Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава восьмая

Бряцанье шпор ходило горбясь,
Преданье прятало свой рост.
Б. Пастернак. ?Высокая болезнь?

Борису снился Петроград, февраль семнадцатого. Он сидел в коридоре университета на подоконнике и зубрил римское право. До экзамена оставалось не больше двух дней, а эта допотопная дрянь совершенно не запоминалась. За окном раздалось громкое тарахтенье. Борис обрадовался передышке и выглянул в окно. По улице ехал странный грузовик, за ним - ещ„ один, набитый вооруженными людьми. Люди были самые разные - бок о бок сидели солдаты и студенты, солидные господа и серьезные, добротно одетые путиловские рабочие?
По коридору пробежал знакомый студент, крикнул на бегу, что в городе беспорядки. Потом прозвучало куда более грозное слово ?революция?. Борис отложил учебник с облегчением - надо полагать, экзамена теперь не будет? Этот мелкий повод заставил его обрадоваться революции. Все высыпали на улицы. Вдалеке раздавались редкие выстрелы, проходили группами и поодиночке расхлябанные солдаты в расстегнутых шинелях, у многих штатских были красные банты на груди.
Вдруг, рядом посыпались и зазвенели стекла. Люди разбежались в стороны, один Борис замешкался, пока не дошло до него, что это ударила пулеметная очередь. Все смотрели на него с уважением, будто это от смелости он стоял под огнем не шелохнувшись, а не от глупости и неопытности. Борис шел по городу, удивленно оглядываясь по сторонам. В воздухе было странное радостное возбуждение - чувство, будто начались какие-то неожиданные каникулы. Об экзамене можно было забыть надолго. Он шел и постепенно, сквозь радость и опьянение свободой, начинал чувствовать почти во всех встречных людях злую разнузданность. Принялись бить витрины, грабить магазины, избивать целой толпой кого-нибудь одного, беззащитного, беспомощного. На каждом шагу стояли ораторы и говорили, говорили пламенными лживыми голосами - говорили откровенную льстивую ложь, спекулируя красивыми словами - ?народ?, ?Россия?, ?свобода?? Народа Борис не видел - на улицах были только разные темные личности, дезертиры, уголовники, пьяные хулиганы.
"И это - та самая революция, о которой так долго мечтали, так много говорили? Неужели революция - это только возможность безнаказанно грабить и избивать тех, кто слабее тебя? И неужели каждый человек остается человеком только до тех пор, пока за ним присматривает государство, пока ему угрожает наказание - а чуть угроза наказания отступает, как в человеке просыпается первозданная ненасытная дикость??
Борис шел по улице, не разбирая дороги, подгоняемый горячечным возбуждением, и видел всюду одно и то же: напыщенные речи лживых ораторов, бесчинства пьяных толп, грабежи.
Возле большого, ещ„ недавно красивого магазина он замедлил шаг. Зеркальные витрины были вдребезги разбиты, осколки сверкали под ногами как бриллианты. Из низкого окна, хрустя сапогами по этим бриллиантам, выбрался здоровенный небритый детина, согнувшийся под тяжестью награбленных вещей. Он нес какие-то кофты, платки, материи целыми штуками и радостно, плотоядно улыбался. Борису он подмигнул, как ?своему?, и проговорил сиплым баском: - Что смотришь? Иди, бери тоже. Там много всего, тебе хватит. Что не идешь-то? - он повысил голос, видя, что Борис окаменело стоит перед ним. - Ты что, спишь, что ли?

***

Разбудил его чей-то кашель и негромкие голоса. Не открывая глаз, Борис мгновенно вспомнил все, что произошло накануне и, хоть шею, затекшую от неудобного положения (еще бы, деревянная чурка никак не может считаться мягкой подушкой) невыносимо ломило, сдержался и не стал шевелиться. - И лежит, и лежит, - слышал он хриплый шепот. - Давно я за ним смотрю. Не то спит, не то пьяный сильно, не то по голове ему дали. - Если бы по голове дали, то и раздели бы, - авторитетно возразил простуженный бас. - А так - все обмундирование цело. А ботинки на ем хорошие, крепкие? Я бы взял ботинки-то.
Голоса стали слышнее, видно, их обладатели понемногу придвигались ближе. Боше приоткрыл один глаз и взглянул из-под фуражки. Рядом с ним сидели двое портовых нищих - из тех, кого жизнь загнала на самое дно. Один прокашлялся и засипел:
- Погоди ты с ботинками-то. Карманы бы обшарить да тикать, пока не очухался. Иди, пошарь, а я посторожу.
- Ишь какой скорый нашелся! А вдруг он очувствуется да драться начнет? Англичане хороши драться-то, они все больше боксой? Третьего дня один солдат ихний троих итальяшек возле веселого дома отделал. - Может? дать ему доской по голове, для верности-то? - нерешительно предложил сиплый.
- И так хорошо. Вон лежит, не шевелится. Давай, ищи деньги. Чужая рука неуверенно полезла в карман френча. Борис вдруг сел рывком, схватив чужую руку и встряхнув как следует е„ обладателя. - Пусти! - заныл тот, даже и не пытаясь вырваться - силы у него были не те.
- Спокойно, парни, ничего вам плохого не сделаю.
Услышав чистую русскую речь, нищие от удивления успокоились. - Вот и мне повезло - на соотечественников нарвался, - усмехнулся Борис. - Значит, так сделаем: за то, что вы меня обокрасть хотели, я на вас не обижаюсь. А только денег у меня все равно нету. Ботинки мне самому нужны, а вот если проводите меня к лавке Костаропулуса, то френч отдам, и фуражку. - На что нам фуражка? - заныл было сиплый, но Борис достал из кармана шелковый шнурок покойного Вэнса и примотал запястье нищего к своей руке. - Не хочешь фуражку - не бери, - покладисто согласился он, показав как будто случайно широкий немецкий нож.
Это решило дело, - нищие безропотно поковыляли рядом. Идти до лавки Костаропулуса было далеко - ночью Борис все равно не нашел бы е„. Наконец дошли. Лавка по раннему времени была ещ„ закрыта. Борис поверил на слово своим новым знакомцам, развязал шнурок и без слова снял с себя английский френч, вытащив предварительно все из карманов. Взамен сиплый протянул ему свою старую робу.
Борис не хотел появляться в лавке в английской военной форме - неизвестно, как отнесутся контрабандисты к английскому офицеру, вернее, известно как - плохо.
Нищие юркнули в переулок и исчезли. Борис тихонько стукнул в окошко. Выглянул заспанный грек и сделал вид, что не понимает русскую речь. Однако он несомненно отреагировал на имя Спиридон, пролопотал что-то и махнул рукой к морю.
Борис спустился к берегу и сел, глядя на волны. Там, в пяти днях плавания, Феодосия. Ему нужно туда.
- Здравствуй, господин хороший! - кликнул его знакомый голос. - Спиридон! - Борис вскочил на ноги. - Ты когда отплываешь? Меня возьми собой.
- С отплытием пока неясно, - нахмурился Спиридон. - Команды не хватает, осту позавчера сильно порезали в кабаке, не сможет он скоро в море выйти без матроса никак, двоих на фелюгу ало.
- Возьми меня третьим, - неожиданно для самого себя предложил Борис. - А сможешь? - серьезно спросил Спиридон. Он окинул Бориса внимательным взглядом, прищурился насмешливо при виде рваной нищенской робы, потом взглянул в глаза и, очевидно, заметил в них что-то новое, потому что, не дожидаясь ответа, сам сказал:
- Сможешь. - И пошел лавке.
Борис двинулся за ним.

***

Плавание прошло спокойно. Сперва мальчишка, так похожий на греческого бога Мана, сердился на неумелость Бориса и покрикивал на него по-гречески. Но поскольку Борис по-гречески не понимал, а оттого не обижался, то мальчишке быстро надоело ругаться. Все время дул ровный попутный ветер, и фелюга, распустив парус, летела как на крыльях. Борис с радостью вдавался физической работе, она помогала ему прийти в себя. Ночами он лежал, глядя а звезды. Здесь, наедине с морем, он обрел если не покой, то жизненный стержень. Соленый ветер выдул из души все метания и страхи недоучившегося студента. Давно пора было перестать плыть в мутных волнах революционного хаоса и обрести цель. Поиски сестры до сих пор были его целью. Но что он сделает, когда найдет Варю? Куда он приведет е„, на что будет кормить и одевать? Как защитит е„ от всех - белых, красных, зеленых? Возвращаться в Петроград, в их старую квартиру? Пустят ли туда? Небось заняли уже большевички? Да не в этом же дело! Жить под властью большевиков, ждать все время, что придут или заберут прямо на улице. Не понравится этим харям - пьяным матросам, бородатым дезертирам, - что одет чисто, что бреется каждый день, что носовым платком мама с детства пользоваться научила? Нет, туда он ни за что не вернется. Ладно, об этом у него ещ„ будет время подумать. Ясно одно: теперь со всеми он будет разговаривать только с позиции силы. Никто не посмеет его бить, издеваться над ним, Борис Ордынцев этого не допустит. Так прошло четыре дня. В свободное время мальчишка-грек учил Бориса метать нож. Он закрепил на наружной стене крошечной каютки старый бурдюк и метал нож по-разному, но результат был всегда один - нож аккуратно протыкал лохмотья бурдюка и вонзался в дерево. У Бориса долго не получалось, но он тренировался упорно и наконец дождался от мальчишки одобрения. Спиридон, глядя на их занятия, только посмеивался.

***

В наступающих сумерках греки высадили его на том же месте феодосийского берега, откуда три нецели назад бежал он в смятении, избитый штабс-капитаном Карновичем и гонимый всеми. Борис вскарабкался вверх по круче, торопясь преодолеть опасное место до наступления полной темноты. Он сам удивился, что нашел верную дорогу в Карантинную слободку, хотя и шел этим путем всего один раз в сопровождении татарчонка Ахметки.
Вот показалась водокачка, смутно различимая на фоне темнеющего неба, а вот и нужный дом.
Борис зашел с подветренной стороны, чтобы собака раньше времени не подняла шум. Ему повезло, он вдруг услышал, как отворилась дверь в доме и голос Саенко пробормотал что-то.
Кобель тявкнул неодобрительно, учуяв Бориса, но Саенко не обратил на это внимания. Он отворил дверь калитки и, крикнув в дом: ?Марфа, запри за мной!?, зашагал деловито по улице.
"Ох, эти женщины, - думал Борис, проскальзывая в открытую калитку, - так ведь кого угодно впустят, а потом будут ахать и охать, ограбили, мол?? Хозяйка показалась на крыльце, привлеченная злобным лаем собаки. - Кто там?
- Я это, Марфа Ипатьевна, - Борис возник перед ней неожиданно, так что она вздрогнула, - не забыли ещ„ меня?
- Помню, - медленно ответила женщина. - Как рана твоя, зажила? - Вам спасибо, здоров. Что же в дом не приглашаете, или боитесь меня? - настойчиво спрашивал Борис.
- Чего мне тебя бояться? - спокойно, но несколько настороженно ответила женщина.
- Верно, ничего я вам плохого не сделаю. Хочу вот только с квартирантом вашим побеседовать по душам. Есть у меня, что ему рассказать, да и его послушать хочется.
- Заходите, - неохотно посторонилась хозяйка, - он скоро придет. Борис шагнул за ней в кухню, сел на знакомую лавку, оглядываясь по сторонам.
- Где же ваш татарчонок?
- Сбежал верно, - ответила женщина, - не сиделось ему на одном месте. Умыться не хотите ли?
Борис потрогал щеки, на которых скрипела пыль пополам с солью, и согласился. Он вышел в сени к рукомойнику и вдруг увидел в осколочке зеркальца, прислоненного к полочке, отражение Саенко с занесенным над головой здоровым поленом. В ту же секунду Борис уронил мыло и нагнулся за ним ещ„ быстрее, чем мыло упало на пол. Саенко по инерции сделал шаг вперед, но там, куда он целил поленом, не было ни головы врага, ни вообще никаких частей его тела.
Борис изо всех сил дернул Саенко за ноги, и тот грохнулся на пол, сметая за собой рукомойник и ещ„ какой-то скарб, стоящий в сенях. Кряхтя и охая, потирая ушибленные места, Саенко поднялся на ноги, и в лицо ему глянули три дула. Одно действительно было дулом нагана, направленного прямо Саенко в грудь, а два других при ближайшем рассмотрении оказались глазами Бориса.
- На кухню, - сказал Борис, почти не разжимай губ, но Саенко его понял. Марфа Ипатьевна отнеслась к происшедшему довольно спокойно, не визжала и не пыталась подсчитывать ущерб. Ничуть не обманываясь виновато-растерянным видом Саенко, Борис кивнул ему на лавку, а сам сел напротив. - Экий ты, сразу драться, - обиженно сопя, завел разговор хитрый Саенко. - А ты ко мне по-хорошему, с поленом, - прищурился Борис. - И что будем делать? - спросил Саенко. - Я, между прочим, по делу шел - его высокородие встречать. В темноте-то мало ли что может случиться, а коляска до слободы не довезет?
- Вот и шел бы по своему делу, - подала голос Марфа Ипатьевна, - чего ж вернулся?
- Неспокойно мне что-то показалось, - признался Саенко. - Но ты не думай, что я так сидеть буду, когда господин подполковник сюда придет. Я его в обиду не дам.
- Не ?ты?, а ?ваше благородие, господин Ордынцев?! - жестко сказал Борис. - А с подполковником мы сами разберемся, без твоей, брат, помощи. - Да, ну и как же вы, ваше благородие, в Батуме побыли? - Саенко решил сменить тактику. - Что-то недолго погостили.
- А я в Батум не в гости ездил, - буркнул Борис.
- Да, очень Аркадий Петрович за вас переживали?
И, поскольку Борис эту тему не поддержал, Саенко продолжал преувеличенно весело:
- Да и что там, в Батуме-то хорошего? Одни, прости Господи, нехристи? Турки там, или ещ„ кто. Здесь, в Крыму, все-таки к России ближе. Конечно, татаре тут, но это не то что турки.
- Хорошо у татар здешних хозяйство, - бойко сыпал скороговоркой Саенко, поглядывая на Бориса. - Сразу дом, небольшой, ладненький, с галереечкой такой. Горница в доме невысокая, в стене печь не печь - навроде шкаф такой - это баня ихняя домашняя. По стенам лавки, коврами пестрыми все крытые и с подушками мягкими. На потолке, по веревочкам - вышивки развешаны. Посуда вся медная, как золото, горит. Хорошо так в доме кофеем пахнет. Жена ходит на тихих туфлях, вся в кисею замотана, только глаза черные видать, и думается - что красавица она, - тут Саенко покосился на хозяйку, но та и бровью не повела. - А за домом сразу ручеек журчит, для тени виноградный куст разведен по решеточкам и кисти тяжелые, синие висят, сами в рот просятся. И над всем домом, над всем садом орех стоит - до того велик, до того зелен и развесист - прямо как дуб столетний в России. А выгляни за низенький такой заборчик - и весь тебе белый свет налицо, и море синее без края? Не случайно хитрый хохол забалтывал Бориса, прислушиваясь к тому, что происходило на улице. Вот едва слышно скрипнула калитка, Саенко вскочил? - Сидеть! - рявкнул Борис, как выстрелил, и Саенко опустился на лавку, обалдело хлопая глазами.
Калитку оставили не запертой, и Горецкий возник на пороге кухни, удивленно сверкая пенсне.
- Борис Андреевич, голубчик! - неподдельно обрадовался он, окидывая взглядом всю живописную компанию. При виде револьвера, кстати, его собственного, он поднял брови.
- Пройдемте, Аркадий Петрович, в комнату, поговорим. Только учти, Саенко, если опять, как в прошлый раз, вдруг из контрразведки кстати подоспеют, то мне в Батум бежать больше не надо. И в контрразведку я ни за что не попаду. Наган у меня заряжен, устрою тут пальбу, как бы вас ненароком не подстрелить, - Борис перевел наган на Горецкого.
- Так-таки и выстрелите, Борис Андреевич? - Горецкий уселся в комнате на стул и с любопытством приглядывался к Борису.
- Не скажу, что мне это будет приятно, - честно ответил Борис, - но рука у меня не дрогнет. Жизнь, знаете ли, научила.
- М-да, быстро же вы переменились, - пробормотал Горецкий. - Дело давно к тому шло. Надоело, как зайцу, от каждого шума в кусты прятаться. И не понравилось мне, что вы из меня подопытную мышь сделали. Знаете, как ученые, - засунут мышь в лабиринт, а сами смотрят, куда животное побежит, и потом научные теории разрабатывают. Так и подполковник Горецкий вспомнил годы преподавания в университете и решил посмотреть, куда же его бывший студент господин Ордынцев из Батума побежит. И не врет ли оный Ордынцев насчет того, что совесть его чиста, и что к убийству агента он не имеет никакого отношения, и что ни одного знакомого турка у него нет. - Верно, - улыбнулся Горецкий. - А вы что же думали, что я вам на слово поверю? И не забыли ли вы, Борис Андреевич, что из контрразведки-то я вас все же вытащил? И кстати, в Батуме должны были вас встретить, конечно, если бы вы и вправду оказались не связанным с турками. Только греки все карты мне спутали, - высадили вас в другом месте.
- Ну-ну, - усмехнулся Борис, - тактика не новая. Контрразведка деникинская всегда так делает. И не пришло вам в голову, что до Батума мы с греками могли просто не доплыть - всякое в пути случается? - Верно, - согласился Горецкий. - Вот что, Борис Андреевич, давайте-ка мы с вами предположим, что оба мы - порядочные люди, что я, устроив вам побег из контрразведки, действительно хотел этим дать вам шанс. Я же со своей стороны готов поверить, что вы - не турецкий шпион, если вы представите мне в этом доказательство.
- А с чего вы взяли, что у меня есть доказательство? - А иначе зачем бы вы вернулись? Ну, рассказывайте, я вас внимательно слушаю.
И спрячьте же наконец револьвер, а то Саенко на кухне волнуется. - Распустили вы Саенко, - буркнул Борис, но револьвер убрал, потому что Горецкий нисколько его не боялся.
Открылась дверь, и Марфа Ипатьевна внесла на подносе графинчик водки и немудреную закуску. Бесшумно накрыв на стол, она удалилась, обменявшись в дверях взглядом с Борисом. Глаза е„ блестели по-молодому. Увидев топтавшегося в дверях Саенко, она низко наклонилась, чтобы скрыть улыбку. Мужчины выпили, после чего Борис откашлялся и рассказал Аркадию Петровичу про то, как он нашел под кроватью в гостинице ?Париж? карточку с адресом кофейни Сандаракиса, как встретился в кофейне с Исмаил-беем и как того убили прямо, можно сказать, у Бориса на глазах.
- Исмаил-бей работал на англичан, перед смертью он успел мне только сказать, что это он послал Махарадзе со списком в Феодосию, и что тридцатого июля Махарадзе сел на пароход ?Пестель?, который курсирует между Феодосией и Батумом.
- Ну, и дальше? - Горецкий внимательно смотрел на Бориса через пенсне. - Дальше Исмаил-бея убили, а я, волею случайности, спасся из того подвала, где пытались подставить меня, как и здесь, в Феодосии. - Убийцу Исмаил-бея не нашли? - живо спросил Горецкий. - Нашли, - медленно ответил Борис. - Вам придется поверить мне на слово, потому что подробности я рассказывать не буду. Убийца выдал себя неосторожным словом. Его нашли и наказали.
- И кто же это сделал? - прищурился Горецкий.
- Это сделал я, - ответил Борис. - Я зарезал его вот этим ножом. - Отличная сталь! - заметил Аркадий Петрович. - Но позвольте поинтересоваться, кто же убил Исмаил-бея?
- Некий господин Вэнс.
- Как вы сказали? - встрепенулся Горецкий. - Вэнс убит? - Вне всякого сомнения, - невозмутимо ответил Борис. - Вэнс - в Батуме личность известная, - бормотал Горецкий. - И у него в бумажнике я нашел вот это письмо, - продолжал Борис, держа открытку в руках, но не давая е„ Горецкому. - А теперь, Аркадий Петрович, давайте заключим соглашение. Я отдаю вам это открытое письмо, на котором вы сможете опознать почерк предателя, служащего в контрразведке, а вы мне - мой паспорт. И ещ„ вы сообщаете мне сведения о местонахождении моей сестры Варвары Ордынцевой. После этого мы с вами сердечно прощаемся, и каждый начинает заниматься своим делом: вы - выводить на чистую воду предателя, а я - искать сестру.
- Видите ли, в чем дело, голубчик, - Горецкий не отрывал взгляда от письма, - о местонахождении вашей сестрицы мне ничего не удалось выяснить. Как в воду канула. И семейства этого, Романовских, что якобы е„ взяли на попечение, нет в Крыму, и куда делись - неизвестно. Послал я запрос в Одессу - возможно, туда их занесло. Так что у меня к вам предложение, - Горецкий оторвал глаза от письма и поднял их на Бориса, - давайте с вами сотрудничать временно, пока ответ из Одессы не пришел.
"И пока ты не проверишь все то, что я тебе тут рассказал, - подумал Борис, - и про Вэнса, и про Исмаил-бея??
Он молча протянул Горецкому почтовую открытку, тот впился в не„ глазами. - Очень, очень интересно, - бормотал он. - Несомненно шифр, причем весьма легкий. Стало быть, сношение это у них было экстренным, в противном случае предусмотрели бы более сложный шифр. Такое впечатление, что человек Вэнса сам в растерянности от убийства Махарадзе. Очень мне это не нравится? Значит, Борис Андреевич, сегодня отдыхайте, а завтра с утра - пожалуйте со мной в контрразведку, будем искать предателя.

***

Наутро в кабинете Горецкий внимательно ещ„ раз рассмотрел открытку, поднес е„ к лампе.
- Да, - сказал он уверенно, - этот почерк мне знаком. Затем он отпер своими ключами сейф, достал оттуда журнал, в котором отмечались дежурные офицеры контрразведки, и несколько минут сравнивал открытку с записями в журнале. Потом он поднял утомленные глаза, решительно захлопнул журнал и встал.
- Борис Андреевич, прошу вас, пройдите на какое-то время в соседнюю комнату - я не хочу, чтобы вас заметили раньше времени. Борис неохотно поднялся и зашел в тесную комнатку, которая по своим размерам напоминала скорее шкаф. Там с трудом помещался колченогий стул. Борис присел и стал ждать. Ему был слышан каждый звук из кабинета Горецкого. Аркадий Петрович распахнул дверь в коридор и приказал вестовому вызвать дежурного офицера. Через несколько минут в кабинете раздались шаги, и Борис услышал ненавистный голос штабс-капитана Карновича. - Людвиг Карлович, голубчик, - сугубо по-штатски обратился к вошедшему Горецкий, - не в службу, а в дружбу найдите поручика Ковалева и приведите его ко мне.
- Слушаюсь, ваше высокоблагородие! - уставной ответ Карновича прозвучал резким контрастом просьбе подполковника.
Борис сидел в томительном ожидании, привалившись к стене. Ему непонятно было, зачем Горецкий заставил его подслушивать, но, судя по всему, Аркадий Петрович хотел именно этого, была у него своя игра. Минут через десять в кабинете снова послышались шаги, раздался незнакомый голос.
- Вызывали, господин подполковник?
- Да, господин поручик, - ответил Горецкий сухо, - не изволите ли взглянуть на эту запись. Не ваша ли это рука?
Борис услышал шуршание страниц и затем удивленный голос: - Нет, ваше высокоблагородие, не моя!
- Людвиг Карлович, голубчик, взгляните, как на ваш взгляд - не его? Видимо, Карнович подошел к столу и нагнулся над журналом. - Затрудняюсь? это ведь, господин подполковник?
- Да, голубчик, это ведь ваша рука. Объясните, милейший, каким образом тот же самый почерк видим мы на этом открытом письме? Борис услышал в соседней комнате глухой звук удара, короткий хриплый крик, звук падающего тела и властный окрик Горецкого: - Вестовой!
В ту же секунду Ордынцев распахнул дверь и ворвался в кабинет Горецкого. Там он увидел картину, достойную кисти баталиста. Рослый мужчина в красно-черной форме корниловского полка, с погонами поручика, лежал на полу, издавая слабые стоны. Из его разбитой головы сочилась кровь. Возле стола боролись Горецкий и Карнович - штабс-капитан пытался вырвать у Горецкого револьвер. Борис в один прыжок оказался возле борющихся и с размаху ударил Карновича в челюсть. В этот удар он вложил воспоминания о своем первом допросе в феодосийской контрразведке, и, должно быть, воспоминание оказалось достаточно ярким, потому что штабс-капитан отлетел на другой конец комнаты и, съехав спиной по стене, устроился на полу в явном нокауте, как называют такое положение спортивные англичане. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался запыхавшийся вестовой. - Двоих солдат сюда и фельдшера! - отрывисто приказал Горецкий. Через несколько минут фельдшер хлопотал над поручиком Ковалевым, а солдаты поднимали очухавшегося Карновича.
- Ну что поручик? - сокрушенно спросил Горецкий.
- Ничего, мужчина он крепкий, рана заживет, вскоре будет как огурчик. - За это я его и выбрал, - Горецкий снял пенсне и протер переносицу. - Неудобно перед человеком, пострадал ни за что. Видно, врасплох его Карнович застал, а я-то думал, что он сумеет удар отбить? Вижу, Борис Андреич, что хотите объяснений, - обратился он к Борису, хотя тот стоял молча. - Сейчас все разъясню, вот только с этого иуды допрос снимем? Карнович уже пришел в себя. Он стоял между солдатами и злобно косился на Бориса.
- Ничего я вам не скажу, - воскликнул он истерическим высоким голосом. - Скажете, милейший, скажете, - в голосе Горецкого под наигранно дружелюбной интонацией звучал металл. - Посидите сутки в камере без кокаина - все скажете.
Карнович грязно выругался.
- Вас ведь, Карнович, турки, верно, на кокаин и купили? Вы ведь русский человек с католическими шляхетскими добавками, никаких мусульманских корней не имеете, следовательно, возможны или - деньги, или - шантаж. Или - наркотики? Уведите его! - обратился он к солдатам. - Да как следует обыскать, чтобы никакого кокаина в камеру не пронес! Солдаты с Карновичем двинулись к двери, но на пути у них стоял Борис. - Моя бы воля, - сказал он Карновичу, усмехаясь, - я бы тебе и воды в камере не давал, но господин подполковник гуманист, на такое не пойдет. А так бы быстрее дело вышло?
- Мало я тебя на допросе бил, - прошипел Карнович, - нужно было вообще изувечить.
- А ты, борода, - обратился Борис к одному из солдат, узнав в нем своего знакомого - вредного Митрича, - головой ответишь, если арестованный сбежит или что в камере над собой сделает. Ремень у него отобрать, шнурки от ботинок и все такое прочее. Если что не так - своими руками тебя расстреляю?
- Слушаюсь, ваше благородие! - рявкнул Митрич, скосив глаза на Горецкого. Тот молча кивнул, подтверждая слова Бориса.
- Однако, - проговорил он, когда солдаты увели Карновича, - обещания, голубчик, нужно выполнять. Если что не так, придется вам с этим солдатиком разбираться.
- Бросьте, подполковник, эти интеллигентские замашки, - разозлился Борис. - Вам нужно быстрее с этим делом покончить, а вы тянете, сутки ждать собираетесь.
- Не думаю, - невозмутимо ответил Горецкий, - что Карнович протянет сутки, он и нескольких часов без кокаина не протянет. Так что вечером мы сможем задать ему все интересующие нас вопросы.
Кабинет Горецкого опустел, Борис остался с глазу на глаз с Аркадием Петровичем. Он поглядывал на подполковника, который, в свою очередь, задумчиво разглядывал карту дислокации войск. Наконец, прервав затянувшееся молчание, Горецкий заговорил:
- Открытое письмо, которое вы привезли, - это, выражаясь юридическим языком, - косвенная улика. Строго говоря, она ничего не доказывает. Да, почерк, безусловно, Карновича, но содержание письма совершенно безобидно - возможно, и правда какая-нибудь графиня прибыла третьего и скончалась от инфлюэнцы. В Крыму сейчас собрался такой человеческий муравейник, что уследить за всеми затруднительно. Посему единственной возможностью уличить Карновича было - заставить его раскрыться, выдать себя самому. Впрочем, с ним это проще, чем с кем-нибудь другим. Он - кокаинист, поэтому вполне собой не владеет, неуравновешен, легко срывается. На это и был мой расчет. - А для чего вы пригласили поручика Ковалева?
- Это - психология, дорогой мой, важнейшая наука для человека, имеющего дело с раскрытием преступлений? А мы ведь с вами - юристы, значит, к раскрытию преступлений причастны.
- Сейчас, в такое время? - начал Борис недовольно, но Горецкий быстро прервал его:
- Преступления, голубчик, совершаются всегда, и в такие роковые моменты истории их становится только больше - люди, к сожалению, таковы, что если за ними не присматривает строгий городовой с шашкой, они проявляют худшие стороны своей натуры? Поэтому сейчас тоже нужно бороться с преступлениями. Кроме того, во времена гражданской смуты происходят такие преступления, которые редки в мирной жизни. Например, предательство, шпионаж в обычные времена - явление возможное, но исключительное, а нынче они происходят сплошь и рядом.
- Так вы начали о психологии, - напомнил Борис из вежливости, чтобы поддержать разговор, который, откровенно говоря, продолжать ему совсем не хотелось.
Ему хотелось поскорее допросить штабс-капитана Карновича, выяснить, как и зачем он убил Георгия Махарадзе и куда он дел проклятый список турецких агентов. Если Карнович успел список уничтожить, а скорее всего так и есть, то ему, Борису, наплевать. Он получит от Горецкого паспорт и какую-нибудь бумагу, чтобы не трогала его контрразведка в дальнейшем, а там уж - прощайте, господин подполковник!
- Да, голубчик, - ответил Горецкий, не замечая, а скорее всего, делая вид, что не замечает недовольства Бориса. - Я пригласил поручика Ковалева, чтобы отвлечь Карновича, притупить его внимание, дабы неожиданность обвинения резче ударила его по нервам, заставила поддаться первой, импульсивной реакции. Чуть всю операцию мне этот Ковалев не провалил - с виду сильный, крепкий мужчина, а едва не позволил Карновичу бежать, свою даже голову не уберег. Распустились тут от спокойной жизни, их бы на фронт, сразу бы реакция стала отличная? Хорошо хоть вы, Борис Андреич, вовремя подоспели и очень мне помогли?
"Нарочно льстит, - сообразил Борис, - он бы и сам с Карновичем справился, а если бы не справился, то все равно тому бежать некуда - кругом офицеры, до выхода бы не успел добраться. Привечает меня господин подполковник, зачем-то я ему нужен?.
- Простите старика, голубчик, - продолжал Горецкий, - но мне хотелось взглянуть, как вы будете вести себя в острой ситуации. Дело в том, что в предыдущую нашу встречу у меня сложилось впечатление, что невзгоды вас несколько ошеломили, и вы перед ними растерялись? В поведении вашем я усмотрел нерешительность, вы позволили событиям развиваться помимо вашей воли, вели себя подобно щепке в бурном потоке. Но после поездки в Батум вы сильно изменились, точнее, думаю, просто раскрылись подлинные черты вашего характера. Вы человек молодой, умный, энергичный; вы - юрист, что для меня значит очень многое: юридическое образование определенным образом тренирует и оттачивает ум, дисциплинирует его? Кроме того, вы - человек чрезвычайно везучий. Через тысячи опасностей прошли вы, что называется, без единой царапины. Сегодня на рассвете я разговаривал о вас с нашим общим знакомым? - Спиридоном? - догадался Борис.
- Совершенно верно. И Спиридон рассказал мне, какой опасности вам удалось избежать по пути в Батум? Знаете, контрабандисты - народ очень суеверный, так вот Спиридон тоже считает вас везучим. Поэтому он и взял вас охотно в свою команду на обратном пути?
Борису надоело вести пустой разговор.
- К чему вы клоните, Аркадий Петрович? Для чего все эти дифирамбы? - Это - не дифирамбы, голубчик, это - объективная оценка. А клоню я к тому, что хочу предложить вам работу. Знаю, все знаю про сестру, - заторопился он, видя, что Борис сделал протестующий жест, - но, Борис Андреевич, будем реально смотреть на вещи: шансов найти е„ у вас очень и очень мало. Ну, допустим, придет ответ из Одессы, что не удалось е„ там отыскать, что, вы так и будете болтаться по всему Крыму? А если е„ вообще нет в Крыму? А если?.. - Горецкий осекся.
- Вы хотите сказать, что е„ вообще нет в живых? Вы что-то знаете? - Ничего я не знаю наверняка, - отвернулся Горецкий, - а если бы знал, то сказал бы вам. Не в моих правилах морочить человеку голову призрачной надеждой.
- Я думал об этом, - глухо проговорил Борис. - Но прежде скажите, вы хотели предложить мне службу в контрразведке? Благодарю покорно! - Ох, Борис Андреевич, опять-таки я знаю все, что вы мне можете сказать о контрразведке, и гораздо больше! Скажу, что никогда ещ„ этот институт не получал такого широкого применения, как в период гражданской войны. Контрразведку создают у себя не только высшие штабы, но каждая воинская часть. Да вы и сами видите: в каждом городе она есть. Прямо какая-то болезненная мания, созданная взаимным недоверием и подозрительностью. Командование знает, что там творится, да сделать-то мало что может. Сплошные провокации, да вот и мы с вами - нашли предателя в контрразведке. - Да уж, - вздохнул Борис, - воспоминания у меня от вашей контрразведки самые неприятные остались.
- И что вы предлагаете? - агрессивно спросил Горецкий. - Упразднить весь институт, оставив власть слепой и беззащитной в атмосфере, насыщенной шпионством, брожением, изменой, большевистской агитацией и организованной работой по разложению?..
Борис пожал плечами.
- Молчите? - наступал на него Горецкий. - А ведь есть и другой путь - совершенно изменить материал, комплектующий контрразведку. Скажу вам, потому что секрета в этом уже нету, что генерал-квартирмейстер штаба ВСЮР, ведавший в порядке надзора контрразведывательными органами армий, настоятельно советовал Антону Ивановичу привлечь на эту службу бывший жандармский корпус. Деникин на это не пошел, а решил для оздоровления больного института контрразведки влить в него новую струю в лице чинов судебного ведомства. То есть вы как раз очень подходите, голубчик.
- Нет уж, увольте, - буркнул Борис.
- Успокойтесь. Неволить вас никто не станет. Начать с того, что сам я служу отнюдь не в контрразведке.
- А где же? - недоверчиво спросил Борис, выразительно оглядев кабинет Аркадия Петровича.
- Служба в контрразведке - это, как иногда говорят, мое официальное прикрытие. В действительности я служу в военном управлении Особого совещания? Впрочем, я не могу полностью обрисовать вам характер своей работы до тех пор пока не получу вашего согласия сотрудничать со мной. Так как же, Борис Андреевич? В такое смутное, тяжелое время молодой, здоровый, а главное - честный человек не может оставаться вне борьбы.
- Я думал об этом, - повторил Борис. - Если вы считаете, что надежды найти Варвару больше нет, то я, разумеется, не буду, как вы изволили выразиться, болтаться по Крыму. Я вступлю в Добровольческую армию и буду сражаться с красными, с Махно, с кем придется. Я считаю, что это честнее, чем мучить пленных в контрразведке.
- М-да, во-первых, той работой, что я хочу вам предложить, вы сможете принести России большую пользу, чем с винтовкой в окопе. Во-вторых, эта работа позволит вам продолжить поиски Варвары Андреевны, руки у вас не будут связаны. А в третьих, мы покуда отложим этот разговор, вы ещ„ обдумаете мое предложение. Сейчас есть задача более насущная: нам нужно допросить Карновича?
Как бы в ответ на это в кабинет заглянул вестовой. - Так что, ваше высокоблагородие, разрешите доложить: арестованный на допрос просится!
Горецкий взглянул на часы.
- Вот видите, Борис Андреевич, за разговором-то как время быстро прошло. Без малого два часа Карнович продержался. Однако подождем ещ„ немного для верности, чтобы он окончательно дозрел, а там и допросим.
***

Борис не сразу увидел Карновича. Штабс-капитан забился в угол камеры, сжался в комок, пытаясь слиться со стеной. Этот рослый, на первый взгляд сильный мужчина за несколько часов будто усох, уменьшился в размерах. Поза его напоминала положение младенца в утробе матери, но в лице не было ничего детского - оно выглядело теперь изможденным, как у старика. Он смотрел на вошедших одновременно с ужасом и мольбой.
- К-кто такие? - в голосе Карновича прорезались остатки прежней агрессии. - Не сметь ко мне входить! Это моя квартира. Я е„ первый занял, идите в другие избы!
- Людвиг Карлович, - Горецкий придал своему голосу мягкую убедительность, - Людвиг Карлович, возьмите себя в руки! Это я, подполковник Горецкий. Мне нужны ваши показания.
- Ва-ваше высокоблагородие, - Карнович подпустил в голос слезу, - на вас? на вас вся надежда? будучи изранен в боях за отечество? немножко бы хоть кокаину, а? Самую крошечку, иначе смерть моя приходит! Горецкий скривился от омерзения, снял пенсне и жестко произнес: - Немедленно возьмите себя в руки! Дайте показания о вашем предательстве, о работе на турок, об убийстве английского связного - получите свой кокаин, черт с вами!
Карнович на коленях подполз к Горецкому и, с жалкой собачьей преданностью глядя ему в глаза снизу вверх, забормотал:
- Все расскажу, все, все! Все, что прикажете? Завербован турецким шпионом Вэнсом в марте месяце?
Горецкий махнул рукой писарю Сидорчуку, тот пристроился на скамье, разложил листы протокола и начал поспешно писать мелким аккуратным почерком. Карнович охотно и будто бы даже с радостью рассказывал о том, как передавал Вэнсу сведения о количестве и оснащенности добровольческих войск, о контактах командования с англичанами и французами. Он подробно описывал свои встречи с Вэнсом и его связным, который несколько раз приезжал к нему вместо Вэнса из Батума под видом турецкого торговца? Горецкий внимательно слушал его, следил, чтобы писарь записывал слово в слово. Наконец Карнович закончил говорить и обмяк, будто из него вместе со словами вышел весь воздух.
- Все, ваше высокоблагородие? я вам все рассказал? Теперь бы мне кокаинчику, как изволили обещать.
Горецкого передернуло от этой жалкой угодливости, Борис же спросил жестко:
- Как - все? А про убийство Махарадзе - забыл? Рассказывай, сволочь, как связного убивал и куда дел список турецкой агентуры! Карнович затравленно переводил глаза с Горецкого на Ордынцева и обратно. Жалобным и одновременно истеричным голосом он заскулил: - Обещали? обещали мне крошечку? Сил нет больше терпеть. Вы этому подлецу, господин подполковник, зря доверяете - он сам наверняка шпион, он и убил связного этого? А я его не убивал, Христом Богом клянусь? - Хватит врать-то! - зло крикнул Борис. - Божьим именем прикрываешься, в аду за это гореть будешь!
- В аду? - Карнович злобно расхохотался. - Да что мне ад! Я сейчас в таком аду горю, что перед ним геенна огненная недорогого стоит! Адом он меня пугать вздумал! Вот он мой ад - здесь, в этой камере! Карнович действительно был страшен. Лицо его было невероятно бледно - казалось, так бледно может быть только лицо мертвеца, но никак не живого человека. Жилы на лбу его вздулись, пот катился градом, руки так тряслись, что он не смог бы выпить стакан воды. Глаза казались совершенно черными, так были расширены его зрачки.
- Вы сами, Карнович, - медленно и сурово заговорил Горецкий, - вы сами в день убийства сказали мне о том, что Махарадзе - английский связной, чем и объяснили участие в этом деле контрразведки. Так кто же ещ„ мог его убить? - Клянусь, ваше высокоблагородие, - еле слышно произнес Карнович бледными до синевы губами, - Вэнс не давал мне знать о приезде связного, я узнал об этом, только когда информация пришла в контрразведку. Если бы Вэнс знал об этом в Батуме, он бы просто не выпустил Махарадзе в Феодосию. Мне следовало обезвредить Махарадзе, но я не успел в ту ночь, меня солдаты сопровождали, Антонов и Федоренко, их спросите, ваше высокоблагородие? Голос Карновича стал ещ„ тише, его передернуло судорогой, потом он затрясся крупной тяжелой дрожью. Горецкий поморщился и протянул ему пакетик с белым порошком. Карнович схватился за кокаин, как утопающий за соломинку. Он торопливо втянул в себя содержание бумажки, просыпал несколько крупинок и ткнулся на пол, чтобы втянуть их носом с грязного тюремного пола. Горецкий плюнул от отвращения и вышел из комнаты, жестом позвав за собой Ордынцева и писаря.

***

- Вы ему верите? - обратился Борис к подполковнику, когда они вернулись в кабинет.
- Несомненно, он работал на турок. Но по всему выходит, что Махарадзе он не убивал.
- Но кому, кроме него, могло понадобиться убийство связного? - Видите ли в чем дело, голубчик, - Горецкий раскрыл журнал дежурств, лежавший у него на столе, - пока я сличал почерка офицеров контрразведки с почерком на открытом письме, я, естественно, просмотрел записи их дежурств. И вот - вы сами можете в этом сейчас убедиться, - Аркадий Петрович пододвинул раскрытый журнал к Ордынцеву и показал ему запись, - штабс-капшан Карнович заступил на дежурство по контрразведке в полдень третьего августа и сдал дежурство ротмистру Енукидзе в полдень же четвертого. То, что он дежурил той ночью, вы и так прекрасно помните - именно он арестовал вас в гостинице. И позвольте вам сообщить, что дежурный офицер никогда не остается один, при нем всегда находятся солдаты караула?
- Значит, все напрасно! - Борис зло откинулся на спинку стула. - Значит, моя поездка в Батум ничего не дала!
- Вы не правы, друг мой, - Горецкий снял пенсне, и лицо его приобрело чеканную твердость, - ваша поездка принесла огромные результаты. В значительной степени благодаря вам сорваны планы турецкой агентуры и представители Закавказья плыву г сейчас на Парижскую мирную конференцию. Я связывался с батумской британской миссией. Англичане несколько растеряны и не понимают, что, собственно, произошло у них под боком, но я совместил их сообщение с вашим рассказом и теперь достоверно представляю себе вся картину? Кроме того, вам удалось уничтожить одного из опаснейших агентов султана?
- Вэнс? - проговорил Борис и потрогал в кармане шелковый шнурок. Аркадий Петрович кивнул и продолжил:
- Вряд ли какой-нибудь хорошо подготовленный профессиональный агент мог бы на вашем месте добиться таких значительных результатов. Но наша работа такова, что никакой, даже самый значительный, успех не позволяет успокоиться и почить на лаврах. Мы все ещ„ не знаем, кто убил Махарадзе и куда делся список турецких агентов. Разумеется, я проверю весь вечер третьего августа и всю ночь с третьего на четвертое, чтобы убедиться, не было ли у Карновича возможности совершить убийство. Но я уверен, что не было у него возможности, то есть Карнович не врет.
- Стало быть, он прибыл на ?Пестеле?? - задумчиво сказал Борис. - Было уклончивое сообщение англичан, что якобы прибывает агент, но кто и когда - мы не знали, поэтому и Карнович выследил Махарадзе не сразу. - Значит, тридцатого июля он сел на ?Пестель? в Батуме, это мы знаем точно, - гнул свое Борис. - Тридцатое была среда, потому что ?Пестель? отбывает из Батума регулярно по средам через две недели, расписание его неизменно. И прибывает он в Феодосию?
- Через три дня в субботу, - подхватил Горецкий, - затем отправляется в Ялту, потом в Севастополь, потом сразу же - обратно. То есть в Батум он прибывает обратно через две недели, И потом опять в среду - в Феодосию. - Если тридцатое была среда, то в субботу было второе августа. То есть Махарадзе должен был прибыть второго августа.
- Он и прибыл, - продолжал Горецкий, - потому что деться с ?Пестеля? ему было некуда, пароход остановок до Феодосии не делает. Прибыл и поселился в гостинице ?Париж?.
- Но позвольте, - Борис от возбуждения вскочил на ноги, - я же точно помню, что в гостиницу Махарадзе приехал третьего поздно вечером. Я сам видел, как он разговаривал с хозяином. И потом, я в той гостинице все время торчал, с тех пор как из Ялты приехал. А там все постояльцы на виду, уж если бы жил там Махарадзе сутки, кто-нибудь бы его заметил. - В регистрационной книге записано, что он прибыл второго августа, - жестко произнес Горецкий.
- Хозяин? - вопросительно сказал Борис. - Как его? Кастелаки? - Труп найден прибитым к берегу через несколько дней после вашего отплытия в Батум.
- Что же вы его не допрашивали? - разозлился Борис.
- Допрашивал, но не я. И потом, он твердо стоял на том, что ничего не знает.
- Лакеи? - вспомнил Борис. - Мерзкий такой типчик?
- Просвирин. Исчез, как только нашли труп хозяина гостиницы. Допрашивал и хозяина, и лакея Карнович.
- Значит, плохо допрашивал! - рассердился Борис.
- Да, очевидно, он был уверен, что это вы причастны к убийству, и не очень обращал внимание на то, что скажет хозяин гостиницы. А после того как нашли труп Кастелаки, лакея допросить не успели. Я, конечно, тоже дал маху, но был очень занят, ведь прибыл я в Феодосию со своей важной миссией, а дело со списком только тут возникло. Так вот, Борис Андреевич, послушайте мое предложение: возьмите-ка вы это дело на себя. Подите на пристань, расспросите капитана и обслугу ?Пестеля?, он как раз завтра прибывает. Поищите какие-нибудь следы Махарадзе, возможно, его кто-нибудь вспомнит. Выясните, куда он мог направиться после прибытия, что делал потом. Попробуйте восстановить весь его день. Что-то подсказывает мне, что если мы сумеем узнать, что делал Махарадзе в течение суток со второго по третье августа, то сможем и найти его убийцу. Ну так как, согласны? Обещаю, что после завершения этого дела не буду иметь к вам никаких претензий. - Согласен, - пробормотал Борис. - Это в моих интересах.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)