Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


"Глава 8"
Вскоре выяснилось, что Дашка простудилась. Можно было только гадать, где ее продуло вчера, но скорее всего это случилось на пожаре. По наблюдениям Синякова, сквозняки в нижнем мире отсутствовали, да и путешествовала туда Дашка, надо полагать, налегке, без участия своей телесной оболочки. Тем не менее голос ее осип, из носа потекло, появился хриплый кашель. Она накинула на себя обнаруженную в курятнике драную кофту, а горло замотала теплым шарфом, что вкупе с коротенькими ситцевыми шортиками и тапочками на босу ногу придавало ей весьма экзотический облик.
- Везет же тебе, - покачал головой Синяков. - Давай я хоть за лекарствами в аптеку сбегаю.
- Ничего, со мной это часто бывает, - отмахнулась Дашка. - Заварю медуницу или чабрец. А еще лучше малину...
- Помогает?
- Нет. Так ведь и аптечные лекарства не помогают. А за них еще и деньги надо платить.
Наступило неловкое молчание. Дашка вытащила из рукава иголку и, ни слова не говоря, вернула ее Синякову. Это можно было расценивать как жест прощания. - Ты, конечно, понимаешь... - неуверенно начал он.
- Все я понимаю, - ободряюще улыбнулась она. - Раз надо, идите. Бог даст, еще свидимся.
- Я хочу по официальным инстанциям пройтись. Насчет сына разузнать. А ты побудь здесь пока. - Синяков чувствовал себя весьма неловко, по-прежнему полагая, что является причиной всех несчастий, свалившихся на девчонку за последние сутки. - Под вечер вернусь. Вместе чая с малиной попьем. - Возвращаться вас никто не заставляет, - Дашка приняла как можно более независимый вид. - Какой вам от меня прок? Крыши нет. Выпивки нет. Даже телес приличных нет. - Она потрогала себя за те места, где у женщин полагается быть грудям. - А обузой вам я быть не хочу. Уж лучше давайте расстанемся подобру-поздорову.
- Вдвоем как-то веселее. - Синяков старался не кривить душой, зная, что обязательно попадется на лжи.
- Тогда зачем мне здесь одной оставаться? - сразу оживилась Дашка. - От безделья я еще больше расклеюсь. Да и хозяин мой может за своим товаром явиться. Чем я, спрашивается, с ним расплачиваться буду? - Поехали со мной, если хочешь. Только я за твое здоровье боюсь. - Мне не привыкать, - Дашка с удовольствием чихнула. - Я сколько на свете живу, столько и болею. Если вы про все мои недуги узнаете, то на край света сбежите.
- Зараза к заразе не пристает, - вспомнил Синяков пошленькую шуточку из репертуара Нелки.
Прежде чем покинуть пожарище, Дашка углем написала на стене барака: "Я жива. Где меня искать, сам знаешь".
- Это я для братца оставила, - пояснила она. - Вдруг я ему понадоблюсь? Или он, черствая душа, мне помочь захочет.
Не прошло и часа, как они оказались возле уже почти обжитого Синяковым скверика, откуда открывался впечатляющий вид на желтые здания-близнецы, в одном из которых получали прощение все раскаявшиеся, а в другом карали и правых, и виноватых.
Некоторое время Синяков внимательно вглядывался в открывшийся его взору пейзаж, стараясь мысленно стереть все атрибуты человеческой цивилизации, возникшие здесь за последнюю тысячу лет. Затем, взяв Дашку за руку, он стал переходить с места на место, все время меняя точку обзора. Нужный ракурс он нашел, только спустившись по боковой улочке вниз, к подножию холма, увенчанного одновременно и храмом веры, и обителью беззакония. Район этот с прежних времен был хорошо знаком Синякову. Слева от него располагался стадион спортивного общества "Трудовые резервы" (благодаря своему высокому забору прозванный "Зоной малолеток"), где он в свое время изрядно погонял футбольный мяч. Впереди - "Шмонькин лазарет", больница, в которой, кроме всего прочего, лечили и от венерических заболеваний. Сзади - нагромождение серых административных зданий "Рейхсканцелярия". - Веришь, вчера я стоял именно на этом месте и созерцал вон ту горку, - для убедительности Синяков постучал каблуком по асфальту. - Правда, было все это в другом мире. Никаких построек и в помине не существовало, а вокруг лежали мертвые воины. Тут в древности какое-нибудь сражение проходило? - Не знаю, - пожала плечами Дашка. - Я в истории не разбираюсь. Выдумки все это... Но место действительно неважное. Почти такое же, как и то, что ты ищешь. Хотя разница есть... Как между свежей раной и раной поджившей. Обе болят, однако по-разному.
- Подожди, сейчас выясним, - Синяков оглянулся по сторонам. Вокруг шла бойкая торговля всяким мелочным товаром, в том числе и книгами. Выбор литературы был побогаче, чем на Дашкином, ныне уже не существующем лотке, зато и цены кусались.
- У вас что-нибудь о местной истории есть? - поинтересовался Синяков у продавщицы, седой дамы ученого вида.
- А как же, - ответила та. - Вот книга о детских годах Воеводы. Вот воспоминания его армейских сослуживцев. А это новинки, только вчера поступили. "Воевода и спорт", "Воевода и искусство".
- Нет, меня эпоха феодализма интересует. Век этак десятый-двенадцатый. - Тогда лучше в библиотеку сходите. Соловьева почитайте или Ключевского. В крайнем случае академика Рыбакова. Он очень популярно излагает. - Заметив разочарование, отразившееся на лице Синякова, продавщица спохватилась: - А что вас конкретно интересует? Какой-нибудь эпизод? Или личность? Я, между прочим, тридцать лет в школе историю преподавала.
- Эпизод, эпизод, - кивнул Синяков. - Была ли здесь какая-нибудь битва еще до основания города?
- Вы, очевидно, имеете в виду побоище у Соборной горы, упомянутое в Радзивиловской летописи? - бывшая преподавательница профессиональным жестом поправила очки.
- Вот-вот, что-то такое, - кивнул Синяков. - Именно побоище... Кстати, а кто кого побил?
- Это была династическая распря между сыновьями князя Святослава Тетери, прозванного так за свою глухоту. Старшего сына звали Всеволодом, а младшего Глебом. Победил Всеволод, полностью уничтоживший дружину брата, составленную из ратных смердов. Но день спустя он сам умер на пиру, подавившись рыбьей костью. Есть легенда, что братьев-врагов похоронили в одной могиле, - дама говорила как по-писаному, слегка нараспев.
- Это, значит, и есть Соборная гора? - Синяков покосился на холм, крутой склон которого нависал над улицей.
- Предположительно. В Средние века здесь существовало еще несколько возвышенностей, которые были срыты во время строительства города. - Ясно... - произнес Синяков задумчиво. - Стало быть, мы стоим сейчас на костях Глебовой дружины.
- Чего-чего, а костей здесь хватает. Немало сражений случилось и позже, - она стала загибать пальцы. - При Батыевом нашествии. В Ливонскую войну. В Северную. В Отечественную двенадцатого года. Ну и в нашем веке, конечно, всего хватило. При оккупации тут неподалеку гетто находилось. Каждый день людей уничтожали.
- Спасибо за консультацию, - вежливо поблагодарил ее Синяков. - Зря вы из школы ушли. Вам бы и дальше преподавать.
- Кто же меня, пенсионерку, обратно возьмет. - От комплимента Синякова дама буквально расцвела. - У нас молодым часов не хватает. Пенсия копеечная... Вот и приходится подрабатывать. Но надежды не теряем. Верим, что скоро жизнь вернется в прежнюю колею. Так обещает наш дорогой Воевода, - дама приосанилась, словно говорила о чем-то святом.
- В прежнюю колею? - заинтересовался Синяков. - В каком смысле? - Во всех смыслах. В смысле зарплаты. В смысле заботы о трудящихся. Во всех смыслах... А вы случайно не иностранец? - насторожилась вдруг она. - Свой я, в том-то и дело, - признался Синяков. - А как насчет райкомов? И они вернутся?
- А разве они мешали! - горячо возразила дама. - Одно время, помню, мой зять на стороне загулял. Так его по партийной линии быстро на место поставили. Домой вернулся как миленький. А теперь куда обратиться? - Действительно... - Синяков с трудом сдержался, чтобы не почесать затылок. - Разве что к богу... Но вы ведь сами историк. И должны знать, что прошлое вернуть невозможно.
- Возможно, если очень захотеть, - гнула свое бывшая преподавательница. - Главное, было бы кому этим заняться. И такой человек есть! - Ну с вами, допустим, все понятно. - Синяков уже и сам был не рад, что ввязался в этот дурацкий спор. - А как же дети ваши? Внуки? Им тоже прошлое любо?
- Что они понимают в жизни? Старшее поколение надо слушать! Разве мы им зла желаем?
- Пойдем, - Дашка потянула Синякова за рукав. - Народ соберется, могут и по шее накостылять.
- Всего хорошего, - начал прощаться Синяков. - Еще раз спасибо. От всей души желаю вам исполнения надежд. Пускай жизнь побыстрее вернется в прежнюю колею! Пускай наступят времена братьев Глеба и Всеволода! - Хам! - вскрикнула дама так, словно по отношению к ней было совершено какое-то непристойное действие. - Провокатор! Вредитель! Прохожие уже действительно оглядывались на них, и Дашка поспешила увести Синякова прочь, тем более что он и не сопротивлялся. - А я думала, что ты спокойный! - выговаривала она ему по пути. - Зачем с дураками связываться! Молчи себе в тряпочку и здоровее будешь! - Да я почти всю жизнь молчу! - вяло огрызнулся Синяков. - В кои-то времена захотелось высказаться... Думал, уже можно... - Можно. Но не нужно. С одной стороны, бабка права. Жаловаться теперь некому. Мешок на голову наденут - и с приветом. Ни Москва за тебя не заступится, ни Хельсинки, ни Вашингтон, ни планета Марс. Здесь только один человек все решает... Купи мне мороженое, - вдруг попросила она. - У тебя ведь горло болит.
- Один черт... Клин клином вышибают.
Сначала Синяков хотел оставить Дашку в скверике, но, вспоммив, что за контингент собирается тут под вечер, захватил ее с собой в прокуратуру. К счастью, день был свободным от судебных заседаний, и народу в коридорах толкалось не так уж и много. Адвокат сначала сделал вид, будто бы не узнал Синякова, но когда этот номер не прошел, с кислым лицом сообщил, что все свои профессиональные обязанности выполнил в полном объеме, а местонахождение осужденных в круг его компетенции не входит.
- Все верно, - подтвердила Дашка, не сводившая с адвоката глаз. - Не знает он. И знать не хочет. А хочет он втихаря дернуть стакан водочки и отправиться домой на боковую. На, закусишь! - Она сунула палочку с недоеденным эскимо в верхний карман адвокатского пиджака.
Для юриста-ветерана такое обращение было внове, и он сначала даже опешил, но потом с самым решительным видом стал приподниматься из-за стола. Синяков уже решил, что без потасовки здесь не обойдется, однако Дашка опередила его. - Ой, я пошутила! - воскликнула она. - Вы не водочки хотите! Вы чихнуть хотите! Ну давайте! Напрягайтесь! Изо всех сил! А-а-а... - Пчхи! - Если бы у адвоката была вставная челюсть, она, безусловно, вылетела бы из его пасти.
- Ну, еще, еще! - не унималась Дашка. - Сильнее!
Они уже выскочили в коридор, а адвокат все еще чихал, словно нанюхавшись самой ядовитой махорки.
- Перестань хулиганить! - прикрикнул на Дашку Синяков. - Здесь, между прочим, гауптвахта рядом. Охрана быстро прибежит. - Что они мне сделают? Гражданскому человеку женского пола, к тому же еще и больной?
- Тебе, может, и ничего не сделают, а на меня управу найдут.. Приемная прокурора была битком набита посетителями. Увидев вновь вошедших, секретарша закудахтала:
- Куда вы! Запись на прием окончена! На следующей неделе приходите! - Я сына ищу! - Синяков пробился поближе к ее столу. - Его вчера судили. Где он сейчас может находиться?
- Осужденных у нас забирают сразу после вынесения приговора, - отвечала секретарша с таким видом, словно делала величайшее одолжение. - Так что помочь вам ничем не можем.
- А кто же мне может помочь?
- Не знаю. Если сын грамотный, сообщит вам свой новый адрес. Она раскрыла косметичку и стала демонстративно накрашивать свои бледные и тонкие рыбьи губы.
- Вам такой цвет не идет, - сказала Дашка вполне дружелюбно. - Слишком светлый. Лучше этот попробуйте, - она указала на тушь для ресниц. За подобную шутку можно было и соответствующий ответ схлопотать, однако секретарша послушно сменила тюбик губной помады на кисточку, чем-то напоминавшую (а уж цветом - в точности) миниатюрный ершик для чистки печных труб.
- Так лучше? - томно осведомилась она, намалевав на лице что-то похожее на продолговатую чернильную кляксу.
- Конечно! - охотно подтвердила Дашка. - Дайте-ка я вам помогу... Прежде чем Синяков успел предпринять какие-либо решительные действия, шустрая девчонка выхватила у секретарши кисточку и несколькими уверенными штрихами продолжила ее рот до самых ушей.
- Спасибо, - поблагодарила секретарша, пряча свои причиндалы в ящик стола. Те из посетителей, которые находились поближе, с нескрываемым любопытством следили за этой сценой, однако никто не спешил указать секретарше на ее оплошность. Вполне вероятно, что ей предстояло носить новый грим до конца рабочего дня, интригуя своим видом сослуживцев и пугая слабонервных посетителей.
Дашкины сумасбродства переполнили чашу терпения Синякова. Из приемной он вывел ее за ухо, как нашкодившее дитя.
- Все! - сказал он решительно. - Хватит! Можешь отправляться на все четыре стороны!
- Больно! - Дашка попыталась вырваться. - А куда это, интересно, я отправлюсь? На пожарище? Оставили девушку без крова, лишили единственного заработка, а теперь бросаете! Хорошенькое дельце! Сраженный столь весомыми доводами, Синяков вынужден был оставить Дашкино ухо в покое.
- Что же мне теперь, всю жизнь с тобой вожжаться? - буркнул он, стараясь не смотреть девчонке в глаза.
- Лично я вижу два варианта, - произнесла она с комической серьезностью. - Или вы меня удочеряете, или на мне женитесь. Второй вариант предпочтительнее, поскольку вы со мной уже переспали.
- Когда? Где? - удивился Синяков. - В курятнике? Да я же к тебе и пальцем не прикоснулся!
- Какая разница! Спать-то все равно мне не дали. Храпели в самое ухо. Подумав немного, Синяков вынужден был сдаться.
- Ладно, - молвил он. - Беру свои слова обратно.
- Какие именно? - быстро осведомилась Дашка.
- Насчет четырех сторон... Только прошу, не лезь в мои дела и не задирайся с людьми.
- Они сами виноваты! - возмутилась Дашка. - Как эта жаба с вами разговаривала! А тот ханурик! Знаете, что он собирался сделать? Ударить меня счетами! Нет, пусть лучше чихает на здоровье.
- Хорошо. Возможно, ты и права. Давай считать, что с этим мы разобрались. Но сейчас мне предстоит разговор с серьезным человеком. Не встревай, ладно? - Даже если он будет нож для вас в кармане готовить? - В таком случае шепни мне на ушку.
У Синякова оставалась одна-единственная надежда - на коменданта. Однако того в кабинете не оказалось. Скудная казенная мебель была сдвинута в сторону и накрыта газетами. Солдатик в бумажной треуголке и замызганном хабэ соскребал со стен старую побелку.
- А где хозяин? - осведомился Синяков, несколько обескураженный таким поворотом событий.
- Который? - уточнил солдатик. - Их тут двое. Митрополит и министр обороны.
- Я про коменданта спрашиваю.
- С сегодняшнего дня в отпуске.
Это уже была полная невезуха! Фортуна явно отворачивалась от Синякова, и оставалось только гадать, в чем тут причина - то ли собственные неприятности духа-покровителя, угодившего в какую-то передрягу, то ли негативное влияние хронической неудачницы Дашки.
Они уже собирались уходить, когда солдатик вдруг вспомнил: - А вы к проходной подойдите. По-моему, он собирался сегодня с утра на губу заглянуть.
Совершив уже знакомый Синякову рейд вокруг здания, они у проходной нос к носу столкнулись с комендантом. Одет он был не в форму, а в спортивный костюм и потому выглядел еще более внушительно.
- Здравствуйте! - торопливо поздоровался Синяков.
- Привет, - сдержанно ответит комендант, ничем не выдавая своих эмоций. - Я отец осужденного Синякова. Помните, мы позавчера с вами разговаривали? - И что из этого?
- Хочу его найти.
- Здесь его нет.
- Я знаю... А где он может быть? У кого это можно выяснить? Комендант молчал, рассматривая Синякова не то чтобы брезгливо, а как-то отстраненно. Так молодые смотрят на стариков, богатые - на нищих, а коренные горожане - на бесправную лимиту. Надеждам Синякова на содействие коменданта явно не суждено было сбыться.
- Совет хотите? - спросил вдруг тот.
- Да...
- Не надо вам никого искать.
- Как это?
- А так. Вы не местный?
- Нет...
- Топайте себе на вокзал, купите билет и езжайте домой. Так будет лучше и для вас, и для сына.
- Я не понимаю... - Синяков растерялся.
- И не поймете. Но неприятностей наживать не стоит. - Комендант повернулся к ним спиной и мягкой, бесшумной походкой двинулся вниз по улице, дугой спускавшейся с Соборной горы.
- Действительно серьезный типчик, - сказала Дашка, глядя вслед неторопливо удаляющемуся коменданту. - С такими лучше не связываться. - Что он хотел сказать? - Синяков недоуменно пожал плечами. - Только то, что сказал.
- А я думал, ты ему в душу заглянула. Ты же у нас такая проницательная. - Ага! - усмехнулась Дашка. - Вы не путайте разные вещи. Ту жабу малахольную, которую я разрисовала, и этого бугая. Есть бумага, а есть камень. Так и люди. Одного можно шутя скомкать. А о другого в кровь расшибешься... Есть тут только одно "но"...
- Какое?
- Где-то я этого серьезного мужчину уже встречала. И не исключено, что в компании с братцем. По-моему, он меня тоже узнал.
- Мне от этого не легче, - вздохнул Синяков. - Полдня насмарку... Мороженого больше не хочешь?
- Нет. Макарон хочу. Желательно с мясом. Время действительно приближалось к обеду. Об этом свидетельствовал и желудок Синякова, давно переваривший вчерашнее Дашкино угощение.
- Сейчас что-нибудь придумаем. - В поисках телефона-автомата он оглянулся по сторонам. - Только сначала мне нужно кое-куда позвонить... - Хотите столик в ресторане заказать? - обрадовалась Дашка. - Примерно...
Паче чаяния, литератор Грошев, в прошлом постоянный соперник Синякова по игре в "крестики-нолики" и "морской бой", оказался на месте. Поняв, кто именно с ним разговаривает, он, похоже, обрадовался и немедленно пригласил бывшего однокурсника в гости, добавив в конце недолгого разговора: - Я сейчас на мели. Так что захвати по дороге бутылочку водки. - Макароны, надеюсь, у тебя есть? - косясь на Дашку, поинтересовался Синяков.
- Не знаю... Сейчас поищем... - Грошев явно не привык утруждать себя хозяйственными заботами.
- А мясо?
- Была где-то банка говяжьей тушенки.
- Вот и приготовь к моему приезду макароны с тушенкой. Кстати, я буду не один.
- А с кем?
- С одной особой неопределенного статуса. Сама она претендует на роль жены. Но максимум, на что я согласен, это удочерять ее. - Ага, значит, спать вас можно положить и вместе, - обрадовался Грошев. - Жилищные условия у меня, знаешь ли, стесненные...
На первом курсе Грошев считался чуть ли не самым забитым из студентов. Детство его прошло в сельской глухомани, правда, в зажиточной семье колхозного бухгалтера. Прочитав в отроческом возрасте массу книг о приключениях, дальних странах и горячей любви, сам он до семнадцати лет не видел ни паровоза, ни многоэтажного здания, ни даже голой девки, хотя уже такого добра в их деревне должно было хватать.
Был Грошев не из хилых (как-никак сказывались хорошее домашнее питание и свежий воздух), но любой драке предпочитал бегство, а унижения переносил со стойкостью мула. В те далекие времена, когда портвейн стоил рубль двадцать семь копеек, он еще не пил, но денежки при себе имел постоянно и расставался с ними легко.
На первых порах это и сблизило его с Синяковым, вечно страдавшим от безденежья. Приятельские отношения начались позже, когда выяснилось что во все без исключения настольные игры Грошев играет лучше своих однокурсников. Он легко выполнил первый разряд по шашкам и даже участвовал в конкурсах по шахматной композиции.
Немало часов, предназначенных институтской программой для изучения радиотехники, электронно-вакуумных приборов и телемеханики, ушло на бесконечные сражения, полем для которых служили разлинованные на клеточки страницы конспектов. Большинство из этих игр, наверное, придумали еще средневековые школяры, столь же склонные к азарту и столь же равнодушные к наукам, как и их одногодки, появившиеся на свет много веков спустя. Грошев внес в эти легкомысленные занятия основательность и порядок, свойственные его крестьянской натуре. Например, чемпионат группы по "крестикам-ноликам" проходил в точном соответствии с заранее составленным графиком, а его результаты регулярно вывешивались на доске объявлений. Кроме того, Грошев продолжал много, хотя и бессистемно читать. Особой разницы между Дюма и Достоевским он не видел, зато"нередко развлекал приятелей красочными, пусть и не совсем точными пересказами любимых произведений, соединяя разнородные куски в единое целое и сдабривая весь этот винегрет сомнительными плодами своей собственной фантазии. На втором курсе Грошева уже не били и даже не посылали после полуночи на поиски сигарет. На третьем он превратился в одну из самых авторитетных особ института, а на четвертом организовал студенческий театр миниатюр. С чем ему по-прежнему не везло, так это с девушками. Сказывались пуританское воспитание и всякие психологические (вернее даже, психопатические) комплексы, нажитые не без посредства художественной литературы. Тут уж и Синяков ничем не мог помочь приятелю.
Поскольку Грошев перед особами противоположного пола робел, как рядовая шашка перед дамкой, те сами находили способ одарить его своей благосклонностью. Понятное дело, в основном это были обойденные мужским вниманием, зато волевые и бесстыжие дурнушки. Вынужденное целомудрие угнетало их не меньше, чем прыщи и перхоть, так свойственные юному возрасту.
Однажды, поздним вечером вернувшись в общежитие с чересчур затянувшейся тренировки, Синяков был поражен разгромом, царившим в комнате, которую он делил с Грошевым. Но это был не тот разгром, что остается после шмона или драки, а разгром непристойный, порожденный необузданным развратом, при котором блудодеи и блудницы не видят разницы между кроватью, столом или подоконником, а интимные предметы женского туалета могут оказаться где угодно, хоть на абажуре. Сам Грошев в данный момент полулежал на растерзанной постели. На коленях он держал существо, которое Синяков вначале принял за мужика без штанов - очень уж мускулисты, кривы и волосаты были его ноги. Лицо гостя (или гостьи) рассмотреть было невозможно - оно находилось где-то у Грошева под мышкой. Однополая любовь в те времена считалась явлением не менее позорным, чем измена родине, и Синяков уже собирался бесцеремонно разогнать эту парочку, как благопристойные граждане разгоняют бесстыжие собачьи свадьбы или шумные кошачьи коитусы, но Грошев опередил его.
- Знакомься! - пьяно ухмыляясь, молвил он. - Мальвина, чемпионка города по кроссу.
- Федя, - машинально ответил Синяков. - Инструктор по онанизму. Чемпионка чинно встала, одернула коротенькую по моде юбчонку и протянула Синякову мозолистую ладонь, на тыльной стороне которой виднелась малоразборчивая татуировка.
Кроме этой самой легкомысленной юбчонки, других неоспоримых признаков женского пола Синяков у Мальвины не заметил. Подстрижена она была чуть ли не под "ноль", своим грубым и плоским лицом напоминала скифскую каменную бабу, а разговаривала сиплым, прокуренным тенорком. Зубы у возлюбленной Грошева были как у боксера, уже достаточно часто выступающего на ринге, но еще не достигшего статуса, при котором услуги стоматолога оплачивает собственная федерация. Как выяснилось впоследствии, Мальвина была не только способной бегуньей на средние и длинные дистанции, но и немалым авторитетом в блатном мире. Ее многочисленные братья - родные, единокровные и единоутробные - на воле появлялись только эпизодически, однако успевали поставить на рога хоть весь район, хоть весь город. Мальвина еще под стол пешком ходила, а обидеть ее мог разве что самоубийца.
Симфония их любви, в которой Мальвина, естественно, играла первую скрипку, была бурной и непродолжительной. Попользовавшись Грошевым в свое удовольствие (если только женщины подобной половой конституции способны получать удовольствие от плотского общения с мужчинами), коварная чемпионка бросила его ради другого, столь же юного и наивного мальчика.
Страдал Грошев недолго, а утешение нашел в жарких объятиях поварихи, раздававшей в студенческой столовой первые блюда. За глаза ее называли Тюфтелей, что, в общем-то, было изрядной натяжкой. Тюфтелю такого размера, а главное, такой свежести не рискнул бы отведать даже вымерший ныне саблезубый тигр. Грошеву она годилась если не в матери, то по крайней мере в тетки. Как они занимались любовью - застенчивый зайчонок и эдакая пропахшая кухней корова - и занимались ли они ею вообще, так и осталось тайной. Зато приятели Грошева поимели от этой связи явную выгоду. Раньше Тюфтеля, грубая и вспыльчивая, как пиратский боцман, могла любого из них и поварешкой по голове огреть. Теперь же, наоборот, всегда наделяла лишним куском мяса и двойной порцией сметаны, что для вечно голодных студентов было весьма немаловажно. К четвертому курсу сексуальная ориентация Грошева определилась окончательно. Пока другие студенты спецгруппы гуляли с однокурсницами, старшеклассницами, "клизмами" из медучилища, "терками" из строительного техникума, "шпульками" с камвольного комбината или просто с веселыми уличными девчонками (особых успехов на этом поприще добился Мартынов, закадривший начинающую балерину), Грошев крутил любовь только с женщинами предпенсионного возраста.
Кроме преклонных лет, всех его пассий: и худых, и толстых, и дылд, и коротышек - объединяло еще одно качество - внешнее уродство. К многочисленным кличкам Грошева добавилась еще одна - Геронтофил. На производственной практике, оказавшись в бригаде, прокладывавшей столбовые линии связи по глухим пущам и болотам Полесья, он с благословения коллектива жил по очереди со всеми вдовами, в хатах которых они останавливались на постой, чем обеспечивал хороший приварок к казенному пайку, бесплатное бытовое обслуживание, а иногда и лишнюю бутыль самогона. Ночью, если Грошев не занимался ублажением хозяйки, последний сексуальный опыт которой был связан с нападением на деревню отряда полицаев, он развлекал связистов очередной версией "Одиссеи", перенесенной в наше время и приукрашенной местным похабным фольклором.
- Мастер ты тискать романы, - хвалил Грошева бригадир, делая в последнем слове ударение на первом слоге. - В зоне бы тебе цены не было. Случались, правда, и казусы. Кто-то из связистов (не обязательно Грошев) подхватил лобковых вшей, быстро ставших всеобщим проклятием. В походных условиях, да еще в этом медвежьем углу, избавиться от них было практически невозможно.
Теперь установка каждой очередной опоры выглядела примерно так. Бригадир, человек с наметанным глазом и громадным жизненным опытом (таких линий связи он в свое время проложил немало, правда, в условиях вечной мерзлоты и под бдительным оком конвоя), становился за нивелир, а рабочие с помощью крана опускали бетонную опору в заранее вырытую яму, обычно уже до краев полную ржавой болотной воды.
Стоять опора должна была строго вертикально, чего требовали отнюдь не законы эстетики, а жесткие технологические нормы. Добивались этого с помощью бригадирского нивелира и физических усилий рядовых членов бригады, вручную регулировавших положение еще не закрепленной опоры. И все было бы хорошо, если бы не эти проклятые вши, за форму своего тела названные площицами...
Вольготно было только бригадиру, работавшему исключительно языком. Чеши себе яйца да подавай команды типа: "Немного влево!" или "Теперь чуть-чуть вправо!"
А что делать простому работяге, вконец измученному проклятыми насекомыми? Полезешь рукой в штаны - упустишь тяжеленную опору, которая и прибить кого-нибудь может. Станешь терпеть - скоро взвоешь, как грешник на костре. Вот и приходилось делить и без того малочисленную бригаду на две части. Пока одни энергично чесались, другие ворочали опору. Потом менялись местами. Конечно, это не могло не отразиться на темпе работы и на взятых социалистических обязательствах.
Кроме лобковых вшей, Грошев привез с практики пару фурункулов, в жерла которых можно было свободно вставить карандаш, волосы до плеч и немалую сумму денег, за несколько заходов пропитых компанией Синякова. Россказни его приобрели мрачную окраску и стали изобиловать всякой нежитью: болотными духами, вампирами, оборотнями и таящимися в лесном мраке жуткими монстрами, внешне имевшими все приметы насекомых класса вши - цепкие лапы, челюсти-стилеты и мощные когти.
Жизненные пути прятелей разошлись после того, как Синяков всерьез занялся футболом и стал вести кочевую жизнь, а Грошев внезапно женился на сорокалетней начальнице какой-то общепитовской точки - не то пивного бара, не то рюмочной. Своим уродством эта дама превосходила всех прежних любовниц Грошева, чем, вероятно, и пленила его сердце.
Некоторое время бывшие однокурсники еще обменивались по праздникам открытками и даже при случае перезванивались, но потом оборвались и эти эфемерные связи. Жизненные обстоятельства все дальше растаскивали их, да и собственных проблем хватало с избытком.
Синяков, поиграв в первой лиге два сезона, как говорится, не оправдал возлагавшихся на него надежд и оказался в заштатной заводской команде. Потом были перелом ноги, пара крупных ссор с тренером, знакомство с Нелкой и лакейское существование спортивного функционера. Грошев после распределения довольствовался скромной должностью инженера телеателье и несколько раз безуспешно пытался поступить в Литературный институт. Со временем под чутким руководством своей жены он пристрастился к спиртному. Среди друзей семьи - торговок, спекулянтов и валютчиков - Грошев считался личностью никчемной, чем-то вроде трутня. Его успехи в шахматах и страсть к беллетристике никого не интересовали, а, наоборот, вызывали насмешку. В этом мирке ценились лишь те, кто имел доступ к истинным ценностям: колбасе, хрусталю, коврам, растворимому кофе, кримплену, колготкам, в крайнем случае, к навозу, который среди дачников считался товаром весьма дефицитным. Ну и как тут было не запить, тем более что дети уродились в мать - такие же уродливые, корыстные и бессердечные!
Вскоре в довесок к пьянству у Грошева появился еще один порок - чтение словаря Даля, неосмотрительно приобретенного его супругой исключительно за красивый переплет.
Лексикон Грошева резко изменился и, по мнению окружающих, в худшую сторону. От его высказываний мужчины морщились, а женщины затыкали уши. Очень трудно было объяснить людям, закончившим простую советскую школу, что слова "задроченный" и "заласканный" - синонимы, а "залупа" - всего лишь профессиональный термин сапожников, обозначающий дефект кожи. Даже доморощенные интеллигенты, мнившие себя знатоками русской филологии, возмущались, когда Грошев называл кошелек "чемезом", а исподнюю одежду "срачницей".
Особенно бесили окружающих пословицы, которые он теперь употреблял к месту и не к месту.
На все упреки жены Грошев отвечал одной фразой: "Собака умней бабы, на хозяина не лает". Опостылевших друзей семьи он приветствовал следующим образом: "Если бог от забот избавит, так черт гостей принесет". В очередной раз угодив в медвытрезвитель или милицейскую кутузку, Грошев обычно философски замечал: "С судьей не спорь, в тюрьме не вздорь".
Впрочем, находясь в сильном подпитии, он нередко нарушал это золотое правило и обзывал стражей порядка словечками, к словарю Даля никакого отношения не имеющими, как-то: беспределыцики, легавые, зуботыки, мухоловы, мусора, зухеры, уветняки, цурки, кандюки, эсэсовцы.
Протрезвев, Грошев обычно извинялся, безропотно платил штраф и пил с отдежурившими милиционерами мировую.
О том, что его приятель подвизается на литературном поприще, Синяков узнал чисто случайно, купив на вокзале книжку-минутку. Одно время такие дешевые, хотя и непрезентабельные издания пользовались немалым спросом. С их помощью можно было и время скоротать, и пыль с туфель смахнуть, и в сортире подтереться. Фамилия автора сразу заинтриговала Синякова, однако мало ли на белом свете Грошевых. Один такой даже играл за футбольную команду второй лиги "Политотдел". Но инициалы тоже сходились! Более того, книжонка была выпущена в том самом городе, где они когда-то учились.
Весьма удивившись и порадовавшись этому факту, Синяков немедленно приступил к чтению.
Опус Грошева назывался лихо: "Банкир в гробу". Сюжет незамысловатый, но увлекательный был взят из жизни американской мафии. В избытке хватало всех атрибутов развлекательного чтива - интриг, любви и насилия. Правда, герои изъяснялись как-то неестественно. Хитрый и продажный шериф в особо сложных ситуациях всегда глубокомысленно замечал: "Да, это вам не хухры-мухры..." Проницательный, хотя и сильно пьющий детектив глушил виски кружками и при этом приговаривал: "Ну, дай бог, не последняя!", а самый главный гангстер, припертый неоспоримыми доводами к стенке, в истерике орал: "Не дамся, суки рваные! Всех замочу!"
Ту примечательную книжонку, ценой всего в пятак, Синяков бережно сохранил, вот только забыл прихватить с собой.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)