, хвостом серым, а туловищем - черным...
Вот родит она что-то такое... серо-буро-малиновое. Лучше бы уж кареглазого, веселого, русоволосого. Все-таки ему жить в чьем-то доме, так пусть не будет у него ни каменно-жестоких черт Матвея, ни расплывчатой девчачьей красоты Игоря. Кешка - он был очень даже ничего! Вернее, был бы. Во всяком случае, детишки его, которых видела на улице деревни Надежда, уродились хоть и малорослы, но вполне...
А вот бы знать, будет ли похож на них этот, как его... Пацанчик... Надежда знала, что родит сына. Алик, обследовав ее на каком-то немыслимом аппарате, подтвердил: мальчик. Мелковат для своего срока, но по внешним признакам нормален.
У Надежды глухо стукнуло сердце. Мелковат! Точно, Кешкин. Кареглазый... - А сколько у него голов? - спросила она испуганно, и Вахаев вытаращил глаза, а потом сказал раздраженно:
- Ты, Надя, уже совсем спятила, что ли? Ну сколько у него может быть голов?! Одна, разумеется! У тебя-то одна, чего ж у него будет иначе?! ...Иногда Надежде казалось, что у нее нет вовсе ни одной головы, а глупые, глупейшие мысли рождает ее бесформенное тело, все пропитанное буйными материнскими соками, будто ядом.
Вот, скажем, знай она в то утро или даже потом, когда уверилась, что беременна, - знай она наверняка: изнасиловал ее Кешка, а Матвей с Игорем только держали... ну, хотели, может быть, тоже, да к хоти нужна еще моща, а этого у них уже не осталось. Вот сложись все этак, избавлялась бы она от ребенка так же яростно? Ненавидела бы его так же страстно? Или понемножку женская суть взяла бы свое, и родила бы... да мало ли женщин растят безотцовщину? И что? Всякие придурки только у придурковатых матерей вырастают, а ведь она, Надежда, вполне могла бы...
"Прекрати! - мысленно одернула она себя. - Прекрати сейчас же!" Чтобы прогнать безумные мысли, достала из-под подушки конвертик, пересчитала сотенные и пятидесятидолларовые бумажки с портретами каких-то американцев. Одного звали Грант, другого - Франклин. Хорошие ребята, верные друзья - не подведут, даром что империалисты проклятые. Никто из них, наверное, бывших одноклассниц не насиловал, не то что этот Кешка! И нечего, нечего забивать голову всякой чепухой!
Эту ночь, едва ли не единственную из всех, Надежда спала спокойно, а утром вдруг принялась выспрашивать у доктора, как именно лежит ребенок и есть ли шанс, что он родится нормальным, здоровеньким. И существует ли цветной сканер, чтобы рассмотреть, какого цвета у него глаза... если, конечно, он их там, в животе, открывает?..
Неведомо насчет ребенка, однако у Вахаева глаза были открыты во всю ширь. И на Надежду он смотрел, словно видел ее впервые.
- Ты чего? - спросила наконец Надежда.
- А ты чего? - поинтересовался в ответ Вахаев.
- Да я так... ну, беспокоюсь, чтоб нормальный ребеночек достался тем, кто его ждет, - неловко пояснила Надежда.
- А, понятно, - отвел глаза Вахаев. Заметил ли он, что Надежда впервые назвала "нечто" ребеночком?.. - Не бойся, все с ним хоккей. Только вот ты, матушка, перехаживаешь, а это плохо. С твоим узким тазом перехаживать нельзя.
- Так ведь всего только 25 января! - испугалась Надежда. - А ты говорил, рожу, мол, 30-го или 31-го.
- Ошибка в расчетах, - спокойно пояснил Вахаев. - Бывает. Ты уже на четыре дня переходила, не меньше. Ладно, попробуем помочь. И, засунув свою большую, умелую, обтянутую мертвенно-желтой перчаткой руку в самую глубину Надеждиного лона, он что-то там такое надавил или повернул, отчего дикая боль пронзила ее - да такая, что Надежда не удержалась от крика.
- Гурия! - крикнул Вахаев. В дверь заглянула медсестра. - Помоги Надюше собраться в предродовую.
- Послушай, - сказала Надежда, хватаясь за его руки и поражаясь, какие они горячие. Потом она сообразила, что это ее пальцы ледяные. - Послушай, Алхан, я не хочу под наркозом, понимаешь? Не хочу. Вот, возьми... - Она выхватила из-под подушки конверт. - Возьми, пусть на всякий случай у тебя побудет. Я... я, может быть, еще передумаю... Не надо наркоза! - почти вскричала она, увидев, что, повинуясь быстрому взгляду Вахаева, Гурия вышла, а через миг вернулась со шприцем, ампулами и резиновым жгутом. - Может быть, я его оставлю себе, мне только надо на него сперва посмотреть... Она не помнила себя. Она не отдавала себе отчета ни в чем. Не представляла, например, как, не выполнив договора, оплатит пребывание в этой баснословно дорогой клинике. Она твердила бессмысленно: - Хочу посмотреть... посмотреть...
Через несколько часов жизнь ее будет пуста - в точности как живот. И никакие зеленорожие Грант с Франклином не заполнят этой пустоты. У них-то небось дети были...
- Хочу посмотреть! Не надо наркоза!
- Надюша, угомонись, - ласково глядя на нее, сказал Вахаев. - Где ты видишь наркоз? Ты что, не знаешь, как его дают? Маска, анестезиолог... то-се.
Это будет просто стимулирующий укол, чтобы твой ребеночек там зашевелился и начал поскорее выбираться на свет, а то, боюсь, своим ленивым характером он нам доставит немалые хлопоты. Так что не дергайся, а давай Гурии руку. Ну... умница.
Тянущей болью наполнилась перетянутая рука, но Надежда почти не почувствовала укола. Она смотрела на Вахаева, и лицо его плыло в счастливых слезах, наполнивших ее глаза.
"Твой ребеночек..." Он так и сказал: "Твой ребеночек!" Надежда повернула голову, чтобы вытереть слезы о подушку, - и вдруг полетела, полетела в какую-то гулкую, противно похрустывающую пустоту. ...Когда она смогла открыть глаза, рядом сидел Вахаев. Предупредив невольное, ставшее уже привычным движение ее рук к животу, он перехватил их, стиснув ее ладони своими и, пристально глядя ей в глаза покрасневшими глазами, едва слышным от усталости голосом сказал, что почти сутки пытался спасти жизнь и Надежде, и ребенку. Первое ему вполне удалось. Второе... он опустил воспаленные веки... второе не получилось, как он ни старался. Надежда вырвала руки и ощупала впалый, плоский живот. Она не могла поверить. Она не верила!
- Это вполне естественно, - пожал плечами Вахаев и позвал Гурию. Та внесла маленький продолговатый ящичек - вроде как для инструментов, - подняла прикрывающую его салфетку.
Надежда долго смотрела на синенькое, скрюченное, словно бы высохшее тельце, лежавшее там:
"Будто мумия!" Волосики у "мумии" были совершенно белые. "Наверное, Игоря", - подумала Надежда и, откинувшись на подушку, закрыла глаза.
Через неделю она выписалась. Вахаев вручил ей липовые справки и больничный. Все было изготовлено очень даже добротно. Он подошел к делу скрупулезно: корешки приходных ордеров, копии результатов всех анализов, копии медицинской карты... "Мало ли что!"
Да кому это надо, подумала Надежда, у которой от суммы, обозначенной в, ордере, встали дыбом волосы. А ведь, пожалуй, платить придется ей... И деньги надо вернуть.
- Нет! - выставил ладонь Вахаев. - Можешь их хоть с моста в Волгу кинуть - там как раз ледоколом прочистили полосу. Но это твои деньги. А плата за твое пребывание здесь - это риск моих клиентов. Они знали, что бывает всякое, такой пункт был в договоре: "В случае форс-мажорных обстоятельств..."
Надежда опустила глаза. Ей не в чем было упрекнуть Вахаева. Он вел себя безупречно, родной брат не совершил бы для Надежды больше! И все-таки ее не оставляла мысль, что, не попытайся Вахаев ускорить роды, не сделай ей Гурия того последнего укола... может быть, она увидела бы своего ребенка живым! Расстались они натянуто. Через полгода Надежда случайно узнала, что Вахаев сменил место работы. Без него клиника "Эмине" захирела и постепенно закрылась. К этому времени Надежда уже поступила в команду Виктора Яценко. Она была несказанно рада, что не придется возвращаться в школу. Жила она теперь в доме Хозяина и даже на прежнюю квартиру старалась заходить пореже. Тот кусок своего прошлого она постаралась вырвать из памяти и жила так, словно ничего не произошло. Только кавказцев почему-то возненавидела. Всех! Но не могло же все из памяти и сердца исчезнуть совершенно бесследно... Защелкал ключ в замке. Марьяна и Надежда испуганно смотрели друг на друга, словно обе враз очнулись от страшного сна. И еще мгновение, осознавая, где находится, Марьяна не могла поверить в реальность окружающего. Чудилось, будто и эти стены, и Санька, беспробудно спавший на диване, и охранники, ставшие на пороге, и Надежда - это лишь продолжение ее жуткого воспоминания. И Лариса... в первую очередь Лариса! ...Сначала вошел Салех, настороженно повел автоматом по сторонам, потом уставил ствол на Надежду, вынуждая ее отступить к стене. Появился еще один - плечистый, с невозмутимым выражением лица. Стал рядом с Салехом. Его автомат тоже сторожил каждое движение Надежды. "С чего это они так изготовились?" - мелькнуло в голове Марьяны, и тут же она поняла - почему. Ввели Ларису. Нет, втащили... Она пыталась идти сама, однако ноги подламывались, она то и дело обвисала на руках двух охранников. Вновь пыталась выпрямиться, сделать шаг - и вновь падала. Полный муки взгляд, брошенный поверх голов на диван, все сказал Марьяне: Лариса крепилась ради Саньки, боялась его напугать своим видом. И Марьяна вдруг благословила Санькину болезнь и этот беспробудный сон, потому что если бы мальчишка увидел сейчас свою маму...
Марьяна вскочила, стараясь загородить собой диван. Санька не должен проснуться сейчас, взмолилась она, не должен! И зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть, когда угасшие глаза Ларисы встретились с ее глазами. Взгляд тотчас уплыл в сторону, голова поникла, и Марьяна поняла, что Лариса не только измучена до полусмерти, но и сильно пьяна. А изорванное в лоскуты платье, едва прикрывавшее тело, на котором не осталось никакого белья, подсказало Марьяне, что именно делали с этим стройным, красивым, ухоженным телом.
- Да ничего, все обойдется, - словно услышав ее мысленный вопль, небрежно успокоил Салех. - Для такой кобылы трое жеребцов - пустяки. Правда, для начала пришлось хорошенько поработать над ней плетью да влить чуть не бутыль араки, чтоб дала себя объездить.
Надежда откинула голову. Ее трясло, из глаз лились слезы. Пальцы Салеха и его напарника так и плясали на спусковых крючках, но Марьяна, бросив на Надежду беглый взгляд, сразу поняла: не эти два дула, одно из которых смотрело ей в лицо, а другое - в живот, вынуждают Надежду покорно стоять у стены. Ее подкосил вид Ларисы. Слишком живо напомнило это Надежде, какой очнулась она сама после той ночи, сломавшей всю ее жизнь. А эти слезы, эти затравленно бегающие глаза... да она ведь себя винит в том, что произошло с Ларисой! Ларису терзали, добиваясь от нее того, чего жена Виктора Яценко сказать не могла: не знала ничего! И Надежда подумала о том, что если бы она сразу выдала похитителям Виктора, то теперь ей не пришлось бы видеть эту несчастную, растоптанную женщину, у которой даже не было сил подняться с полу: как бросили Ларису охранники в угол, так она и лежала. Марьяна метнулась было к ней, однако третий охранник вскинул автомат. - Нет. Стоять!
Абдель - Марьяна его сначала даже не заметила - кивнул: - Босс приказал эту женщину никому не трогать. Вам - идти за нами. - Он поспешно отвел глаза.
Марьяне показалось, что Абдель старательно избегает ее взгляда. Ночные мечтания и исколотые серьгою пальцы вновь напомнили о ceбe. Да плевать хотел этот черный на своих братьев по вере! А может быть, ему просто стыдно смотреть Марьяне в глаза? Может, он испытывает отвращение к насилию, вот и отводит взгляд? Ведь Абдель защищал Марьяну от Салеха - неважно по какой причине. Так что, быть может, еще не все потеряно?.. - Хотя бы отнесите ее в ванную, если уж не позволяете ей помочь, - сказала Марьяна, пристально глядя на Абделя. - Сама ведь она не дойдет! Абдель ненадолго задумался. Потом кивнул напарнику, и тот, подхватив Ларису под мышки, поволок ее в ванную комнату.
- Я задержусь? - спросил, не сводя жадного взгляда с распростертого на полу тела.
- Только попробуй! - прошипел Абдель. Охранник хохотнул: - Да ладно... Ты что, шуток не понимаешь? А эту девочку для кого берегут?
Он повел автоматом в сторону Марьяны. Та метнулась в угол. Охранник громко расхохотался.
- Хватит ржать, - проворчал Салех. - Долго мы тут будем стоять? - Босс приказал привести вас к нему, - глядя то на Марьяну, то на Надежду, проговорил Абдель. И снова в его голосе прозвучали какие-то виноватые интонации. Впрочем, Марьяна была слишком напугана, чтобы вдаваться в такие тонкости.
- Я... никуда не уйду, - пробормотала она наконец. - Я должна смотреть за ребенком.
- Эта шлюха - его мать? - Абдель глянул в сторону ванной, где Лариса пыталась встать на колени. - Она и присмотрит. А за дверью будет стоять охранник. Если ребенок закричит, тебя позовут.
Марьяна молчи кивнула. Она с ненавистью взглянула на Абделя. Шлюха! Он назвал Ларису шлюхой! И это после того, что той пришлось пережить! Может быть, он и сам был в числе тех, кто сделал Ларису "шлюхой"! Нет. Надеяться на Абделя нелепо. Он продаст ее Рэнду не задумываясь. С чего это ей кажется, будто негр глядит на нее как-то особенно, будто пытается что-то передать взглядом? Иллюзия все это. Глупости! - Ну так пошли, если босс велел! - выкрикнула Марьяна. - Ну, чего стоим? - Вот так вот, Абдель, - хохотнул Салех. - Я всегда говорил, что ты - настоящая баба. Тебе бы юбчонку носить, а не штаны! - Он взглянул на Надежду, и в голосе его зазвенела ненависть:
- Протяни руки!
Салех снял с пояса наручники. Его напарник ткнул Надежду стволом в живот. Пленница со стоном повиновалась, и наручники защелкнулись на ее запястьях. Салех с охранником взяли Надежду под руки. Салех счел нужным предупредить:
- Только дернешься - хорошенькая девочка получит пулю. А зачем смерть торопить?
Надежда коротко кивнула - мол, поняла. Ее вывели. Марьяна шла следом. Как и вчера, она надеялась разглядеть в коридоре хоть что-то, сулящее спасение, но времени на это не было - их тотчас ввели в соседнюю комнату. Марьяна осмотрелась - и ее сразу начало трясти. О господи... настоящая тюрьма.
Окна были забраны решетками. И никакой мебели, только широкий и длинный стол под голой лампочкой на шнуре. Лампочка ярко горела, хотя за окнами светило солнце, и это вселяло ужас - вспоминались фильмы про фашистов, про пытки в гестапо. На этом столе вряд ли играли в покер... А стулья вдоль стены - для зрителей, желающих насладиться чужими страданиями? Ее толкнули в угол. Рядом застыл охранник. Надежда и державшие ее под руки Салех с напарником стояли в другом углу.
Абдель замер у двери. Едва дверь открылась, он почтительно вытянулся. В комнату вошел Рэнд.
Марьяна узнала его только потому, что не сомневалась: войдет именно он. И все же в первую минуту она глазам своим не верила: это был совсем не светского вида европеизированный господин, а настоящий араб - в белой рубахе и в красной клетчатой куфье, перехваченной вокруг головы черным шнурком. Глаза его скрывали темные очки, и если бы не рыжеватая борода, Марьяна, вероятно, не узнала бы его.
За спиной Рэнда стоял высокий араб в камуфляже, с автоматом наперевес. Марьяна в изумлении уставилась на рослого незнакомца. Она впервые в жизни видела такого красавца! Причем это была истинно мужская, даже несколько грубоватая красота.
Подобные лица Марьяна видела только в Иордании: у жителей этой страны совершенно особые черты.
Впрочем, Марьяна тут же забыла о красивом незнакомце. Было о чем подумать! Борис не появился. Хорошо это или плохо? Пожалуй, все-таки плохо: он умыл руки, его не интересовала судьба бывшей жены. Очевидно, Борис очень не хотел, чтобы Рэнд узнал о его прошлом. Все-таки признать, что тебя, мужчину, изнасиловали женщины... Промелькнула мысль о шантаже, но Марьяна тут же ее отбросила. Нет, надо увидеться с Борисом. Но осталось ли у нее время?..
Впрочем, пока Рэнду было не до нее. Лишь мельком взглянув на Марьяну, он уставился на Надежду. Молодая женщина повернулась к нему и невольно прищурилась - за окнами ярко светило солнце.
- Затянувшееся развлечение с вашей подружкой доставило всем массу удовольствия, - сказал Рэнд, и Марьяна с трудом узнала его голос: протяжная вальяжность исчезла, сейчас он чеканил слова.
Впрочем, вчера Рэнд говорил по-русски, а сегодня - по-английски, и не очень хорошо. Однако Надежда поняла его, и лицо женщины исказилось гримасой. - И мы кое-чего добились, - продолжал Рэнд. - Она назвала одно имя... имя человека, который, оказывается, прекрасно осведомлен о делах ее мужа. Вы поняли меня?
Женщины не переглянулись - не посмели. Однако у Марьяны появилось ощущение, что они с Надеждой долго смотрели друг другу в глаза, словно прощались. Конечно, они все поняли... чего ж тут не понять? Из Ларисы выбили признание, она сказала, что Надежде известно, где находится Виктор. Им пришлось потрудиться - вон в каком состоянии ее приволокли! Значит, она долго держалась, молчала, пока страдания не сломили ее. Сердце Марьяны заныло - сейчас ей стало стыдно за свою прежнюю неприязнь к Ларисе. Ведь она могла сознаться сразу - и избавить себя от грязи, боли, крови... Марьяна вспомнила красные полосы на спине Ларисы и чуть не расплакалась. Ее ведь и били ко всему прочему. А она молчала. Молчала, потому что не знала: Надежда уже приняла решение выкупить за жизнь Виктора жизнь его семьи. Так что Рэнду сейчас осталось только задать вопрос - и получить ответ.
Марьяна стиснула руки у горла. Ох, что бы она только не отдала, только бы оказаться сейчас подальше отсюда. Или хотя бы за стенкой, в соседней комнате! Чтобы не слышать этот роковой вопрос, чтобы не слышать губительный ответ и чтобы Надежда навсегда осталась в ее памяти той же неустрашимой, насмешливо-бесшабашной "железной леди" - "последней надеждой" Виктора Яценко.
Но теперь нет у него надежды, потому что БМП сломалась, броня больше не крепка и танки наши, увы...
Очки Рэнда сверкнули - он снова посмотрел на Надежду. Его молчание было невыносимым. Наконец вздернулась верхняя губа под полоской рыжих усов. - Говорят, молчание золото? - усмехнулся Рэнд. - Не всегда. Да, не всегда! И тебе придется убедиться в этом. Твоя преданность хозяину вошла в пословицу... но она не войдет в историю. Ты расколешься, ты все скажешь! Нисколько не сомневаюсь: ты сейчас как бы надеваешь невидимую кольчугу... ну, и все такое - что там у вас принято делать перед решающим боем? Так вот знай: ты проиграла! Ты выдашь своего любимого хозяина, как шлюха выдает своего сутенера, когда на нее наседают копы! Ты его выдашь - а я его прикончу. Шею сверну!
Он хрипловато хохотнул. Марьяна в ужасе смотрела то на Рэнда, то на Надежду. Лицо у той было совершенно спокойное, сосредоточенное; и не поймешь - то ли она очень уж внимательно слушает Рэнда, то ли, напротив, вовсе его не слышит. Однако до чего гнусно ведет себя Рэнд!.. Зачем он оскорбляет Надежду?
Но чего ты от него ждала? - тут же одернула себя Марьяна. Разумности и гуманности? А что он сделал с Ларисой? А методы его подручных? Она вспомнила кровавую сцену, разыгравшуюся перед домом Шеметовых, и с трудом уняла дрожь. Рэнд действует так, как только и может действовать убийца, подонок без чести и без совести. Дай бог, чтобы он ограничился оскорблениями. Впрочем, пытки ведь и не понадобятся...
И вдруг Марьяна поняла, почему так омерзительно, как театральная дешевка, ведет себя Рэнд (даже при том, что мерзость и пакостность - его внутренняя суть). Он ведь и вообразить не способен, что Надежда уже готова все ему выложить! Но если он будет и впредь вести себя подобным образом, то она замкнется. Надежда ведь непредсказуема, как... как всякая сила, которая может в любой момент выйти из-под контроля!
Марьяна похолодела. Обхватив себя руками за плечи, она попыталась унять внезапный озноб. Только сейчас до нее дошел весь ужас происходящего. Она что - уже обвиняет Надежду за это молчание? Обвиняет за нежелание сразу же рухнуть на колени и выложить все, что знает, выложить, даже не дожидаясь вопроса?
Обвиняет за нежелание предать, а значит, по сути дела, - убить... Убить Виктора, Витьку-Федор Иваныча. И Женьку. И... ну, признайся себе, Марьяна! Убить Григория...
"Молчи, Надежда! - казалось, закричал кто-то пронзительно и страшно. - Молчи, не говори им ничего!"
Но с побелевших губ не сорвалось ни звука. Марьяна по-прежнему стояла, обняв себя за плечи, стояла, словно окаменела. Ничего она сейчас не могла, возможно, даже дышать не могла - только смотрела и слушала. - Ты, конечно, не догадываешься, почему это я так уверен, что ты преподнесешь мне своего хозяина на фарфоровом блюдечке? - усмехнулся Рэнд. - Да, я уверен, женщины - слабые существа. И заставить их заговорить весьма просто. А ты не смейся! - воскликнул он вдруг, хотя на губах Надежды не появилось ни намека на улыбку. Она по-прежнему казалась предельно сосредоточенной, словно пыталась услышать что-то... какую-то подсказку. - Я не стану тебя избивать, хотя мог бы превратить твое тело в такую котлету, что даже собаки... вот именно, даже собаки побрезговали бы жрать это месиво. Я даже не буду устраивать порношоу и приказывать своим молодцам трахать эту хорошенькую дурочку, - небрежный кивок в сторону Марьяны, - хотя они уже все слюнями истекли. Представь себе: я не отдам приказа притащить сюда припадочного инфанта... хотя это было бы уморительно! Рэнд так и зашелся хохотом. И тут Марьяна, не сводившая глаз с Надежды, увидела, как медленно поползли вверх аккуратненькие, будто нарисованные, дуги ее бровей. Похоже, она не могла поверить в такую патологическую жестокость. Рот ее приоткрылся... кажется, Надежда готова была что-то сказать, однако Рэнд снова заговорил. Похоже, так завел себя, что уже не мог остановиться.
- Слышала, наверное, собачий лай? - проговорил он вкрадчиво. И тотчас же сам и ответил на свой вопрос:
- Да уж, конечно, слышала, его невозможно не слышать. Ведь здесь настоящий собачий питомник.
Марьяна взглянула на Надежду. Значит, та угадала! Значит, сведения из книжки "Тайны пирамиды Хеопса" верны. Тому, кто будет искать пленников, они помогут... если кто-то все же будет их искать!
- О нет! - Рэнд поднял руку. - Не подумайте, что я разведением породистых собак добываю средства к жизни. Это собственность моего друга, араба, местного жителя, который сейчас отправился путешествовать. А я всего лишь временно живу в его доме. Разумеется, с собаками занимаются специалисты. О Аллах, я и не подозревал, что обязанности псов могут быть так разнообразны! Ну, бегать, охранять, искать, думаете вы? Ничуть не бывало. Здесь собак тренируют по программе "Киллер" - полагаю, не надо объяснять, что это означает? Есть программы "Охотник", "Телохранитель", "Сапер", "Охранник имущества". Да их много, всего не упомнишь. Есть совершенно пикантные программы. Например, "Любовник"... Не секрет, что многие дамы обожают экзотический секс. И знаете, сделать из пса не только самца, но и утонченного любовника - это очень просто.
Мой друг нанимал для тренировок самых дешевых проституток. Он довольно скуп. Но я сделаю ему подарок. Догадываешься, какой? Я слышал, ты прежде работала тренершей у боевиков. Теперь у тебя появятся новые ученики. Лицо Надежды посерело.
Охранники захохотали. Все, кроме Абделя. Правая рука его так дрожала, что Марьяне показалось: негр едва удерживает палец на спусковом крючке. Может быть, больше всего ему сейчас хотелось открыть стрельбу. Может, он не верит своим ушам...
"Он мне поможет! - промелькнула у Марьяны безумная мысль. - Поможет. Я знаю!"
- Не веришь? - улыбнулся Рэнд. - Ну, сейчас поверишь. Я покажу тебе одного из твоих будущих воспитанников. Итак, ребята, где наш красавец? Распахнулась дверь - и Марьяна вжалась в стену, увидев на пороге огромного пса.
Это был огромный дог. Она в жизни таких не видела. Бледно-розовый, в бесформенных жутких пятнах.
"Вивисекция, - промелькнуло в голове. - "Остров доктора Моро". С собаки содрали кожу..."
С отвисшей губы дога капала слюна. Пес глядел на людей своими красноватыми глазами. Потом уставился на Марьяну. У нее подкосились ноги, все поплыло перед глазами... - Нет, - сказал Рэнд. - Не эта. Из полутьмы коридора выступил человек, державший на поводке бледно-розовое чудовище. Движение руки - и дог повернулся к Надежде.
- Да-вай, - проронил Рэнд. Собаковод что-то сказал по-арабски и отщелкнул от ошейника карабин поводка. Пес взметнулся в прыжке... Словно издалека донесся до Марьяны вопль Надежды. Как сквозь туман видела она, что Надежда резко развернулась и с силой потянула на себя Салеха, загородившись от пса.
Огромное "голое" тело сшибло охранника наземь, но араб в дверях что-то заорал. Пес отскочил и снова приготовился к прыжку. Однако за эти секунды Надежда успела многое.
Она ударила державшего ее охранника коленом в живот. Когда же тот согнулся, нанесла ему скованными руками такой удар по основанию черепа, что охранник рухнул на четвереньки и завалился на бок. Надежда выхватила из его рук автомат...
В это мгновение дог снова бросился вперед. Надежда выбросила вперед ногу и сшибла огромного пса точным ударом в морду.
Раздался дикий визг. И тут же - короткая очередь. Пес рухнул на пол. Пули рассеяли по комнате известковую пыль и кровь Абделя, который бросился вперед, но не успел сделать ни одного выстрела. В следующее мгновение очнувшийся Салех - он так и не выпустил из рук оружие - ударил очередью снизу.
Надежда вскинула к лицу скованные руки и, выронив автомат, опрокинулась на спину.
В комнату заглядывали люди с оружием. Да, похоже, в охранниках у Рэнда недостатка не было...
Убрали трупы: проволокли по полу Надежду; осторожно подняли и унесли Абделя; потом собачьего тренера, которого, оказывается, тоже задело выстрелами Надежды и убило наповал. В последнюю очередь утащили дога. Рэнд похлопал по плечу Салеха, который с озабоченным видом ощупывал свою шею. Затем повернулся к Марьяне, сидевшей на полу. - Я... не хотел, - сказал по-русски. Удивительно, как менялся его голос в зависимости от языка, на котором он говорил! - Этого я не хотел. "Врешь. Именно этого ты хотел!" - с необъяснимой уверенностью подумала Марьяна, но промолчала. Лишь закрыла ладонями лицо. Рэнд поднял ее с пола и вытолкнул из комнаты.
На пороге Марьяна изловчилась обернуться.
Там, где лежала Надежда, растекалось кровавое пятно. Вот и все. Больше от нее ничего не осталось.
Голова Марьяны словно наполнилась туманом. Она почти не почувствовала, как Рэнд протащил ее по коридору и втолкнул в какую-то комнату. Марьяна очнулась, только ощутив прикосновение холодного мрамора к щеке. Ах да... Она лежит на полу. И это та же комната где они были прежде... с Надеждой. И с Ларисой.
Вон и Санька: на диване. Лежит уже не на боку, а на спине. Скоро, значит, проснется.
Марьяна осмотрелась. Попыталась встать, но не смогла: ноги не держали. На четвереньках доползла до ванной. Ларисы нет!
О господи! Ее опять уволокли... решили до смерти замучить? Что ж, наверное, оставшимся в живых теперь только это и остается: ждать смерти. Больше-то ждать нечего!
Лишь сейчас Марьяна вполне осознала, что ждать и впрямь больше нечего. Только Надежда знала, где находится Виктор. И она погибла. Значит... значит, завтра в восемь утра контракт "Сфинкса" с "Эль-Кахиром" будет подписан, а в семь Ларису, Саньку и саму Марьяну убьют. И никто, никто и никогда не узнает об их судьбе, потому что Абделя, единственного человека, который мог дать им хотя бы шанс на спасение, убила Надежда. Губы Марьяны задрожали. Что ж, она достойно встретит смерть. И вдруг... вдруг что-то овеяло сердце ласковым теплом. "Если никто не знает, где Виктор, - подумала Марьяна, - то он останется жив. А значит... значит, останется жив и Григорий!"
И она наконец-то улыбнулась.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)