Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


***

- Ты уверен, что это просто морг при больнице? Что там не было охраны, камер слежения? - Дыра вонючая, этот морг. Могу тебя отвезти посмотреть, если хочешь. - Ничего не понимаю, - Платон откинулся на подушки. - Может быть, это специально так подстроено, может, за вами следили незаметно?.. - Не заметил, - пожал плечами Веня.
- А как вы узнали, что Богуслав... Что его тело хранится именно в этом морге? - Я обзвонил все морги и больницы города. Было три неопознанных трупа, по описанию схожих с батей. Нам повезло, мы нашли его с первого раза. - И как?.. И кто? - не может подобрать слов Платон.
- Аврора первая ринулась к ящикам холодильника. "Я, говорит, должна его видеть!" А нашел отца первым я. Она опять: "Я должна это увидеть собственными глазами!" Пока не выдвинула почти всего - ниже живота, не успокоилась. "Теперь, - говорит, - узнаю, родимого!" А что? - Веня занервничал, увидев вытаращенные глаза Платона. - Я тоже... осмотрел его задницу. Татуировку. Чтобы убедиться, что это точно отец. Я как-то, знаешь, не поверю никак.
Платон отвел глаза:
- Гимнаст поехал с вами?
- Поехал. Но в морг не заходил - ждал на улице. Он сказал, что ему лучше туда не соваться, чтобы не будить... - Веня задумался. - Зверя в себе? - подсказал Платон.
- Н-е-ет...
- Воспоминания?
- Нет. Чтобы не будить надежду, - вспомнил Веня и улыбнулся. - Короче, он, когда узнал об этом самом яйце богомола, очень обрадовался и подговорил меня украсть его из морга. Обещал выходить всех насекомых до единого. Я еще сомневался, вдруг с яйцом уже проводили опыты и оно мертвое, но Гимнаст сказал, что яйца богомола могут провисеть на ветках деревьев и на коре всю зиму, и ничего с ними не сделается - весной вылупятся детки.
- Откуда он знает? - напрягся Платон.
- Знает! Он это дело любит.
- Любит?..
- Взял пробирку, дышит в нее и приговаривает: "Идите к папочке, детки мои". - О господи, - тяжело вздохнул Платон. - Нужно его навестить. Я давно не был в загородном доме. Розы забросил... - Тони, у тебя под пунктом шесть - "найти матерей". Это ты про что? - Это... Это я так просто, на всякий случай. Здоровье, понимаешь, ни к черту. А тут еще сватовство. Подумалось мне, что хорошо бы на свадьбе Федора был его отец или мать. Я-то - всего лишь дядя.
- Отец говорил, что наша мать умерла.
- Ваша?.. - опешил Платон. - То есть - у вас одна мать?
Всмотревшись в дядю, Веня предложил ему выпить.
- Исключительно для здоровья! - уточнил он, не скрывая сочувствия в голосе. - Нет, только не пить, - скривился Платон. - Откуда ты знаешь Царевну-лягушку? - А, это?.. Это ерунда самая настоящая, не стоит твоего внимания. Платон внимательно пригляделся к племяннику. Тот смотрел поверх головы дядюшки честным, не замутненным сомнениями взглядом. - Говори! - зловещим шепотом потребовал Платон.
- Ладно, Тони. Это действительно ерунда. Ты когда-нибудь курил опий? - Что?.. Нет, не курил.
- А пару затяжек канабиса наверняка делал, когда в студентах ходил? Тогда времена были тяжелые: одну папироску из марихуаны свертывали на целую компанию, хватало по паре затяжек.
- Откуда ты знаешь?
- Отец рассказывал.
- А я, представь, не затягивался!
- Ладно. Тогда, может быть, ты пудрил нос? - Увидев выражение дядюшкиного лица, Веня поспешил объяснить: - Кокаинчик занюхивал?
- Не занюхивал!
- Клея "Момент" тогда еще, наверное, не было, - забормотал озадаченный Вениамин, - что остается? Тони, извини, но мне трудно представить, что ты ел мухоморы. И я почти уверен, что ты не подсел на иглу с героином. Ты ж не какой-то наркоман отмороженный?
Платон в изнеможении откинул голову на подушки.
- Продолжение будет? - спросил он слабым голосом. - Я не ел мухоморы, не сидел на игле. Что дальше? - Он начал вспоминать, о чем они вообще говорят - почему всплыла такая странная тема, но вспомнить не смог.
- Грустно, Тони, грустно... - покачал головой Веня. - Тогда ты не поймешь, где и как мы познакомились с Царицей. И Платон вспомнил, о чем речь.
- Тогда она еще не была Царицей, в Москве у нее был фотосалон, назывался "Квака", но все, кто умел правильно тусоваться, знали, что это за салон. Все по теме - вывеска в виде лягушки, цифровая съемка. Аквариум с редкими жабами. Приходишь - фотографируешься, платишь деньги, ждешь пару минут, тебе выносят "фотографию", ты ее облизываешь и идешь в соседнюю комнату полежать в подушках. Куда там канабису или опиуму! Десять минут полного счастья, с фейерверком в мозгах, как на Красной площади, а потом еще пару дней невесомости и зашибенного пофигизма.
- То есть облизал фотографию, и?.. - Платон задумался. - Аквариум с жабами... Галлюциногенные лягушки? На фотографиях была лягушачья слизь? Это - слизывали? Вениамин вздохнул:
- Мне нужно было сразу тебя спросить, не лизал ли ты лягушек, да? А я, как последний лох, начал с ретрофазы. - Зачем ты вообще устроил этот допрос о наркотиках? - удивился Платон. - А чтобы ты понял суть! - повысил голос Веня. - Как мне тебе еще объяснить кайф? Сам подумай - не куришь, не пьешь, у тебя нет ни одной приличной порнушки, и вообще ничего нет на кассетах, кроме детсадовского хора девочек. У тебя даже оружия дома нет!
- Тихо! - крикнул Платон и добавил уже поспокойней: - Тихо, не будем отвлекаться на мой кайф. Значит, если я правильно понял, ты пришел в этот самый фотосалон и там встретил Царицу? - Тогда она не была Царицей, звали ее просто Квака. У нее было древнее пианино, в комнате с подушками она забиралась на него, как настоящая жаба, клянусь, я каждый раз видел, как она затаскивает лапы с перепонками! Все, кто уже лежал в подушках, видели! Залезет, сядет, пройдет минута - и перед тобой красавица.
- Ну, еще бы, - хмыкнул Платон.
- Ты не понимаешь, Тони. У тебя есть мечта на тему женщины? - Еще один допрос? - взвился Платон. - Нет уж, уволь. Я могу себе представить, как выглядела эта девочка ростом в метр пятьдесят и в сто килограммов веса. Сидя на пианино! После того как вы все облизали свои фотографии, да?
- Я только хотел сказать, что красота - вещь сомнительная. В ней всегда нужно сомневаться, так ведь? Присмотревшись внимательно к племяннику, Платон заметил, что тот волнуется. - Почему? - осторожно поинтересовался Платон, боясь вспугнуть хрупкое откровение, вдруг родившееся в их странной беседе. - Потому что у всех - разная она. Тебе одно нравится, мне - другое. Блондинки, брюнетки, сзади, спереди. А тут - у всех одно, понимаешь? - Все видели на пианино свой идеал женщины? Самую красивую для себя? - Ну! - обрадовался понятливости Платона Вениамин. - Ладно, не будем отвлекаться. Не могу представить, что ты ходил в этот фотосалон без брата, - осторожно заметил Платон. - А вот это, Тони, меня самого удивляет. Конечно, мы ходили с Федькой. А зачем он тогда показывал журнал, говорил, что мне не нужно видеть невесту до свадьбы? - То есть ты не знал, что Царица огня и воды - это Квака из Москвы? - Не знал.
Платон задумался:
- И ты не заметил, что Федор врет? Вот тут в комнате, когда он показывал объявление в журнале? - Не заметил.
- Это что же получается? - Платон отставил столик, спустил ноги и нашарил шлепанцы. - Получается, что он случайно встретил в Петербурге эту девочку или специально ее нашел, чтобы жениться?
- Одним словом - вляпался Федька, - кивнул Вениамин. Прохаживаясь по комнате, Платон стал думать вслух. - Насколько я знаю, этот галлюциноген не обладает свойствами привыкания. Разве что - ожог на языке. Люди обычно облизывают саму лягушку - так ощущения получаются более резкими...
- Короче, Тони. Тут такое дело выходит. Федька думает, что если он получит Кваку в жены, то и красавица, в которую она превращалась, - тоже будет его. - Ты хочешь сказать, что эта девочка посмеет предлагать Федору наркотик в моем доме?! - Предлагать! - фыркнул Веня. - Да он сам оближет все, к чему она прикоснется. Платон резко остановился.
- Ты обмазал его мазью? - прошептал он. - Где эта банка? - Не знаю, - тоже перешел на шепот Вениамин. - Найдем и выбросим? - Да нет же! Я хочу взять немного для анализа. Как все это неприятно! - заметался Платон по спальне. - Тони, ты отлично бегаешь, - заметил Вениамин.
- А знаешь почему? Потому что меня ужалили змеей! Эта девчонка поднесла змею к моей шее, а та меня укусила. От страха я вскочил и стал бегать! - Змеей? - задумался Веня. - А какой она тебе после этого показалась? - Змея?
- Нет, Квака. Она стала прекрасней всех на свете?
- Ох, Вениамин, перестань насмешничать, ладно?
- Я не насмешничаю. Я думаю - она сменила вывеску, стала колдуньей-целительницей. Может быть, она теперь кайф предлагает в виде змеиного яда. - Нет, - заметил Платон, - она осталась по-прежнему в виде безобразной распухшей лилипутки. - Зря ты так, Тони. Квака - это вещь!
Платон внимательно посмотрел на племянника, растянувшего рот в глупой улыбке, вздохнул и тихо спросил: - Она что, действительно легла спать в ванне?
Вениамин только пожал плечами.
- Я хочу выпить, - объявил сам себе Платон и направился к потайному бару. Проследив, как дядя наливает бокал красного вина, Вениамин хмыкнул. - Это называется - выпить? Может быть, пойдем в кухню? - спросил он. - Там у Авроры есть заначка. Полбутылки водки. Я видел сам. - А откуда Аврора знает Царицу? - встрепенулся Платон. - Вот у нее и спросим.
С допросом Авроры ничего не получилось. С трудом растолкав ее на жестком диванчике, Платон даже попытался усадить женщину, но та прошипела ему в лицо: "Извращенец!" - и погрозила пальцем с мерзейшей ухмылкой соучастницы. Платон попытался ухватить этот палец, Аврора вдруг дернулась, надула щеки и выплеснула на него с полстакана рвоты.
Отправившись помыться в ванную, Платон с минуту совершенно тупо созерцал нечто странное, плавающее в его ванне в мутной темно-зеленой воде. Потом Илиса сняла с век кружки огурца, а со щек - лоскутки капустного листа, и Платон узнал ее, и ему стало совсем плохо, когда девочка вытащила из зеленой жижи, в которой лежала, указательный палец и укоризненно погрозила.
В спальне он снял с себя халат и испачканную пижаму, после чего голый свалился на кровать. Жизнь осознавалась им, как нечто совершенно невозможное и в данный момент абсолютно непереносимое. Нужно было срочно обнаружить себя прошлого в этом кошмаре и как-то определиться. И Платон Матвеевич сел, дотянулся до трубки и набрал по памяти номер телефона.
Ему ответили, Платон оделся и на цыпочках пробрался по коридору к входной двери. Нажал на пульте "выход". Оказавшись на улице, он долго бродил по двору, стараясь вспомнить, куда поставил машину. Потом вдруг все вспомнилось - и что джип разбит и находится неизвестно где, и что сам он в данный момент должен вообще передвигаться в инвалидной коляске, что его возили в каком-то фургоне, и вдруг - вспышкой - личико медсестры и ее коленка в его руке, и смутное желание попробовать эту коленку на вкус. Просто прижаться к ней губами и чуть-чуть лизнуть. Бес-ко-рыст-но. И Платон Матвеевич пошел пешком к Неве. Одет он был небрежно. Если принюхаться, от ладоней его слегка пахло рвотой и французским одеколоном - от манжет несвежей рубашки.
В половине пятого утра "лейтенантский" (как его называл Платон) мост опустили, к этому времени река утомила до состояния равнодушия и даже отвращения к тому, что беспрерывно течет и дышит холодом. Платон шагнул на мост и остановил первую же легковушку.
Он вышел на Майорова почти у канала Грибоедова, расплатился и вернулся назад на улицу Декабристов, внимательно отслеживая тени за собой, и ночное путешествие показалось вдруг почти забавным - эти улицы никогда не бывают пустыми, а тут - ни души! Ветер кружил мусор. Платону пришлось даже слегка пробежаться, чтобы удрать от настигающего его небольшого смерча из бумажек и рваного полиэтилена. И он вдруг понял, что физически прекрасно себя чувствует, хотя забыл, когда последний раз ел и спал. От его частичной неподвижности не осталось и следа. Это осознание навело Платона на мысли о непредсказуемости последствий самого тяжелого отчаяния.
В квартире на третьем этаже старого дома - массивная двустворчатая дверь в подъезд, торжественная лестница и огромная изразцовая печь для обогрева парадной - Платон провел полтора часа. Он сидел в кресле перед "окном" и смотрел на спящих детей. Мальчик и девочка шести лет. Близнецы.
Окно со стороны их спальни было зеркалом, а в каморке Платона - "в Зазеркалье" - полумрак и слабый запах лаванды и такая плотная, почти осязаемая тишина, что Платон почувствовал себя в ней, как в коконе. Медленно тяжелели его руки и ноги, расслаблялся скованный страхом живот, отпустила ноющая боль под ложечкой, словно злой спрут расслабил щупальца и задремал вместе с Платоном.
В полседьмого в комнату к детям пришла заспанная хрупкая женщина. Она что-то лопотала, ощупывая детей поверх одеял, и глаза ее занимали почти все лицо - огромные, страдальческие - над болезненно искривленным ртом. Платон вытер слезы с лица и позволил себе задержаться всего на пару минут шумного пробуждения. Дети проснулись сразу, уже - веселыми, и у Платона от такой всепоглощающей жажды жизни тут же опять выступили слезы. Эти последние минуты наблюдения были обычно самыми напряженными: после полного расслабления он старался запомнить детали, цвета и жесты. Покрасневшая щека мальчика - отлежал. Слабый белесый след в уголке рта девочки - слюна вытекла во сне. Длинные узкие ступни, пятки, колени... На улице шел дождь. Отец детей ждал Платона во дворе в своей машине.
- Понимаешь, Платоша, как получается, - задумчиво заметил этот стареющий трансвестит в фиолетовом парике, - жизнь така-а-ая живучая штука! - Я ничего не хочу понимать, - Платон протянул деньги за просмотр. - Но она живуча до неприличия!
Платон представил, как спускается с неба на землю, прицепленный к чужому парашюту и "в полной отключке", как выразились его племянники. И согласился: - До неприличия...
- Мать этих ангелочков померла два года назад. Мое внезапное превращение из научного сотрудника и добродетельного мужа в раскрашенную диву ночного клуба она переносила мучительно! Все было - вены, веревка, таблетки. Очень живучая женщина оказалась, очень... Она меня совершенно сломила, я уже согласен был сам утопиться или сгореть заживо, лишь бы не видеть ее регулярных неудачных потуг уйти из жизни. Ее сбила машина, когда она перебегала дорогу в неположенном месте - очень спешила отнести заявление на развод. Ты знаешь, как я теперь отношусь к женщинам, но пришлось взять гувернантку. Она англичанка, представь, ни бельмеса не понимает по-русски!
- Зачем же ты нанял ее?
- Она смертельно больна, - ответил трансвестит Кока с неподдельным удивлением в голосе. - Рак. Как я мог не взять такое несчастное существо? Нет, я мог, конечно, притащить детям бродячую дворняжку с лишайными струпьями, но потом собака отъелась бы, выздоровела, и гулять с нею пришлось бы мне. А дети очень привязались к этой несчастной. Гуляют ее по очереди, помогают готовить еду, учат русскому и даже стирают ее белье. Смертельно больная англичанка двадцати лет от роду и весом в сорок пять килограммов. Это идеальный вариант гувернантки для детей. Наследники уже научились сносно готовить обеды и убирать за собой, за нею и даже за мной - по инерции. Эта страдалица должна была умереть месяца два назад, но я тут заметил, что она больше не колется. Представь, она уверена, что я в нее влюблен и что работаю в цирке - клоуном.
- Ты думаешь - я педофил? - вдруг спросил Платон, плохо соображая, зачем это говорит. - Вряд ли, - не задумываясь, ответил Кока, достал сигареты и потом долго еще крошил одну в длинных породистых пальцах с лиловыми ногтями. - Опять же - проблема с определениями. Я чувствую чужую боль. Я знаю, что ты приходишь в мою потайную комнату смотреть на детей, когда тебе нужно подлечиться. В сущности, что такое порок? Это поиск, поиск и опять поиск неожиданного выхода из недержания плоти или отчаяния души. Неожиданного для всех, понимаешь? Любые же стандартные варианты выхода воспринимаются обществом со снисхождением, как пагубные привычки. Извини, Платоша, но что такое педофил? Нет, не кривись, давай дебильно - по Уголовному кодексу. Это человек, склоняющий несовершеннолетних к развратным действиям. А ты?
- Хватит! - потребовал Платон.
- А ты приходишь смотреть на моих детей, когда жизнь - живучая зараза - побеждает твои способности существовать в ней. Ты приходишь, чтобы не пальнуть себе в рот или не повеситься. Так ведь?
- Хватит рассуждений. Ты бы оставил детей на мое попечение? - Запросто, - опять без раздумий ответил Кока. - Потому что ты плачешь, когда смотришь на них. Кстати, почему ты плачешь? - Не знаю. Когда я смотрю на детей, то понимаю, как жизнь... Он замолчал, Кока с готовностью подсказал:
- Живуча, да?
- Нет, как она прекрасна и быстротечна. Я думаю, что бог - ребенок. Ты бы заплакал от отчаяния, если бы вдруг увидел играющего в песочнице маленького, невозможно прекрасного ребенка, зная, что он и есть бог?
- Платоша, ты - философ, - ответил на это Кока.
- Богуслав умер, - бесстрастно, как о чужом, сказал Платон. - Я знаю, - спокойно заметил Кока. - Мне твой брат никогда не нравился, но царства небесного ему желаю от всей души. С этим царством, понимаешь, тоже есть некоторые проблемы. Я бы хотел после смерти жить у озера Киву в Африке. Просто сидеть привидением на берегу под баобабом и не пропустить ни одного африканского заката. А то царство небесное, которое всем навязывают... Я бы не хотел туда попасть.
- Ты не попадешь, не бойся, - успокоил его Платон.
- Как знать, как знать, - сомневается Кока. - Я никогда не кривил душой, не лгал, не изворачивался. Я не шел против природы, понимаешь? Искренность перед самим собой - это десяти заповедей стоит. А брат твой, царство ему небесное...
- Не надо, Кока, - тихо попросил Платон. - Не знаю, что там между вами вышло десять лет назад, но теперь это неважно. - Как это - не знаешь? - подпрыгнул Кока. - Твой брат в присутствии гостей, при своих детях и при очередной его пассии - если не ошибаюсь, эта была новая домработница, он ведь менял их каждый год! - обозвал тебя педофилом, а меня - гомиком! Не знаешь!.. Мы же вместе ушли из его дома.
- Теперь это неважно, - заявил Платон. - Я тебя тогда знал мало, мне было все равно, как он тебя обозвал. Когда на него находило... - Не правда. Тебе было не все равно. И я могу доказать это! - Как - доказать? - опешил Платон.
- Очень просто. Никто за столом не обратил на его слова внимания. Ни-кто! Кроме тебя и меня. Мы оба приняли их слишком близко к сердцу, понимаешь? - Кока многозначительно поднял изящно выщипанные брови.
- Ты хочешь сказать...
- Призраки!
- Какие еще призраки? - Платон судорожно пытался вспомнить подробности тогдашнего застолья. - Призраки нас, сегодняшних. Ты разве не заметил тогда? - Кока перешел на шепот, блестя безумными глазами и кривя яркий рот в перламутровой помаде. - В зеркале! Там, в зеркале в полтора метра высотой! Наши отражения. Я - в перьях и в женском платье. Ты - сегодняшний, только во фраке, со слезами на глазах, после просмотра пробуждения моих еще не рожденных детей! Мы стояли там оба! Клянусь!
- Замолчи, идиот! - не выдержал Платон. - Ты только что сказал, что я не педофил! - А я - не гомик! - закричал что есть силы Кока, потом огляделся и добавил уже спокойно: - Один хрен! Ничего не поделать, я нас видел. Представь, каково мне было вдруг осознать себя женщиной через два года после рождения близнецов?! - У меня нет фрака, - зачем-то, с исступлением шизофреника, продолжал настаивать Платон. - Зато у меня теперь есть накладные груди. Хочешь пощупать - высший класс! - Призраки не отражаются в зеркалах! - Платон с мольбой посмотрел на Коку. Тот с трудом сдерживал смех. Платон не выдержал его сияющих глаз и комичных потуг не засмеяться и тоже расхохотался. Смеясь, они схватились за руки. Кока пришел в себя первым. Платон еще подвывал, не в силах остановиться, а Кока уже отнял свои ладони, достал зеркальце и придирчиво осмотрел лицо.
- Куда тебя подвезти? - спросил он.
- К метро, - отдышался Платон.
- Очень смешно. Давно я с утра так не веселился! Довезу, куда скажешь, и еще скажу спасибо за визит. - Правильно, - пробормотал Платон, - я тебе - деньги, ты мне - спасибо... - Я деньги с тебя, Платоша, беру за посещение моей рабочей комнаты. А не за то, что ты смотрел в ней на детей. В детской раньше была наша с женой спальня, а в крошечной смежной кладовке - фотолаборатория. Это после смерти жены я перенес дверь в коридор, сделал окно-зеркало из лаборатории в свою спальню. А что поделаешь? Бизнес есть бизнес. Я ведь трудно выбирался из нищеты, Платоша, стыдно даже выбирался. Всякое бывало. Приходилось клиентов и нужных людей принимать дома. Я выжил, и до сих пор не верю в это - каждое пробуждение путаюсь в ощущениях. Но я - живу. А когда привез из женевского хосписа гувернантку, выделил ей детскую, детей поселил в бывшей своей спальне, а в бывшей лаборатории я теперь молюсь.
- Что? - не поверил Платон.
- Молюсь, а что тут странного? У меня там коврик есть для коленопреклонения, иконка в углу и свеча под ней. Застыв на несколько секунд до ледяного бесчувствия, Платон потом попросил сквозь зубы: - Поехали уже. - Но сарказма сдержать не смог:
- А как же бизнес?
- У меня теперь, Платоша, есть рабочее место. Офис, так сказать. - Кока не обиделся. - Там прекрасные дорогие апартаменты и комната для просмотра и записи с отличной аппаратурой. Но знаешь... смотровое зеркало - такое же. Точно! - он в озарении покачал головой. Потом перевел огромные глаза на Платона и укоризненно улыбнулся. - Ты, Платоша, единственный, кто теперь посещает эту кладовку, кроме меня. Ты ведь плохо обо мне подумал, а я не обижаюсь.
- Офис! - Платон стукнул себя ладонью по лбу. - Царица огня и воды! У меня же сегодня свадьба! Начавший выруливать со двора Кока резко затормозил. - В смысле, племянник надумал жениться. Неожиданно, вдруг... - бормотал Платон, пытаясь вспомнить, во сколько нужно было подъехать к загсу, но не смог. - Это потому, что меня хватил небольшой инсульт, - зачем-то стал он объяснять свою нервозность и забывчивость Коке, уставившемуся на него вытаращенными глазами. - С памятью плохо, заплакать могу нечаянно или даже наорать неприлично.
- Ты? Наорать? - не поверил тот.
- Я теперь живу не один, - опустил глаза Платон. - С племянниками живу. Еще женщина появилась вдруг - Аврора, она спит в кухне и делает вид, что нанялась в домработницы. А теперь вот старший племянник задумал жениться и привел ко мне свою невесту. Я не умею долго быть с людьми, особенно если их много и они заставляют меня делать разные странные вещи. Если бы ты знал, если бы ты только знал, какие!.. Кока, я ничего в этой жизни не понимаю, но если я до сих пор не повесился, то она действительно очень живучая штука.
- Значит, мальчики теперь у тебя? - задумался Кока. - Они знают, как именно умер их отец? - В общих чертах, - пожал плечами Платон. - Они не считают, что причиной этому был сердечный приступ, и уже предприняли некоторые попытки установления справедливости. Кока побледнел и резко взял с места.
- Извини, Платоша, - сказал он на очередном лихом развороте. - Я тебя домой подбросить не смогу - дела. У какого метро ты просил остановиться? - Да высади меня немедленно, пока ты нас обоих не угробил! - потребовал Платон. Выбравшись из автомобиля, он хотел поскорей уйти, но Кока вдруг схватил его за рукав пиджака. - Забери свои деньги! - он протягивал в горсти бумажки и отводил глаза. - Какая муха тебя укусила? - выдернул рукав Платон. - Оставь меня. Не возьму я деньги обратно, у нас уговор! - Я достаточно богат, чтобы сделать тебе приятное бесплатно! - Ты разговариваешь, как строптивая проститутка!
- Тогда я раздам твои деньги как милостыню у церкви! - Да хоть съешь их с помидорами!
Удивленно провожая глазами резко отъехавший "Мерседес" Коки, Платон развел руками. - Какая муха его укусила?
Потом он подумал, что с людьми вокруг него творится что-то странное. Он осмотрелся. Можно было прогуляться по набережной канала до метро "Невский проспект", но есть ли у него время? Ощупав карманы, Платон вздохнул: мобильного нет. Не везет ему с мобильными. Позвонить с уличного телефона? Нет карточки. Потоптавшись, Платон развернулся и пошел к маленькому кафе на Театральной площади. Кафе держал его старый знакомый, там можно будет и позвонить, и посетить туалет.
Он начал с туалета. Потом понюхал кофе, приготовленный для него и поджидавший у телефона на стойке. Некоторое время колебался - звонить или сначала попробовать кофе? Помучившись, решил начать с кофе - кто знает, что ему сейчас скажут? Вдруг церемония уже началась, нужно срочно срываться с места и бежать ловить такси. И, проглотив первый глоток, Платон ехидно отругал сам себя: лицемер, трус! Сидит тут, цедит кофе, а сам выискивает разные причины, чтобы только не оказаться в загсе! Он взялся за телефон.
- Папик! - звонким голосом сообщила Илиса, - мы выезжаем, и ты уже не успеешь приехать домой переодеться! Встретимся на церемонии. Ты - главный, без тебя нельзя начинать, так что подъезжай сразу к загсу, я привезу твой парадный костюм, там и переоденешься.
- Что значит - главный? - струсив, зашипел Платон в трубку. - Какой такой - главный? - Ты должен подвести меня к алтарю. То есть к этому столу, за которым регистрируют браки. Понимаешь? Подведешь под ручку и передашь жениху. Без тебя не начнем. Да! Чуть не забыла. У тебя есть деньги?
- В каком смысле? - совсем потерял голос Платон.
- В смысле - наличка - зелень или рубли. Феденька поиздержался - боюсь, на свадебную прогулку не хватит. - А куда вы собрались прогуляться?
- Да так, прошвырнемся по Питеру.
- По Питеру - хватит, - отдышался Платон и залпом допил кофе. - Ну и ладненько. Считай, что это будет твоим свадебным подарком. Что? Тут Федя спрашивает, отвечаешь ли ты за... - За базар! - ехидно закончил Платон.
- Ну да, за базар. Потому что ты не знаешь, какая это будет прогулка. Двадцать три байкера - залпом - прошвырнутся по набережной, серпантином по мостам. Туда-сюда, понимаешь? Можем нечаянно побить витрины или еще что попадется под колеса. Короче, на статью по хулиганству это вполне может потянуть.
Платон крепко зажмурился и нащупал в нагрудном кармане рубашки карточку. - Как-нибудь, - прошептал он, - разберемся. Свадебный подарок, да?.. Может, прошвырнетесь по набережной в парочке лимузинов? С трубками фейерверков на крышах. В сопровождении всадников в средневековых одеждах? По восемь всадников на каждый лимузин. С шиком, медленно, торжественно!
- Не будь таким нудным! - засмеялась девочка на том конце трубки и назвала адрес. Мальчик, прислуживающий в кафе, вызвал ему такси и проводил до машины - Платон почти валился с ног. У загса ему помог выйти таксист. Платон попросил, и Шофер под руку отвел его в туалетную комнату огромного помпезного здания. Целый рой невест прошелестел юбками мимо, обдав Платона вихрем запахов, он покачнулся и несколько секунд балансировал, стараясь не упасть и не утонуть в чужих ожиданиях счастья.
Одна невеста была в черном. Она помогла Платону сесть в кресло и едва не завалилась на него - не удержала когтистыми хищными руками вес его грузного тела. И Платон тут же в уме перешел от вариаций на тему чужого счастья к вариациям на тему смерти в черной фате, поджидавшей именно его в храме свадебной бюрократии.
- Боитесь? - прошептала невеста в черном.
- Боюсь, - подумав, кивнул Платон, наконец-таки обозначив свое состояние. Женщина задрала подол платья и вытащила из-за черной ажурной резинки чулка крошечную коробочку. Открыв крышечку одним движением длинного загнутого внутрь ногтя, она насыпала себе что-то на тыльную сторону ладони - туда, где кончались черные кружева длинного рукава. Платон Матвеевич как завороженный смотрел, как коробочка упрятывается обратно, в чулок, а освободившаяся рука медленно достает что-то из весьма откровенного разреза платья на груди.
- Будете?
Из лифчика невеста достала небольшую трубочку-на вид металлическую - и протянула ему. Платон испугался еще больше и осмотрелся. - Что?.. - настаивала черная дама. - Насморка боитесь? Поскольку Платон уставился на нее растерянно, она, криво усмехнувшись, предположила: - Другой кайф, да? Предпочитаете уколоться?
- Что?.. Нет, я предпочитаю лягушек, - вдруг выпалил Платон, заметив, как через холл к туалетным комнатам вихрем несется небольшая компания. Впереди галопировал Федор - его голова в новеньком красном шлеме светилась среди бальных нарядов, как мухомор в хризантемах.
Илиса еле поспевала за ним, семеня короткими ножками в крошечных туфельках на небольшом каблучке. Она тащила перед собой огромный ворох прозрачной материи, иногда спотыкаясь, тогда маленькая корона на голове сползала набок, она поправляла ее, дернув головой в нужную сторону. Волосы Царевны-лягушки сегодня были завиты мелкими кудряшками и взлетали при каждом резком движении головы, как пух у потревоженного одуванчика. Аврора, вытягивая шею, осматривала холл в поисках Платона, наконец, заметила его и развернула Илису в нужном направлении. Хмурый Вениамин нес цветы. А вот кого Платон не ожидал увидеть, это Гимнаста. Стараясь не отстать от Вени, тот шел, расталкивая толпу тростью, и брезгливо при этом кривился.
Когда вся компания подошла к Платону, невеста в черном втянула свой порошок в одну ноздрю, Илиса уронила из рук на пол ворох прозрачной материи и бросилась стаскивать с Платона пиджак. Аврора молча стояла рядом, держа перед собой вешалку, на которой под полиэтиленом просвечивал темный костюм и рубашка. Радостный жених присел и стал развязывать Платону шнурки на ботинках. Вениамин и Гимнаст застыли в сторонке, наблюдая за возней молодоженов. Платон очнулся, когда Федор, подняв его правую ступню вверх, начал тянуть на себя штанину.
Он понял, что его переодевают. И настоял, чтобы это происходило в мужском туалете. Идти туда ему пришлось в носках - Федор лихо забросил совершенно потерявшие вид парадно-выходные ботинки в урну, обещая, что его ждет сюрприз. Платон хотел было полезть в урну, ему не дали. Невеста тоже пошла в мужской туалет, правда, сначала она запуталась в прозрачном шелке и упала. За нею вошла Аврора, одной рукой высоко задирая вверх вешалку с костюмом, а другой - подобрав с пола блестящий шелк, когда невеста, побарахтавшись, кое-как выбралась из него и стала на ноги.
Тут только Платон понял, что это была фата.
Его совершенно поразил вид целого вороха свадебной фаты на полу мужского туалета. Он так углубился в обдумывание этой метафоры, цедя по капле грусть в сердце, так зациклился на абсурдности местонахождения воздушного символа чистоты и счастья на плитках уборной: он сразу про себя так определил ситуацию - фата невесты на полу в мужской уборной, что совершенно не отследил, как его раздели до трусов. Опираясь на спину наклонившегося Федора в момент просовывания ног в штанины, Платон краем глаза заметил в большом зеркале отражение какого-то полуголого идиота с растерянной опухшей физиономией, но не узнал себя и потому так и не очнулся, пока не ощутил удушья. Он покашлял, повертел головой, нащупал бабочку и выпрямился перед зеркалом, чтобы поправить ее. И тут только Платон с суеверным ужасом обнаружил себя в зеркале - во фраке! Он изогнулся, стараясь рассмотреть сзади фалды. Сомнений нет - на него напялили фрак.
- Ты, Платон Матвеевич, совсем, как дирижер, ей-богу! - заметил грустный Гимнаст. - Да, - кивнул Веня, - только в носках.
- Туфли! - всплеснула ручками невеста. Федор снял с плеча лямку рюкзака и достал из него коробку. - Нет! - прошептал Платон при виде этой коробки.
Они нашли его лаковые туфли для твиста.
- Да! - крикнула невеста, открывая коробку. Платон свирепо уставился на Гимнаста. Тот пожал плечами. - Молодые, - извиняющимся тоном заметил он, - кого хочешь уговорят. А когда фотографии увидели!.. В коробке с туфлями лежали его снимки. На большинстве из них Платон был снят в момент вы-танцовывания сложных "ридикюлей". Тридцать лет назад твист танцевали и парами, и в круге, девушки укладывали свои маленькие сумочки на полу перед собой, а особенно профессиональные танцоры обходили их все - по очереди, не задевая. Это был особый шик, на некоторых танцах за такое могли выбрать королем твиста и сфотографировать.
- Опаздываем, - бесстрастно заметил Вениамин.
Невеста присела, подставляя остроносые туфли к ступням Платона. - Надевай же, опаздываем! - приказала она, подняв вверх голову со сползшей набок крошечной короной, и Платон заметил бриллианты в серебре. Он удивился такому сочетанию.
- Невозможно! Туфли на меня не налезут, - Платон отступил на шаг назад. - Не выделывайся, обувай! - повысила голос невеста. - Гимнаст сказал нам, что эти туфли ты заказал года два назад. - Девчонка подняла туфлю и злорадно заметила: - Подошва не новая! Спорим, ты до сих пор сам с собой танцуешь твист! Платон покачнулся, и его отвели обуваться к креслу. Усевшись, он равнодушно протянул ступни, борясь с сильным головокружением и больше всего заботясь, как бы не упасть в самый торжественный момент.
Шнурки на остроносых лаковых туфлях завязал Федор, долбя его при этом шлемом в колено. - Омолов и Квака! - прокричала в холле распорядитель. - Что она сказала? - дернулся Платон.
- Нас вызывают уже третий раз. Можешь идти? - Илиса промокнула ему лоб душистым платочком. На ее пухлом запястье свободно болтался браслет - серебряная змейка с большим глазом-изумрудом.
Платон протянул одну руку Гимнасту, а другую - Вениамину. Тот, поколебавшись, отдал невесте свадебный букет, чтобы поддержать дядюшку. - Платон Матвеевич, не раскисайте, у нас с вами сегодня твист на крыше. Для двоих, - пообещала Илиса. Аврора только хмыкнула.
Перед огромными дверьми в торжественный зал Платон отказался от услуг сопровождающих, приосанился и протянул руку невесте. Она с важным видом ухватила его за локоть - рука оказалась слишком сильно поднята вверх, Платон опустил плечо и локоть пониже, но Илиса дернула его, чтобы шел прямо. Аврора перекинула ей фату через другую руку - с букетом, но большая часть шелка все равно волоклась по полу, отделяя невесту с Платоном от всех остальных, идущих сзади, на довольно большое расстояние. Платон оглянулся и был совершенно потрясен видом почтенной компании.
Федор был одет в фиолетовый комбинезон и высокие ботинки на шнуровке. Шлем снять он отказался категорически, а на настойчивые требования распорядительницы шикнул, что "сечет момент". Аврора была в облегающем вечернем платье со страусовым боа на плечах. Гимнаст оделся в своем коронном стиле - темно-зеленый френч со стоячим воротником на китайский манер, холщовые брюки, мягкие кожаные мокасины. Дорогая трость и черные очки с круглыми стеклышками делали его похожим на известного булгаковского персонажа. Вениамин был в джинсах, рубашке с короткими рукавами, поверх которой он надел... вышитую в стиле украинского рушника льняную безрукавку!
Платон мысленно дополнил общую картину собой - во фраке и лаковых туфлях, и невестой, больше всего похожей на цирковую лилипутку в пышных юбках. - Не нравлюсь я тебе, - словно подслушала его мысли Илиса. - А мне по фигу! Моя свадьба - делаю что хочу! А ты бы, Платон Матвеевич, шаг сбавил. Не поспеваю я за твоими "твистами".
И Платон вдруг почувствовал, что улыбается. Он пошел медленней, Илиса вздернула подбородок вверх, и к большому столу в торжественной зале они подошли с такими отрешенно-счастливыми и серьезными лицами, что сбившийся было при появлении их компании небольшой оркестр выровнялся, рты устроителей закрылись.
Платон дождался, пока Федор снимет шлем и устроит его под мышкой, после чего осторожно и бережно перенес ручку со своего локтя на локоть жениху. Аврора расправила фату сзади - пятясь, она почти уткнулась задом во входную дверь залы. Гимнаст снял очки и приготовился слушать, опершись обеими руками на трость, Вениамин отвернулся к окну. И окутанный проникновенным, с мастерски отработанными интонациями голосом ведущей, Платон вдруг отчетливо вспомнил тот вечер и ужин в доме Богуслава, как запавший в душу фильм - одного просмотра достаточно, второго раза не захочется.
Мальчики, изводившие новую домработницу своими шуточками, вроде хлопушек в соуснике. Какие-то гости, сомнительного вида дамочки, слишком громко разбрасывающие свой смех и слишком неряшливо - пепел из длинных сигарет. Старичок, жадно подъедающий все с тарелки. С полузакрытыми глазами. Парочка нужных Богуславу мужчин возраста парламентской зрелости, их секретари шустрого темперамента. Он вспомнил Коку, тогда - Кокина Илью, работающего на Богуслава в невнятной должности - что-то типа мозгового центра. Богуслав за столом ругал евреев, доморощенных аристократов, покупавших себе бумаги с дворянскими родословными, норвежскую семгу - слишком вялая, домработницу - и эта уже беременна, сыновей - оболтусы, черти! - учиться не хотят, старичка с закрытыми глазами - еще подавится, чертов консультант по Закавказью, цены на нефть и визовые проволочки. Потом старичок вдруг прекратил есть, как будто его отключили, открыл глаза и оглядел всех сидящих с хищным любопытством вампира, привыкшего закусывать теплой кровью. Он переключил Богуслава на военные темы. Платону стало скучно, хотя и немного страшно слушать о ценах на зенитные установки и системы наведения, еще даже не поступившие в распоряжение армии, а уже продававшиеся "туда"! Он встал, чтобы выйти из-за стола, да, видно, не смог скрыть выражения брезгливости и некоторого отчаяния на лице, и старичок тут же сменил тему и стал клеймить "чистюль, отслеживающих чеченскую кампанию только из новостей по телевизору и ничего не смысливших в политике войны". Поскольку Платон молчал и глаз не поднимал, тема войны как-то вдруг отошла в сторону, а попытавшийся всех примирить Илья Кокин вдруг попал старику на зубок.
- Грустно, - сказал Кокин, - когда война становится политикой, а политики жиреют за счет войны. - И что же в этом грустного? - взвился старичок. - Во все времена так было! - Да не во все, - отмахнулся Кокин, - а грустно, потому что в таком случае эта война никогда не кончится. - Да вы, любезнейший, никак пацифист! - повысил голос старичок. - А ведь войны развязывают не военные, а штатские! Служили? Наверняка не служили! И как же отмазались? Деньгами или доказывали свою принадлежность к сексуальным меньшинствам?
Кокин молчал, играя желваками. Платон попытался выйти из-за стола. - Сидеть! - крикнул вдруг генерал, заметив его неуклюжие попытки и цепко ухватив за рубашку сухой лапкой с толстыми отполированными ногтями. Платон отяжелел телом, как это у него бывало от злости и желания драться. - Руки мыл, вояка? - тихо спросил он, отдирая лапку. - Смотри, сколько кровищи на себе принес. Генерал резко встал, опрокинув свой стул, и чеканным шагом демонстративно направился в коридор. Наступила тишина. Платон исподлобья смотрел на брата. Богуслав чертил вилкой по скатерти, потом скривил рот в ухмылке и развел руками, призывая в свидетели гостей.
- Вот и все кино, - сказал он. - Сворачивайте свои папочки, договора не будет. Черт знает что! Гнешься, гнешься, добиваешься! И что в результате? Гомик и педофил, видите ли, захотели поговорить о вреде войны. Ну не умора?
Платон до сих пор помнил, как племянники посмотрели на него. Вообще-то они всегда смотрели на него, когда отец выражался. Но тогда ему стало страшно, и он ушел. - Тони! Очнись!
- А-а?.. - дернулся Платон, с облегчением обнаружив себя в загсе, пусть даже и во фраке. - Тони, - шептал Вениамин, - кольца!
- Что - кольца?
- У кого кольца? - шипел племянник. - Все ждут!
Действительно, в наступившей паузе Федор, оглядываясь, сверлил глазами Веньку, тот запаниковал. - Я вот тут захватил с собой, на всякий случай... - вдруг выступил вперед Гимнаст, протягивая что-то, завернутое в носовой платок. Он разворачивал его почти торжественно.
Два серебряных кольца. Одно - совсем крошечное, другое - большого размера и массивное. Платон застыл, ощутив внутри себя уже знакомый холодок ужаса. - Минуточку! - крикнул он громко, когда Гимнаст поднес кольца Федору. - По правилам бракосочетания ведущий должен спросить, не имеет ли кто из присутствующих достаточных оснований, чтобы помешать этой свадьбе. Конечно, в церкви это спрашивает священник, но раз уж вы берете на себя обязанности соединителя сердец...
- Как это?.. - опешила ведущая. - В каком смысле - помешать? - В смысле, если кто-то знает уважительную причину, по которой брак не может состояться, то этот человек должен огласить причину до обмена кольцами. Порывшись в справочнике, ведущая пошепталась со своей помощницей и отправила ее куда-то. - Тони, ты что, хочешь отменить мою свадьбу? - зловеще поинтересовался Федор. - Нет, конечно, - забегал Платон глазами. - Но есть некоторые обстоятельства... - он украдкой взглянул на невесту. Невеста улыбалась.
В залу вошли заведующая загса и маленький юркий человечек с потрепанным портфелем. Он оказался юристом и сразу же стал уговаривать Платона выйти с ним в холл побеседовать.
- Я никуда не пойду!
- Поймите, по сегодняшним законам брак можно признать недействительным только судебным путем, - шептал юрист, подталкивая Платона к выходу. - Жених и невеста вступают в союз по обоюдному согласию. Что касается таких казусов, как, например, двоеженство или сексуальные отклонения у кого-то из брачующихся...
- Какие еще сексуальные отклонения?! - начал звереть Платон, обнаружив, что они с юристом топчут фату. - Я хочу, чтобы Платон Матвеевич огласил причину, по которой моя свадьба не может состояться! - громко потребовала невеста. - А я хочу, чтобы он заткнулся! - крикнул Федор. - Я женюсь на ней, хоть бы она оказалась инопланетянкой! Все присутствующие уставились на Платона. Сойдя с фаты и осторожно расправив ее носком блестящей туфли, Платон отдышался, придал своему лицу скорбный вид (для чего он сначала вспомнил тело брата на фотографиях, но это мало помогло, тогда он просто представил себя во фраке, в танцевальных лаковых туфлях!..).
- Я только хотел сказать, что негоже жениться, когда в семье траур. И не просто траур! - Он повысил голос, потому что Аврора захихикала, а Вениамин захлопал в ладоши и стал странно жестикулировать, пытаясь привлечь его внимание. - Не просто траур, а вообще - не захороненный покойник. Между прочим - отец жениха! - выкрикнул Платон. Сразу же наступила тишина, Платон выждал несколько секунд и спокойно продолжил:
- Это налагает некоторые обязательства на всех нас... я имею в виду родственников, и потому прошу отложить этот торжественный момент хотя бы до похорон и поминок. - Извини, Тони, - выступил вперед Веня. - Я не хотел говорить до свадьбы, но раз уж ты затеял все это... Я бы тебе все равно дома рассказал. Принял бы для храбрости и рассказал.
- В чем дело? - почувствовав неладное, перешел на шепот Платон. - Не говори ему! - приказала Аврора. - Он чокнутый. Он позвонит в милицию. - Умолкни, - зловеще приказал Федор. Аврора спряталась за спину Гимнаста. Платон огляделся в поисках стула, но стулья стояли только за столом ведущей. - Короче, Тони, тут такая фишка. Мы бы не посмели жениться, пока батя не предан земле, мы же не аборигены какие. Понимаешь? - Нет, - честно признался Платон.
- Напряги мозги! - устало попросил Федор. - Ты все испортил. Подождал бы до вечера и узнал, что мы похоронили отца, как положено. - С венками и ленточками! - вступил Гимнаст. - "Дорогому бате от любящих сыновей". А я, знаешь, что на ленточке написал? "Дураку и прожигателю жизни от Иуды". А Аврора... - Помолчи, Гимнаст. Потом расскажешь, что на ленточках написано. - Венечка подошел к Платону и взял его под локоть, поддерживая. - Тони, дай Федьке закончить эту лажу, а то он очень нервничает. У него до срока осталось мало дней. Он должен жениться как можно быстрей.
- Но как же вы это сделали?.. Почему мне не сказали? Когда? - Когда... Ну, в общем, тогда же.
- Тогда же?..
- Ну да, когда забрали из морга стекляшку с яйцами богомола. Я просто не дорассказал тебе до конца, - виновато улыбнулся Вениамин. - Да ведь ты!.. Ты же предлагал мне сходить и самому все посмотреть! - Предлагал. Я хитрый. Я знал, что ты не пойдешь. И еще... Понимаешь, мы не совсем законно его похоронили. - То есть вы просто избавились от трупа? - в ужасе прошептал Платон. - По понятиям, да? Никаких концов?! - Тони, успокойся. Батя лежит в хорошей могиле, и надпись на ней имеется, и венки, и оркестр был, как полагается. Просто мы не стали дожидаться окончания следствия и увезли батю из морга. Без бумажек.
- То есть вы просто украли труп Богуслава и похоронили его?.. - Ну так Федьке же было иначе никак не пожениться, - развел руками Веня, потом улыбнулся от души: - Ну?! Ты рад?
С еле слышным стоном на пол упал в обмороке юрист. Обе женщины за столом стояли, как солдаты на посту - не мигая и не двигаясь. Головы они не поворачивали, только скосили глаза на упавшего юриста.
- Короче, - заторопился Федор, - мы батю похоронили, и отпели, и помянули. Все, что надо, мы сделали. Можно уже надеть кольца? Ведущая толкнула локтем заведующую. Та как будто очнулась, оправила на себе пышное жабо, потрогала серьги и убедилась, что большой золотой кулон находится на месте - где-то в пяти сантиметpax от пупка.
- В данных обстоятельствах, - сказала она, покосившись на валяющегося юриста, - завершение процедуры несколько затруднено. - А если так? - Федор достал пистолет.
Массивное кольцо наделось Федору на безымянный палец без проблем - даже с запасом получилось. А вот с кольцом невесты вышел казус. Оно едва доползло до сустава. Тогда Илиса, помочив его слюной, с большим трудом надела кольцо на мизинец. Когда молодые уже должны были закрепить свой союз поцелуем, Аврора охнула и закрыла глаза ладонями: в нервной суматохе Илиса натянула кольцо на мизинец левой руки. Некоторое время ушло на попытки стащить его. Под поздравительные бормотания заведующей, пританцовывая и подвывая, невеста помучилась-помучилась да и плюнула.
- Тьфу! - помахала уставшей ручкой Илиса. - Не слезает, как вросло! - А где музыка? - громко поинтересовался Федор, подхватив молодую жену на руки. Оркестр грянул сначала марш Мендельсона, потом, когда жених бегом бросился из зала, сбился. Аврора еле успела сгрести фату в охапку и поднять ее с пола, спеша за молодоженами. Гимнаст шел неторопливо и что-то тихо втолковывал Вене. Платон вышел из здания загса на плохо слушающихся ногах - последним.
Он один оказался не обсыпанным рисом.
Дюжина заросших бицепсами байкеров бросалась крупой и громко гоготала. Остальные приветствовали молодоженов ревом включенных двигателей, отчего разукрашенные автомобили на площади пропали из виду под густыми выхлопами, а собравшиеся зеваки просто разбежались. Две байкеровские подружки пытались музицировать - одна на трубе, а другая била в литавры. В общем, грохот и шум стояли устрашающие. Уже слышались завывания милицейских сирен. Почти в обморочном состоянии Платон увидел сквозь клубы вонючих выхлопов, как Федор надел шлем и сел на мотоцикл, обвешанный почему-то кукурузными початками. Илиса села сзади, прижавшись к его спине, они вырулили первыми. Платон охнул, показывая рукой на ее взлетевшую фату.
- Айседора Дункан!.. - только и прошептал он, не в силах быстро и понятно объяснить свои страхи. - Ничего страшного, - успокоил его Веня. - Вся фишка в том, чтобы остальные мотоциклы располагались по обе стороны от фаты. Замыкающий повезет конец. "Замыкающий повезет конец... Замыкающий повезет конец", - бормотал Платон, пока ехал с Вениамином в такси. Аврора и Гимнаст куда-то пропали. - Господи! - громко попросил Платон в такси, испугав молодого водителя. - Дай мне хоть пару часов передышки! Дай мне покоя и разума, чтобы я смог все обдумать и понять. А потом дай мне поспать без сновидений. Иначе я сойду с ума, - пробормотал он уже шепотом, борясь с тошнотой.
- Ты что, Тони? - забеспокоился Веня. - Ничего, потерпи, сейчас мы с тобой отпразднуем свадьбу, покушаем, выпьем. Я знаю такое местечко, где можно устроить себе передышку хоть на неделю!
- Горько! - простонал Платон.
- Рано, - заметил на это Веня. - Во-первых, мы еще не сели за стол, а во-вторых, жених и невеста при хорошем раскладе подъедут к столу не раньше десяти вечера. Так что ты и поесть успеешь, и выспаться.
- У меня во рту горько, - прошептал Платон. - Желчь... Я исхожу желчью, как злобный маньяк. Призраки мерещатся. Трудно дышать... - Призрак женщины, да? - участливо склонился к нему Веня. - Это ее имя ты назвал? Айседора? - Нет. Айседора - это женщина Есенина, - прошептал Платон, заваливаясь и закрывая глаза. - Ну-ну! - поддержал его Веня, усаживая прямо. - Айседора - Сенина женщина, а ты нервничаешь, да? Ну не плачь, что-то ты совсем расклеился. Она умерла? - Кто? - шепотом с удивлением спросил Платон, вытирая влагу со щек. - Женщина Сени - Айседора. Да гони же быстрей! - закричал Веня таксисту. - Боюсь, завалится совсем, тогда нам не вытащить его из машины! - Айседора Дункан удавилась длинным шарфом, когда ехала в автомобиле. Шарф намотался на колесо. Боже, какая фантасмагорическая, какая декадентская смерть! - давится рыданиями Платон.
- Тони! Смотри сюда! - Веня хлопнул в ладоши перед самым его носом. - Ты о ком плачешь? - Я? - изумился Платон, посопел, оглядываясь, и твердо заявил: - О себе. О счастье. У меня было счастье. Один раз. Потом она пропала. Бесследно. - И ее звали Айседора, да? - медленно, как больному, втолковывает Веня, не глядя протягивая таксисту деньги. - Приехали. - Нет. Ее звали Алевтина. Вениамин!
- А?.. - дернулся Веня, уже открывший дверцу.
- Почему жизнь делает из меня клоуна? Почему она играет мною? Почему Царевна-лягушка надела сегодня кольцо Алевтины? - Так другого же не было!.. - Веня почти силой вытащил Платона из машины. - А почему тогда Федор надел мое кольцо?
Вениамин задумался, сосредоточенно глядя перед собой. - Твое, точно? - уточнил он. Дождался кивка и уверенно заявил: - Для понта. Ты, Тони, для нас большой авторитет. Готов расслабляться? Платон только тяжело вздохнул. Огляделся. И с большим изумлением обнаружил себя на каком-то заброшенном заводе. Вдаль уходили полуразрушенные корпуса цехов. То тут, то там грустными призраками неспешно пробегали бездомные собаки. Платон заметил, что один из ангаров светится вывеской. Задрав голову, он с трудом разобрал слово: "КРЫША".
- Нам сюда, - подтолкнул его Веня.
Платон упирался, потому что не видел двери. Нажав кнопочку у металлической решетки, Веня дождался шипения в невидимом динамике и сказал: "Хоп!" - Хоп! - громко разнеслось между цехами. Решетка с лязгом поднялась вверх. Они вошли. Решетка за ними тут же грохнулась в асфальт. Платон подумал, что, наверное, так и падают, отрезая выход, ворота ада.
Они прошли через огромную автостоянку, подсвеченную горящим в бочках огнем - дюжина бочек, расставленных по всему огромному пространству, дышала пламенем с завораживающим упорством средневековых факелов. Несколько автомобилей казались при таком освещении прилегшими отдохнуть зубрами, а чуть накренившиеся мотоциклы - большими рогатыми насекомыми на страже.
- Здорово, да? - оглянулся Веня. - Клевое место. Квака показала. Здесь раньше был завод. Галоши делали. Кое-что и сейчас еще работает, на той стороне, - он махнул куда-то рукой, и длинная тень от нее метнулась, исчезая в космическом мраке выпуклого потолка из металлических конструкций.
- Где я? - спросил Платон, ослепленный огнем из ближайшей бочки и потерявший Вениамина из вида. - Это "Крыша". Ночная дискотека, бар и еще много разный удовольствий. - Ночная дискотека? А что, уже ночь? - сощурившись, Платон шел на голос племянника, выставив перед собой руки. - Нет, конечно, - Веня взял его правую ладонь. Платон тут же, с готовностью ослепшего навек, расслабился и потащился за ним, закрыв глаза. - Еще не ночь. Но днем тут тоже народ тусуется. Особо страждущие. Тебе понравится, - объясняя, Веня несильно сжимал ладонь Платона, - Осторожно, ступеньки вверх! Платон открыл глаза. И замер, пораженный. Они стояли в длинном коридоре со статуями вдоль стен. Приглядевшись, Платон понял, что это не статуи, а средневековые латы на высоких подставках. Вдали вдруг пробежал кто-то маленький и черный, изогнулся, поднес что-то к широко открытому рту и вдруг дохнул из него в полумрак языком огня.
- Тони, выбирай: еда или постель? Что сначала?
Задумавшись, Платон лихорадочно соображал, стоит ли спросить Веню о странном глотателе огня? - Выбрал? Хочешь, я тебя сразу уложу в комнате отдыха на подушки и принесу туда же пожрать? - Пожрать?..
- Выбора особого тут днем не бывает. Селедка, перепелиные яйца и лепешки с семечками. - Фантастика!.. - Платон шумно сглотнул слюну. - Что, правда - перепелиные яйца? - Это так, перекусить. Часов через пять, если, конечно, их всех не загребут за нарушение спокойствия, свадьба подвалит, тогда будет большой стол. - Спасибо тебе, Веня, но лучше мне уехать домой, а? - попросил Платон. - Я в незнакомых местах спать не могу, ну совсем не могу! А мне очень нужно поспать, понимаешь? - Это ты не понимаешь! Я тебя сюда привез как раз поспать. Они поднялись еще на два пролета.
- Выбирай место! - великодушно предложил Веня в огромном, почти пустом помещении. Платон беспомощно огляделся. Больше всего его насторожило, что он не видит стен этой невероятной по размерам комнаты - так далеко они уходили или... их не было совсем? Он чувствовал лицом движение свежего воздуха. Перспектива заснуть на открытой площадке, продуваемой ветром, сразу же взбодрила.
- Я уже не хочу спать, - он потоптался, оглядываясь в поисках выхода. - Тони, не дрейфь! - Вениамин не собирался отступать от задуманного плана. Он прошелся, собирая подушки с пола, и вопросительно посмотрел на дядюшку: - Куда хочешь завалиться? Посередине или в уголке? Глаза Платона привыкли к полумраку. Он различил вдалеке несколько лежащих без движения одиноких фигур. Только не посередине! - В уголке! - уверенно заявил Платон, прикинув, что если здесь есть угол, то вполне логично будет обнаружить и парочку стен, его создающих. Обходя валяющиеся кругом подушки и слабые светильники, вделанные в пол, они наконец добрались до угла. - Заваливайся, не смущайся. Сейчас я принесу еду и затравку, - пообещал Веня, бросая подушки на пол. - Не ищи, окон здесь нет, - приободрил он напоследок дядю и ушел. Платон ощупал шершавые жесткие стены. Не прислониться. Несколько минут он топтался на месте, соображая, как удобней "завалиться" - присесть сначала или стать на колени? Присел. Кое-как сел боком. Прилег. Еще некоторое время ушло на подкладывание подушек под разные выступающие места. Подушек не хватило - ползком, на четвереньках, он подобрал еще парочку и вернулся в угол. Пол оказался подогреваемым. Соорудив подобие гнезда, Платон, наконец прилег, скинул ботинки, с удовольствием елозя ступнями по теплому полу и стараясь не думать о его чистоте. Как ни странно, лежать было удобно. Удобно и тепло. И что уж совсем удивительно - глаза начали закрываться сами собой.
- Этот? - спросил незнакомый голос, когда Платон только-только уравновесил ритм своего дыхания с сердцебиением - по четыре удара на вздох, четыре - на выдох. - Он, - кивнул Веня, держа поднос.
К Платону наклонилось странное лицо, все проколотое металлическими бляшками. - Пацан, - обратился к нему любитель пирсинга, - на сколько хочешь отключиться? Он потряс небольшой колбочкой, поднес зажигалку к ее круглой нижней части, дождался дымка из горлышка и вопросительно посмотрел на Платона. - Я?..
- Часа на три, - посчитал за него Веня.
- Тогда втяни один разок. Ртом, - уточнил хозяин колбы. - Вдохни, Тони, - проникновенно попросил Веня в обалдевше лицо Платона. - Сбей ритм. Его последние слова были настолько не правдоподобны, что Платон задержал дыхание. Никто не мог знать о счете - это был только им выработанный метод борьбы с аритмией, накатывавшей последние годы с упорством зловещего предсказателя скорой смерти.
Платон догадался, что ему предлагают наркотик. Спросить какой? Зачем?.. Странная апатия овладела им, тело отказывалось двигаться, расслабившись в тепле. - Короче, пацан, - не выдержал незнакомец, - или вдохни, или отвали на фиг - мне в лом смотреть, как добро утекает в потолок. - Разок, да?.. - Платон покосился на подсунутую к самому его лицу колбочку и... вдохнул. - Кто так вдыхает, на фиг?! - возмутился паренек, заклепавший свою физиономию. - Выдохнуть сначала надо было как следует! - Оставь Тони в покое, - угрожающим тоном попросил Веня. - Ты хоть знаешь, кто это, придурок?! - Ну и кто? - выпрямившись, тот оглядел раскинувшегося на полу Платона. - Это Кукарача.
- Да! - вдруг не своим голосом громко откликнулся Платон. - Я замочил... этого... Блинчика. С одного выстрела. В глаз! - Подействовало, - констатировал Веня.
Только было Платон хотел подробно объяснить, что на самом деле стрелял не он, а подставной снайпер, как вдруг над его лицом нависла взлохмаченная голова глотателя огня.
Голова надувала щеки, умоляя Платона глазами спасаться. Тот только хихикнул - он с места не сдвинется! Щеки над ним раздулись до состояния воздушного шарика, когда сосок уже перекручивают ниткой. И вот стиснутый в куриную гузку рот не выдержал - на Платона обрушился смерч огня, унося его в полное забытье. И-и-ра-аз... И-и-два-а-а... - приостанавливало ритм сердце. На этот счет Платон успевал и вздохнуть и выдохнуть.
- Полночь... - сказал кто-то отчетливо, в самое ухо.
Платон поморщился и внятно произнес:
- Уж полночь близится... А Германна все нет. Нету Германна... - Кто такой Германн? - выпрямился Федор.
- Платон Матвееви-и-ич! - пропела Илиса, присев и потрепав огромное раскинувшееся тело по плечу. - Вы твист мне обещали. Пора! - Кто здесь Германн? - не унимался Федор.
- Остынь, - тронула его за ногу молодая жена. - Это Пушкин. Платон дернулся и резко сел. И сразу люди рядом с ним расплылись, как привидения в старом фильме. - Где мои ботинки? - спросил он ужасно озабоченным голосом. Ему подали ботинки. Платон кое-как натянул их, попытался справиться со шнурками - не смог. Илиса уже присела, чтобы помочь, но Вениамин осторожно убрал ее в сторону и занялся туфлями сам. Обнаружив себя обутым, Платон впал в раздумья: как поприличней встать - вот вопрос. И вдруг его тело сделало невероятный финт: ноги переплелись, и он легко, почти как воздушный шарик, взлетел вверх, взмахнув руками. На перекрещенных ногах стоять было ужасно неудобно - Платон чуть не упал, но вовремя и весьма элегантно сделал мах правой ногой в сторону и сохранил равновесие. Он осмотрелся. Где-то далеко внизу стояла кучка отдаленно знакомых людей - если напрячься, он мог бы вспомнить их имена. Они размахивали руками, лезли на его огромный ботинок, как на гору. Платон топнул ногой, чтобы испугать их, и захихикал.
- Хочу есть! - заявил он, чувствуя, как кто-то изловчился настолько, что взобрался, верно, на высокую лестницу и теперь подталкивает его в спину. - Брысь, - махнул он рукой назад, не глядя. - Я еще не зевал, не плевал, не кашлял, а также - не икал, не чихал, не сморкался, как это подобает после сна и перед завтраком. А на завтрак!.. - Платон поднял многозначительно указательный палец вверх, - чтобы не повредили ни сырость, ни сквозняк, должны подаваться "превосходные вареные потроха, жареное мясо, отменная ветчина, чудесная жареная козлятина и в большом количестве ломтики хлеба, смоченные в супе".
- Какая еще, на фиг, козлятина? - возмутился кто-то знакомым голосом, и Платон почему-то подумал, что у обладателя этого голоса лицо рябое. - Остынь, это Гаргантюа, - произнес тонкий девичий голосок. - Платон Матвеевич, какой завтрак? Полночь уже. Под что танцевать будем? "Кота" нет. - Кота? - не понял Платон, почувствовав, что его ведут вверх по лестнице. - "Жил да был черный кот за углом!.." - помнишь?
- Помню, - кивнул Платон. - Зачем это?
- Твист!
- Твист?.. Ах да, туфли - твист на крыше.
Покачнувшись, он проломил тонкие перила. Федор и Вениамин, спасая дядюшку, успели схватить его за фрак сзади. С треском рвущейся материи фалды превратились в два узких крылышка насекомого - разрыв дошел почти до середины спины.
- Я что-то поломал.
- Ты поломал, на фиг, лестницу на крышу.
- Простите... - пробормотал Платон.
- Не парься, мне сказали, что богатый мудак за все заплатит - подарок молодоженам. - Ага! - злорадно заметил Федор. - Германн Пушкин тебе заплатит! - Заткнитесь! - приказала девочка в пышном платье. Подхватив оборки, она поднималась по крутой лестнице первой. Платон почему-то подумал, что, волочись за нею длиннющая фата, он наступил бы на нее... На крыше оказалась толпа народа. Человек пятьдесят, не меньше. Они стояли вокруг площадки два на два метра, выложенной сильно затертой паркетной доской. По периметру крыши были установлены осветительные лампы, а то, что Платон принял за ящики, оказалось большими динамиками.
Илиса ступила на отполированную площадку и попробовала ее подошвами туфелек, скользя. Тогда Платон тоже прошелся по диагонали, выделывая на потеху публике выкрутасы ногами.
- Сойдет, - сказал он. - Чем полировали?
- Спинами и бошками! - крикнул кто-то из зрителей. - Мы брейкуем на ней. Если бы не Квака, черта два ты бы топтался тут лаковыми копытами с каблуками! - Я не собираюсь топтаться, - Платон остановился, набычившись. - Я твистовать буду. Где музыка? - "Hay" пойдет? - крикнули издалека.
- Пойдет, - на всякий случай согласился Платон, не представляя, что такое "Hay". Грянула музыка. От неожиданности Платон в первый момент слегка присел - настолько громко это было. Ударные грохотали так, что, казалось, крыша содрогается. Первые две строчки он не расслышал - отмечал про себя ритм. Потом различил слова и хмыкнул "...будем отрываться и гулять, но только не тащи опять меня в кровать!..". Ноги заскользили легко и привычно. Круг расступился, пропуская невесту в пышном платье. Платон смотрел только на ее туфельки, поражаясь их миниатюрности. Когда грянул припев, они уже танцевали рядом, строго выдерживая расстояние между его левым ботинком, едва касающимся носком покрытия, и ее юркой правой туфелькой.
"Как будто е-эй, е-эй, е-эй, хали-гали! Как будто е-эй, е-эй, е-эй - русский шейк!" - Во дает толстяк! - кто-то из зрителей громко оценил его легкость и изящество. Кое-кто не выдержал установленного Платоном чуть замедленного для твиста ритма и выскочил на площадку, дергаясь. Их тут же утащили. Илиса нашла ладошкой руку Платона и вцепилась в нее - ей приходилось напрягаться, чтобы поспевать за ним и сохранять дистанцию. Она была не слишком виртуозна, хоть и старалась изо всех сил. Черт возьми, Платон уже танцевал с одной неумехой твист. Давно. Очень давно. В своей спальне. Под пластинку
"Черный кот". Сейчас он сделал то же, что и тогда: чтобы не потерять ритм - поднял партнершу левой рукой и прижал к себе, посадив на бедро. "А ну-ка жги, давай, валяй, шуруй со мной! Как люблю я этот утренний забой!" Илиса обхватила его ногами и, чтобы получше держаться, зажала в кулачки фрак на груди и на спине. "Как будто е-эй, е-эй, е-эй, хали-гали!.." - сканировали окружающие. - Жги, динозавр! Платон увидел в размазанном безличье толпы несколько знакомых лиц и осторожно улыбнулся им, вспоминая. Веня застыл истуканом - почему-то грустный. Федор с открытым ртом смотрел восхищенно, но с недоверием, косясь по сторонам, чтобы удостовериться - все видят, все в отрубе. Аврора не смотрела. Она стояла далеко, у края крыши, там, где сидел за пультом невидимый Платону ди-джей, и ловила ветер лицом, подняв его к небу.
Гимнаст плакал. Платон увидел это и в отчаянии прижал к себе рукой девочку так сильно, что она пискнула и стукнула его туфельками - в спину и в живот. Ему все еще легко и невесомо было держать на себе и ее, и черное небо над крышей, еще фантастически скользили ноги, но уже все вспомнилось - колба, подушки на теплом полу. Он остановился.
- Мне обещали перепелиные яйца. Есть хочу!
И отпустил Илису, расставив руки в стороны. Повисев на нем, она сползла вниз, как по стволу большого дерева. Толпа разочарованно взревела.
Выскочили две девчонки - высокие, крепкие, как породистые лошадки, все в коже и с банданами на головах. - На бис!
И - заново: "Пой со мной, играй, танцуй со мной!"
Смешно было видеть тупорылые тяжелые ботинки рядом с лаковыми носками своих туфель. Платон уже целенаправленно обходил площадку по кругу, давая девушкам порезвиться - они то и дело переходили на телодвижения незнакомого ему танца, потом притягивались глазами к его ногам, возвращались на твист, оставляя на отполированном дереве черные полосы.
"Здесь горит звездою русский рок, круглый и простой, как колобок!" Платон смотрел на Гимнаста. Тот уже не плакал. Страдал глазами, полными боли и страха, как животное на бойне. - Чего ты боишься, Гимнаст? - крикнул Платон, останавливаясь. Гимнаст только махнул рукой и ушел бояться в тень. - Вы все против меня, да? - огляделся Платон. - Все знаете, а мне не говорите, да? Откуда у тебя мое кольцо? - вцепился он в руку Федора, стараясь развернуть его ладонь удобнее и рассмотреть хорошенько.
- Гимнаст дал! - выдернул Федор руку. - Тони, тебе поесть надо, а то на людей уже бросаешься. - Надо, надо поесть, - бормотал Платон, спускаясь вниз. И обнаружив там, в ярко освещенной зале, длинный стол, уставленный едой, он сел в середине и съел: шестнадцать жареных окорочков, сорок три перепелиных яйца и запеченную горбушу, которую обложили этими яйцами, при этом выпил два графина сока - по два литра каждый, на три теплые лепешки опрокинул по тарелке с мясной нарезкой и заел это десятком помидоров, после чего подвинул к себе блюдо с поросенком и не отодвигал, пока от него не осталась голова с апельсином в разинутом рту, подумав, съел у головы уши и щечки, запил это бутылкой белого вина, закусывая каждый второй глоток ломтиком сыра, осмотрелся и поинтересовался у притихшей застольной компании:
- А горячее будет?
Когда они добрались домой, наступил рассвет. Платон Матвеевич в самом благодушном расположении духа - сытый, Аврора, грустная и слегка испуганная, Вениамин, наигранно веселый, Федор, настроенный самым решительным образом срочно начать уж если не брачную ночь, то хотя бы брачное утро, Илиса, беспрестанно зевающая, и Гимнаст, то и дело пытающийся завести какую-то назидательную беседу в помощь молодоженам, шумно ввалились в подъезд. У дверей квартиры, перекрыв площадку, стояло пианино. На нем, скорчившись, лежал измученного вида мужичонка.
Илиса ахнула, прижав ладошки к щекам.
Мужичок слез и потребовал подписать бумагу о доставке. Платон начал было выяснять, что за пианино, но Илиса категорично потребовала побыстрее заплатить сколько нужно за доставку и за ожидание. Нужно оказалось столько, что Платон повнимательней рассмотрел инструмент, надеясь найти в нем признаки старинного благородства, и вдруг обнаружил, что крышка, закрывающая клавиши, заперта на висячий замок. Тогда он попытался поднять крышку над струнной частью - на ней валялся грузчик, - но не смог.
- Не трогать! - крикнула Илиса и топнула ножкой. - Не трогать мой инструмент! Никогда и никому! Пока Платон, опешив от такой наглости, подбирал выражения поприличней, чтобы объяснить, кто в доме хозяин, Вениамин и Федор прикидывали, как затащить пианино в квартиру. Вероятно, они не первый раз имели дело с этим инструментом, потому что уже через минуту пианино было завалено набок, ножки откручены, и вот уже это обезноженное нечто с висячим замком на клавишах вносится братьями в распахнутую Авророй дверь. По дороге к гостиной была задета притолока, и пианино отозвалось на содрогание утробным многострунным вздохом, и Платон с облегчением подумал, что какие-то музыкальные внутренности там все же имеются. Аврора увлекла Платона в кухню.
- Посмотрите на меня! - с отчаянием в голосе попросила она. - Ну?! Вспоминаете? Платон собрался с духом и внимательно изучил ее лицо с горящими глазами, синяки под ними, износившуюся тушь на ресницах и подозрительно красный кончик носа. - Вы всегда так много пьете? - спросил он.
- Не узнаете, значит, - оттолкнувшись от него обеими руками, она села. Платон устоял, но насторожился.
- Голубчик, Платон Матвеевич! - вдруг крикнула Аврора и рухнула со стула коленками в пол. - Простите бабу глупую и неразумную! Я не могу допустить этого безобразия! - Я видел, вы водочкой злоупотребляете, - Платон поднял ее за локти и попытался поставить на ноги. - А водочку нужно правильно закусывать! - Я его зарублю! - прошептала Аврора, нащупав наконец ногами пол. И уточнила, впившись зрачками в переносицу Платона: - Топором!
- Аврора, успокойтесь. - Платон решил, что лучше женщину все-таки посадить. - Вы выпили. Поспите. А утром... То есть к обеду, я надеюсь, - все пройдет. Тогда и поговорим. А сейчас ложитесь спать. - Осмотрев жесткий угловой диван, он, уже уходя, в дверях повернулся к Авроре:
- Хотите, я вас устрою в моем кабинете поспать?
- В гнезде разврата? - прищурилась она. - Нет уж!
- Как хотите, - с облегчением отвернулся Платон.
В спальне Платон с радостью понял, что заснет, как только приляжет. Он застрял в рваном фраке, стаскивая рукава. Раздраженно дергал руками, пока не запутался окончательно и не услышал треск рвущейся материи. Тяжело дыша, несколько минут рассматривал на полу две половинки фрака. Брюки потом снимал очень осторожно, но бросил их тоже на пол, после чего с удовольствием залез под пуховое стеганое одеяло и вытянулся, раскинув в стороны руки и ноги.
Странно было лежать в светлой комнате, предвкушая долгий сон. Он подумал, что не запер двери спальни. Вставать не было никаких сил. Хотя, если еще задвинуть тяжелые шторы, ощущение ночи... "На кой черт этой малахольной топор?.." Ныли ступни, побаливал растертый мизинец на левой ноге.
Уснув на спине, Платон Матвеевич обычно переворачивался на бок, подбирая под себя ноги и складывая ладони под правую щеку. Только тело его начало медленный разворот направо, как в комнату влетел Веня, так сильно толкнув дверь, что она ударилась в стену.
- А-а?! - Платона подкинуло от этого ужасного звука. Он сел и несколько секунд смотрел на Веню с топором в руке. - Аврора пошла в спальню... - тяжело дыша, начал Вениамин. - То есть в спальню молодоженов - в гостиную!.. - Нет!.. - в ужасе прошептал Платон, покрываясь холодным потом. - Да! И стала рубить топором пианино! По всему дому стоял страшный треск, мы кричали, а ты спишь тут?! - Пианино? - ничего не понял Платон.
- Пианино! - пискнула из коридора невидимая Аврора. Веня тут же захлопнул дверь ногой. Через секунду дверь опять с силой распахнулась, шарахнув по стене. Зашел совершенно голый Федор, волоча по полу обмякшую Аврору. - Тони! - тихо, но многозначительно заявил он - Если ты не присмотришь за кошелкой, я за себя не ручаюсь! - и с силой запустил Аврору по паркету. Она проскользила почти до кровати, остановившись у коврика. Подумала и прилегла на него головой, прошептав еле слышно: - Зарублю...
- Минуточку! - опомнился Платон, увидев, что племянники уходят. - Я не могу спать с этой женщиной! Я не могу оставаться в одной комнате... - Господь Всевидящий простит меня за грехи... - прошептала Аврора. - Какие еще грехи? - склонился с кровати Платон. - Вы тут грешить собираетесь? Немедленно убирайтесь спать. Немедленно. - Платон Матвеевич, - прошептала Аврора внизу.
- Что еще? - тоже перешел на шепот только было улегшийся обдумать эту идиотскую ситуацию Платон. - Я пьяная очень.
- А кто вас просил напиваться?!
- Я пьяная, не могу хорошо объяснить, чтобы вы поняли... - Вот только объяснять мне ничего не надо, ладно?
- Надо, Платон Матвеевич! - уверенно заявила Аврора и вдруг тихонько всхрапнула. Не поверив, Платон опять склонился вниз головой. Спит! Честное слово - спит! Он сел, не представляя, что делать. Заснуть в одной комнате с этой женщиной он не сможет, это понятно, но куда ее деть? Разве что отнести потихоньку на диванчик в кухне?.. Спала же она там все это время...
Пробравшись на цыпочках в кухню, Платон открыл крышку-сиденье и к своему удовлетворению обнаружил там маленькую подушечку из его кабинета, плед и простыню. Наскоро застелив диван простыней, он опять же на цыпочках вернулся в спальню, поднял одной рукой Аврору и отнес ее на кухонный диван. Укрыл пледом с головой. Подумал и еще накрыл голову подушечкой. Тихонько вернулся в спальню. Забрался под пуховое стеганое одеяло, лег на спину...
Вероятно, сон не успел захватить его полновластно и мгновенно, как в первый раз. Платон услышал глухие удары из-за стены, вскочил и бросился в коридор. Из библиотеки уже выбегал Веня.
Дверь в гостиную была двойная, распашная. Платон столкнулся в двери с племянником, несколько секунд они протискивались в комнату, мешая друг другу, и Платон в эти секунды увидел сначала глаза Илисы из вороха кружевного постельного белья - испуганные, огромные. И только потом - Аврору, размахивающую у пианино красным пожарным топором на длинной ручке.
Подбежавший Веня обхватил сзади Аврору, заваливая ее, а Платон ухватился за топор. - Как же вы не понимаете! - еле ворочая языком, объясняла Аврора. - Нельзя такого допустить! Вениамин, ухватив рукой под подбородок, уволок ее из комнаты. Аврора елозила ногами по полу и, жестикулируя, все пыталась объяснить свою ненависть к пианино и тупость присутствующих, допускающих наличие этого инструмента в комнате для молодоженов. Платон вышел, пятясь и прижимая к себе пожарный топор. Осторожно прикрыл створки двери. Перевел дух.
Аврора, уронив голову на грудь, сидела на полу в коридоре, прислоненная спиной к стене, и похрапывала. Отдышавшись, Веня назидательно произнес:
- Тони! Как же ты не уследил?!
- Где она взяла топор? - не слышит его Платон.
- Тони! Нельзя допустить, чтобы пианино пострадало. - Я знаю, где! - понял Платон, показывая на полуоткрытую входную дверь. - Она выходила в подъезд! У нас же пожарный стенд на втором этаже! Он уверенно отправился вернуть топор на место и, только спустившись на несколько пролетов, заметил, что одет совершенно неприлично. Белая рубашка, бабочка, семейные трусы и носки.
Стекло пожарного стенда оказалось разбито. С большими усилиями, стараясь не пораниться торчащими осколками, Платон кое-как приладил топор на держатели. В этот ответственный момент мимо него наверх по лестнице пронеслись двое мужчин с оружием и в омоновской экипировке. Платон почуял неладное и поднимался наверх быстро, переступая ногами в носках через две ступеньки.
Он немного опоздал. Омоновцы были уже в коридоре. Вениамин лежал на полу, закрыв голову руками. Аврора сидела там же и похрапывала. В живот появившегося в дверях Платона уткнулось дуло автомата.
- Сигнализация! - простонал он, хватаясь за голову. Двести долларов.
- Ты чего столько отвалил? - удивился поднявшийся с пола Вениамин. - Они же один раз приехали. Платон в ответ потряс выпрошенными у служивых наручниками. Они посмотрели на спящую Аврору. Потом Платон просительно и жалобно глянул на Веню. - Нет, Тони, - покачал тот головой, отступая. - Это твоя заморочка, ты с нею и разбирайся. Я ее к себе в комнату не возьму. Боюсь, зашибу ненароком. Я еще не отошел. И хотя Веня настаивал, что лучше не оставлять кошелку без присмотра даже в наручниках, Платон перетащил и пристегнул Аврору к трубе батареи в кухне. Он положил на пол плед, чтобы ей было не совсем уныло лежать. Потом принес рулетку, измерил расстояние от батареи до диванчика и ушел к себе совершенно успокоенный: если она оклемается и захочет лечь на диван, расстояние вполне допустимое, чтобы устроиться с вытянутой пристегнутой рукой.
Вернувшись в спальню, Платон не смог сразу забраться под одеяло - его слегка трясло, лоб был потный. Он походил туда-сюда по комнате, посмотрел на часы. Половина восьмого... На этот раз процесс залезания под пуховое одеяло был значительно ускорен. Но заснуть Платон долго не мог - прислушивался и сильно иногда жмурился, прогоняя видение Авроры, пробравшейся к молодым с выдернутой из стены батареей и размахивающей ею над головой. Потом наступил наконец блаженный миг перехода от реальности к условному отображению жизни - Платон задремал и уже начал было поворачиваться на правый бок... Но ноге что-то мешало, сквозь сон он удивился - что там может лежать?.. А когда проснулся, понял, что там, в ногах, копошится кто-то живой.
Как в кошмаре, он сел и осторожно потянул на себя одеяло, стараясь не анализировать ощущения своей правой ноги, на которой явно лежал кто-то теплый и живой. Одеяло медленно ползло вверх, открывая сначала ворох чего-то белого и кружевного, а потом - голову и полные розовые локотки в оборках кружев. - Платон Матвеевич, не тяните на себя одеяло, - спокойно попросила Илиса и тоже села. Поскольку Платон только замычал с отчаянием глухонемого, она ухватила ручкой край одеяла и на-.тянула его на себя, укладываясь. Сидя Платону было думать совсем невмоготу. Он упал в подушки, уставившись в потолок. - Можно я сниму ваши носки? - попросила Илиса.
- Нельзя! - категорично выпалил Платон.
- Но они же грязные!
Дернувшись, Платон подтянул к себе ступни и смог, наконец, задать вопрос: - Что ты здесь делаешь?
- Поспать пришла, а вы тут...
На это Платону сказать было нечего. Тошнотой предчувствия неприятностей накатывал вполне естественный вопрос: какого черта эта девчонка делает в его кровати в первую... первое брачное утро и что думает об ее отсутствии молодой муж... Но Платон не успел все это сформулировать без излишней агрессивности. Дело в том, что он явственно услышал ритмично повторяющиеся звуки за стеной. Он так удивился, что опять резко сел. Прислушался. Сомнений быть не могло. Это содрогался разложенный в гостиной диван - ложе для новобрачных.
- Платон Матвеевич, ложитесь. Давайте попробуем поспать хотя бы часик. Я очень устала, - попросила из-под одеяла Илиса. - Это невозможно, - прошептал Платон. - Я не смогу так спать. Я!.. Я отказываюсь участвовать в этой авантюрной бессмыслице. Что происходит? Слышишь - там, за стеной?.. Почему бы вам всем не оставить меня в покое? - Голос его набирал силу и агрессивность. - Почему бы вам, уважаемая невеста, не залечь в ванной? В вонючей воде! В любимом, так сказать, месте земноводных и пресмыкающихся!
- Там занято, - спокойно ответила Илиса.
- Неужели? - не поверил Платон. - И кто же там находится? - Там Аврора лежит, кофе пьет.
- Не правильный ответ, - злорадно заметил Платон. - Она не может лежать в ванной. Она прикована наручниками к батарее в кухне! - Платон Матвеевич, ты только не волнуйся, ладно? Вытяни ногу. - Зачем это?
- Я пощекочу тебе пятку, и ты заснешь. И мне дашь поспать. - Это черт знает что такое! - возмутился Платон, выбираясь из кровати. - Вылезай! - Не вылезу, - придушенно ответила Илиса, укрывшись с головой. - Мне очень нравится твое одеяло. - Вылезай, я отведу тебя в кабинет. Будешь там спать под этим одеялом. - А можно я посплю с тобой? - просительно пропищала девчонка. - Я боюсь спать с незнакомыми дяденьками. - Какими еще дяденьками? - Платон прервал свои неуклюжие попытки залезть в брюки. Он замер с поднятой ногой, предчувствуя новые неприятности. - В твоем кабинете спит незнакомый мужик. Отстанешь ты наконец? Все. Я заткнула уши. Я тебя не слышу! Задержав дыхание, Платон несколько секунд ощущал на себе тишину, как влажный туман от залива в сентябре. Но тут, скрипнув, диван за стеной опять начал издавать громкие ритмичные звуки.
- С меня хватит! - Платон решительно направился к кабинету. Подергал дверь. Заперто. Вернулся в спальню, достал из секретера ключ. Ключ не поворачивался. Застыв в поклоне (Платон склонился, чтобы рассмотреть замочную скважину), он даже не пытался справиться с накатившей агрессией, настолько невероятным было осознание, что его (его!..) святая святых - кабинет - заперт ИЗНУТРИ! И первый раз он ударил в дверь головой - как стоял, набычившись, так и рубанулся лбом. Дверь выдержала. Тогда Платон ударил ладонью чуть выше замка, выбивая накладку из дверной коробки.
Надо сказать, что, обнаружив на лежанке в кабинете Колю Птаха, Платон ощутил сильнейшее разочарование. И как он ни боролся с этим, направляясь к тахте, как ни уговаривал себя, справиться с сильнейшим желанием поднять Птаха за ногу вверх не смог.
- Платон Матвеевич, это может сойти за оскорбление действием офицера при исполнении! - пискнул Птах, вися вниз головой, размахивая руками и стараясь дотянуться до одежды мучителя.
- Что это вы здесь исполняете? - усмехнулся Платон. С улыбкой прошла злость. Он чуть опустил руку. Коля Птах стал на руки и попытался таким образом отбежать. Платон еще ниже опустил руку, пока Птах не нащупал свободной ногой пол. - Откуда у вас ключ от моего кабинета? - спросил Платон, усевшись на тахту и чувствуя, что ему совершенно не интересен ответ. - У меня есть дубликаты всех ваших ключей, - подсел к нему поднявшийся с пола Птах. - Я знаю цифровой код вашей сигнализации, группу вашей крови, размер одежды и обуви и количество пломб у вас во рту.
- Да пошли вы!.. - лениво огрызнулся Платон.
- Я знаю, что вы ночью употребили метадон. Путем вдыхания паров, - не унимается Птах. - Потом танцевали твист на крыше. А ваши племянники украли из морга тело отца и похоронили его. Вы знали? Что там еще интересного... Молодожены после свадьбы провели устрашающую для населения нашего города акцию по задымлению улиц и воздействию звуковыми сигналами, превышающими по громкости допустимые нормы. Если вам интересно - вся компания была задержана стражами порядка. Вам грозит уплата большого штрафа.
- Это мои проблемы, - прошептал Платон. - Зачем вы тут? - Я должен был обследовать музыкальный инструмент, который вам доставили. На предмет прослушки, взрывчатки и камер слежения. - Обследовали?
- Не смог, - покачал головой Птах. - Первый раз вижу пианино, запертое на замки. Я ждал за дверью, когда все уснут. Когда в квартире поутихло, я только было собрался войти, как выскочила ваша домработница, спустилась вниз и разбила там пожарный стенд. Странно как все у вас в доме... Она потащила в квартиру вот такой огромный топор. Пришлось просочиться за нею. Я уже начал было беспокоиться, но вы справились. О чем вы спросили?..
- О пианино.
- Да. У меня ничего не получилось - инструмент поставили в комнате молодоженов. Я побродил по квартире, присел вот тут, надеясь на случай, да и заснул. Кстати, я заперся не сразу. Кто-то входил в кабинет, обозвал меня неприличным словом и ушел. Тогда я закрыл дверь на ключ. Не люблю, знаете ли, когда обзывают. Кто это был?
- Невеста.
- Нет. Невеста изящная такая, красоты неописуемой. А ко мне входил кто-то круглый и злой, как колобок. - Вы знаете, как выглядит невеста? - снисходительно покосился на Птаха Платон. - А я подглядывал в замочную скважину. Как раз перед вашим приходом. Она ходила по коридору. Голая.
- В ночной рубашке, - уточнил Платон.
- Говорю вам - совершенно голая. Сначала пошла в туалет, потом сунулась в ванную, извинилась и ушла опять в гостиную. Кто у нас в ванной комнате сейчас? - Понятия не имею. Вас послушать, так у меня не дом - а заколдованный замок. В туалет ходит какая-то голая красавица... Знаете что, Птах, убирайтесь отсюда. - Вам не понравилась молодая невестка, а я тут при чем? - огрызнулся тот. - Я вообще-то пришел по делу. Анализ мази заказывали? Платон вспомнил пол-литровую банку с мазью для растирания. Кивнул. - Совершенно безобидная штука. Вот, пожалуйста, отчет. В основе - вазелин. Незначительные добавки лечебных растираний от радикулита. Мед. Глицерин. Ментол. - Помахав перед Платоном листком, Птах бросил его на пол.
- То есть ничего такого для свертывания крови, например? - осторожно поинтересовался Платон. - Вы меня заинтриговали. Свертывания крови? Неужели ваша невестка подсунула подобную мазюку, уверяя, что та залечит любую рану? - Не совсем... - промямлил Платон.
- Стойте, дайте подумать! - вдохновился его смущением Птах. - Дайте подумать... Если не ошибаюсь, она шарлатанит понемногу на тему всяких заговоров. Так-так... Какое место изволите намазывать, Платон Матвеевич?
- Ничего я не намазываю!
- А кто? Кто-то из племянников? Старшенький? Конечно, старшенький, - удовлетворенно промурлыкал Птах. - Новобр-р-рачный. Голову он все время шлемом закрывает, значит - грудь и спину мажет, да? Думает, что это вроде живой воды - любая рана не страшна?
- А как, по-вашему, будет происходить передача Федору Омолову финансовых дел? - Платон решил немедленно сменить тему. - Я думаю, в нужный момент его найдут нужные люди.
- Когда наступит этот момент?
- Я уже говорил - в двадцать один год - недолго осталось. - Кто такие эти нужные люди? - Платон изо всех сил старался изобразить и лицом, и голосом полнейшее равнодушие. Птах задумался, бросая на Платона хищные и слегка удивленные взгляды. - Странно, какие вы вопросы задаете, Платон Матвеевич, очень странно. Для конспирации чересчур дебильные. Слишком уж неумело вы продолжаете изображать человека, далекого от финансовых дел своего брата. Я не понимаю, к чему это упорство.
- А вы... - Платон задумался, подбирая слова, - а вы твердо уверены, что я все эти годы вел финансовые дела своего брата? - И не только брата, милейший бухгалтер. Вы отличный аналитик. Разработчик далеко идущих планов. Давайте же наконец поговорим начистоту. - М-м-м... - пожал плечами Платон, отводя глаза.
- Вы умело распорядились нажитым командой Богуслава Омолова в перестроечной суматохе. И себя не обделили. А потом ваш брат - он же не авторитет бандитский какой-то, он в политику шагнул! - предложил вам играть с деньгами по-крупному. В масштабе, так сказать, политического устройства мира.
- Это все ваши домыслы, Птах. Как вы вообще приплели меня к капиталу подобного действия? Почему? Я думал, думал и нашел ваш основной промах. - Неужели? - саркастически ухмыльнулся Птах.
- Клуб Трубочников. Вы думаете, если я общаюсь с подобными людьми, даже на правах хорошего мастерового... - Хватит ломать комедию, - перебил его Птах. - У меня есть доказательства. - Вот как? - обмяк телом Платон.
- Вот так. Я нашел вашу руку в деле оплаченной президентской кампании Литвы. - Руку - это в смысле?..
- Не отпирайтесь. Это ведь была ваша идея? Действительно, куда русским нуворишам деньги засаживать? Самые известные шедевры на мировых аукционах скуплены и пылятся в загородных подвалах в двадцати пяти километрах от МКАД. Самые дорогие дворцы на самых известных побережьях - у русских! Тигры, крокодилы в квартирах поднадоели - скупают зоопарки на корню. Воображения уже не хватает. До этих времен в мировую политику у нас играли только спецслужбы. А теперь те, кто имеет азарт и большие деньги. Обидно вам, да? - вдруг хитро прищурился Птах.
- Обидно? - удивился Платон.
- Идея была хороша. Финансирование проведено грамотно, но живем ведь среди дураков, Платон Матвеевич! Самую изящную идею запорят грубыми ошибками. И среди этих чяусов-скаусов тоже за советские годы европейское чутье вымерло. Не умеют себя вести! Прокололся ваш протеже.
- Минуточку, - Платон сложил перед собой ладони, соединив подушечки пальцев, - вы хотите сказать, что я деньгами Богуслава со товарищи провел финансирование президентской кампании Литвы, чтобы поставить на эту должность купленного литовского летчика-героя? И можете это доказать?
- Доказать? Зачем это мне? Я вычислил ваш почерк, я знаю, что идея была ваша. Мне достаточно одной уверенности. Мы не в суде. - Любопытный у вас на мою тему сюжет получается. Какую роль в нем играют племянники? - Проходных статистов, - уверенно заявил Птах. - Они мне интересны ровно настолько, насколько могут потрепать одним только присутствием рядом ваши нежные нервы. Видите? Я откровенен. Теперь ваша очередь.
- Отвык я от очередей!.. - осторожно потянулся Платон, закинув руки за голову. - У меня в ходе нашей беседы возникло такое предположение, что Богуслав, говоря о завещании на сыновей, имел в виду семейные деньги. Так, парочка фирм, парочка клубов. А вы раздули из этого возню на уровне отношений с мафией. Чего вы добиваетесь?
- Семейные денежки или мафиозные, мне один хрен, - Птах отсел от потягивающегося Платона подальше. - В нужный момент вы сами выведете меня на нужных людей. А может, Платон Матвеевич, вы мне просто черканете вот тут, в блокнотике, номера счетиков и наименования банков, а? Не надо всех, парочка-тройка... Наизусть помните? У вас ведь, как у бухгалтеров, должна быть отменная память.
- Что вы, Николай Батькович, - Платон укоризненно покачал головой, - это же будет самое настоящее оскорбление взяткой офицера при исполнении. Да и с памятью у меня после болезни проблемы. Давайте лучше поговорим о женщинах.
- О женщинах? - разочарованно спросил Птах.
- Ну да. Об Авроре, к примеру. О домработнице.
- Хотите разговаривать о домработнице? Ну что ж... Не замужем, не состояла, не привлекалась. Последнее место работы - администратор московского фитнес-клуба. - Она ненормальная, - уверенно заявил Платон. - Зачем администратору фитнес-клуба идти ко мне в домработницы? - Вопрос понял, - по-деловому отреагировал Птах. - Выясним. Хотите, я с ней поговорю? Прямо сейчас. - Сейчас не выйдет. Она пьяная, лежит в кухне на полу, пристегнутая к батарее наручниками. - Фу! - укоризненно заметил Птах.
- Да, я такой! - Платон встал.
Они прошли в кухню. Авроры не было ни на полу, ни под столом, ни на диване. Поблескивая, висели на трубе у батареи застегнутые наручники. Решив хоть как-то употребить присутствие Птаха себе на пользу, Платон решил выяснить, какие неприятности грозят его племянникам в связи с несанкционированным захоронением Богуслава.
- Да хрен с вами, Омоловы, - отмахнулся Птах, брезгливо скривив сочный рот. - Вы не обо мне беспокойтесь. О братве пусть племянники подумают. Братва не поймет - никого не пригласили на такое торжественное мероприятие.
- Я еще хотел сказать... Пропавшая личинка богомола... - Знаю, - кивнул Птах. - Сперли вещественное доказательство. - Это не я.
- Знаю. И с большим интересом прослежу, что из этого получится. - Птах решительно направился к выходу. - А что из этого должно получиться? - догнал его Платон. - Хотите привлечь племянников к ответственности? Задрав голову, Коля Птах весело посмотрел в лицо Платону: - Зря вы тогда в моем кабинете не просмотрели материал по богомолам более внимательно. Зря. Передайте вашему садовнику, что через три-четыре месяца детки вырастут и войдут в стадию половой зрелости. При условии, конечно, правильного и обильного питания, - уточнил он, ткнув в живот Платону пальцем. - Самки, кстати, могут вырастать до семи сантиметров в длину! Самцы поменьше.
- И что? - не понял Платон. - Эти насекомые все равно долго не живут. Если я правильно запомнил, к зиме умирают. Месяца через три-четыре. - Платон Матвеевич! - воскликнул Птах, в странном азарте блестя глазами. - Эти три месяца они плодятся! Вы у нас кто? Бухгалтер? Ну так посчитайте! В оотеке может быть до трехсот яиц. Это триста маленьких богомольчиков. А самка склеивает не одну оотеку. Выходит в среднем по тысяче потомков. От одной самки! А сколько у вас самок вывелось в оранжерее, знаете? Хоть кто-нибудь знает?
- Ерунда все это, - пробормотал пораженный Платон. Его воображение напрочь отказывалось равномерно расселить в оранжерее тысячу насекомых, по семь сантиметров каждое.
Они услышали шум в коридоре и вышли. Федор тащил из ванной мокрую Аврору, кое-как обернутую махровой простыней. - Что опять?! - простонал Платон.
- Ничего, Тони, - племянник изображал бодрую улыбку, пока Аврора пинала его ступней в лодыжку. - Жрать охота. Решил напомнить кошелке о ее обязанностях. Представь, она валяется в твоем жакузи, кофе хлебает и курит ментол. Вот, попросил вежливо приготовить нам завтрак, а она сопротивляется.
- А действительно, почему бы нам всем не позавтракать? - потер ладошки Птах. - Вы, Федор Богуславович, отпустите дамочку, она оденется и сразу же приготовит омлет, так ведь?
Нервно подергиваясь, Аврора сердито простучала босыми пятками в кухню. Через полчаса все собрались там за столом. Платон с изумлением разглядывал огромный омлет на сковороде. Восхищенно крякнув, Птах встал и бесцеремонно залез в холодильник.
- Чего рыскаете? - любезно поинтересовалась Аврора. - Спасибо, уже нашел! - Птах открыл пакетик с тертым сыром и посыпал омлет. - А я люблю с оливками, - намекнула Илиса.
Теперь Платон встал, достал банку оливок и выложил их на омлет. - Не возражаете? - он показал баночку с маринованными улитками. Никто не возражал. И между оливками на тертом сыре удобно расположились скользкие тушки улиток. - А я когда был маленький... - мечтательно заметил Веня, - почему-то ел омлет со сладким. Аврора резко дернулась, вставая из-за стола. С грохотом упала табуретка. Женщина, спеша, как на пожар, подняла сиденье дивана, достала литровую банку. И только когда открытая крышка звякнула, упав на стол, когда ложкой были выужены на блюдо ягоды, все поняли, что в банке был вишневый компот. Аврора не успокоилась, пока не достала все вишни, потрясла их в небольшом дуршлаге, чтобы стекли, и быстро рассыпала по омлету, который теперь больше напоминал странно украшенный торт.
- Так, Венечка? - спросила она, облизывая руку, с которой капал красный сок. - Чего уставились? - она резко сменила тон, осмотрев остолбеневших присутствующих. - Каждый добавляет, чего любит!
- Ну, если каждый... - Федор встал и полез в холодильник. Через три минуты вся лепота на омлете была засыпана рубленой розовой ветчиной. - Ох, граждане!.. - только и смог восторженно вымолвить Птах. Концентрированный компот разлили по бокалам. Федор добавил в свой водки. Платон - холодной минералки, Веня и Илиса - шампанского, Птах - кубинского рома, а Аврора выпила, не разбавляя.
- С косточками было бы вкусней, - заметила она, вставая, чтобы убрать со стола. Женщина подошла к раковине, сначала сполоснула банку, потом капнула на губку немного моющего средства и засунула ее в банку, тщательно натирая стекло изнутри. Не в силах отвести глаз от ее руки, Платон вдруг отметил, как легко, без напряжения кисть Авроры вошла в отверстие, и от этого ему почему-то стало муторно и страшно. Наручники... Все еще висят на трубе. Естественно, с такой узкой кистью Аврора стащила браслет. Смутное воспоминание, забытое ощущение - когда-то он уже восторгался узкой рукой, легко, без напряжения проникавшей в горлышки банок, ему знаком этот изгиб у косточки, этот изогнутый мизинец!
Раздался звонкий хлопок.
- Тони! - крикнул Вениамин.
Платон с удивлением разглядывает свою ладонь, залитую компотом, слегка разбавленным кровью, и кучку стекла на столе. Он раздавил бокал и не заметил этого. - Давай поцелую, и все пройдет!
Как во сне он видит, что Илиса тянет к себе его ладонь, Платон сопротивляется и еле сдерживается, чтобы не закричать - Аврора сполоснула банку, заметила какое-то пятнышко и опять засунула в нее руку, царапая ногтем стекло изнутри. Эти пальцы за стеклом царапают его мозг с назойливым тонким звуком, от которого сводит зубы.
Вскочив, он уходит в ванную, тяжело дышит там над раковиной, отслеживая струйку воды. - Кто-нибудь есть еще в моем доме? - свирепо сверкая глазами, поинтересовался он, выйдя в коридор с обмотанной полотенцем рукой. Все молчали.
- Так, да? Я уезжаю на дачу! - заявил Платон. - А вы тут живите сами. - Подвезти, Платон Матвеевич? - подсуетился Птах.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)