Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава 4

Благополучная заграница

Он стоял, опершись на франтовскую трость, не сводя глаз с проезжавшей по мостовой кавалерии. Он был здесь чуть ли не единственным, кого это зрелище привлекало всерьез: вот уже три недели в окрестностях Л„венбурга шли большие кавалерийские маневры, каковые почтил своим присутствием сам престарелый монарх, король и император, ходили устойчивые слухи, что в память исторического события уже отчеканена памятная медаль, а поскольку большинство населения здесь составляли поляки, то и имя монарха начертано в полном соответствии с правилами польской грамматики: не Франц-Иосиф, а Францишек-Юзеф - один из тех красивых монарших жестов, что обходятся самодержцам крайне дешево, зато оказывают должное влияние на умы подданных За три недели жители города настолько привыкли к прохождению разнообразнейших частей, в основном, понятно, кавалерийских, что этот эскадрон венгерских гусар, двигавшийся к тому же походным строем, без жамен и музыки, внимания уже не привлекал ни малейшего Другое дело - Сабинин. Гусары были не бог весть какие, венгерские, но это были гусары. Алые чакчиры, расшитые ментики, лихо заброшенные за спину доломаны, закрученные усы..
Это его бесшабашная юность, гусарская, гвардейская, ехала теперь мимо, гремя копытами по булыжнику мостовой, бряцая саблями, трензелями, красуясь ташками с императорско-королевским вензелем, высматривая орлиным взором красоток на тротуарах, готовая по первому реву труб ринуться вперед сломя голову, взметнув над головой клинки... Шеренга за шеренгой проезжала мимо, вот и последняя миновала - и с ними, с бравыми усачами, в который раз безвозвратно кинула в прошлое беспечальная юность черного гуcapa Сабинина, времена, когда жизнь казалась ему ошеломительно простой, не таившей ни единой загадки, не говоря уж о тяжких сложностях бытия.. А теперь - теперь он не только черным гусаром не был, не только офицером не был, но оказался даже и не русским вовсе. В кармане у него лежал паспорт на имя подданного болгарского князя Фердинанда, некоего Константина Трайкова (очень может быть, и существовавшего где-то реальным образом).. Паспорт, как заверял Кудеяр, абсолютно надежен. Мало того - весьма полезен, учитывая, что болгарский князь, бывший австрийский гусар еще в бытность его принцем Кобургским, находится в крайне сердечной связи с Шенбрунном , а потому и подданные его пользуются в Австро-Венгрии надлежащим уважением, или, выражаясь на старинный манер, должным решпектом. И вряд ли выпадет случай, когда кто-то устроит самозванному болгарину экзамен на знание родного языка. В конце-то концов, болгарского языка не знает сам князь Фердинанд, и господин Трайков, может оказаться, еще в раннем детстве был вывезен родителями за пределы отчизны, а оттого, к некоторому стыду своему, совершенно не владеет тем благозвучным наречием, на коем только и общались его предки...
Надо полагать, Кудеяру виднее. Вряд ли в его намерения входит привлекать к своим друзьям внимание полиции, а потому Сабинин за эти две недели уже как-то приноровился в разговорах со здешними жителями небрежно упоминать, если возникала надобность, о своем болгарском подданстве. Благо других болгар на горизонте пока что не объявлялось...
Проводив взглядом уезжавшую вдаль конницу, он повернулся к воротам и обнаружил, что был не единственным, кого привлекло прохождение эскадрона. Конечно же, герр Обердорф, сутулясь и опираясь на сучковатую палку, печально взирал в том же направлении.
Колоритнейший был старикашка, один из последних ландскнехтов того столетия, когда ландскнехты, в общем, стали вымирать, иначе говоря, века девятнадцатого. Неисповедимыми судьбами этот чистейших кровей австрияк угодил в ряды прусской пехоты, с которой проделал датский поход , где заслужил два солдатских крестика, один за храбрость, а второй, гораздо более редкий, за десант на остров Альсен, а также медаль в честь австро-прусского боевого единения. Потом он оказался-таки в армии родной державы, на сей раз в кавалерии, каковая была разбита под Кенигрецем (за что, понятное дело,
ни крестами, ни медалями не награждали). Один бог ведает, что там шептала молодому Обердорфу его непоседливая душа, но несколькими годами позже он опять появился в шеренгах пруссаков, колошмативших на сей раз французов под Седаном, - и вновь удостоился бронзовой медали. Потом опять была Австрия, долгая служба мирного времени и в конце концов прозябание в роли старшего дворника доходного дома. На деле старик к несению какой бы то ни было службы был уже решительно неспособен по причине дряхлости; владелец дома, совершенно как его русские собратья, попросту находил особый шик в том, что по двору его владения ковыляет увешанный регалиями ветеран. Так престарелый герр и доживал век - с австрийским военным пенсионом и прусскими наградами. Вот с кем Сабинин охотно бы поговорил - как-никак это был живой свидетель и участник тех славных сражений, о которых доводилось лишь читать в серьезных трудах военных теоретиков. Однако он, заезжий болгарин, никак не мог показывать перед стариком свое очень уж близкое знакомство с военным делом и военной историей - откуда оно у вечного студента, повесы не без некоторых средств, до сих пор так и не пристроенного к серьезному делу? Увы...
Он полуотвернулся от проезжей части и, лениво ковыряя концом трости щель меж плоскими булыжниками, краем глаза наблюдал, как престарелый здешний цербер беседует с почтальоном в форменном австрийском кивере. По этому почтальону вполне можно было сверять часы изо дня в день, вот что значит немецкий порядок, хотя австрияки, если беспристрастно разобраться, немцы вроде как бы и второсортные. Особенно это касается их наречия под названием "хохдейч". Сабинин не сразу и смог понимать старика Обердорфа, но помаленьку наладилось...
Точно рассчитав момент, когда Обердорф, церемонным кивком распрощавшись с почтальоном, поплетется к воротам, Сабинин двинулся ему навстречу и они столкнулись нос к носу словно бы невзначай - по крайней мере, старик именно в случайность и должен был верить..
- О, герр Трайкофф... Вам, кстати, письмо.
- И вся остальная корреспонденция, насколько я понимаю, в пансионат адресована? - непринужденно спросил Сабинин.
- Да, именно.
- Давайте, я отнесу, - сказал Сабинин, с той же непринужденной, дерзкой вежливостью вынимая из рук старика тоненькую пачку конвертов и открыток. - К чему вам утруждать себя? Вы, как-никак, не юный посыльный, вы человек заслуженный...
Первым делом он бросил быстрый взгляд на адресованное ему письмо. Адрес написан по-немецки уверенным, четким почерком образованного человека, совершенно незнакомым: название пансионата, фамилия, приписка по-французски: De la part d\'un ami devoue Ie vos amis .
- Дама, герр Трайкофф, я полагаю? - в приливе старческого любопытства поинтересовался Обердорф. - Вы не могли скрыть радость. - Вы удивительно догадливы, герр Обердорф, - весело сказал Сабинин. - От вас ничто не укроется... Наконец-то... Да, вот что мне пришло в голову, - добавил он елико мог небрежнее. - Если у вас нет возражений, в дальнейшем я буду забирать у нас всю корреспонденцию, адресованную в пансиона). И друзья меня об этом просили, и личные причины имеются... А вам за труды я буду платить крону в неделю. Сегодня как раз понедельник.. Он вынул серебряный кружочек, где на одной стороне красовался профиль короля и императора в лавровом венке, прямо-таки античном, а на другой - высокая амлрийская корона, на взгляд Сабинина, смахивавшая скорее на шапку какого-то из азиатских народов. Каковое мнение он благоразумно удержал при себе, чтобы не войти в контры со смешным законом об оскорблении величества. Старикан принял серебряную монету с величайшей охотой, даже заулыбался: - Меня это вполне устраивает, герр Трайкофф... Почтальон приходит в половине одиннадцатого...
- Да, я уже успел заметить. Я буду выходить к вам именно в это время. Мы, болгары, тоже умеем быть педантичными.
- Должен вам заметить, господин Трайкофф, что вы напоминаете скорее немца, - льстиво заявил Обердорф, очевидно, считавший своим долгом пред лицом столь щедрой платы проявить и должную угодливость. - Те болгары, что здесь жили до вас, выглядели совершенно иначе: всклоченные брюнеты, платье на них всегда сидело крайне дурно, галстуки завязаны криво, они постоянно шумели, махали руками, от них, простите, пахло чесноком... - Ну, среди нас встречаются самые разные люди, - сказал Сабинин, немного встревоженный этими этнографическими наблюдениями старикашки. - И брюнеты, и блондины, как и среди немцев. Одни воспитаны хорошо, другие плохо, вот и все...
- О да, я понимаю. Вы - совсем другое дело. Вы ведь были офицером, герр Трайкофф?
- Почему вы так решили? - спросил Сабинин, чье хорошее настроение мгновенно улетучилось.
- Помилуйте, старый солдат такие вещи замечает сразу! У вас, герр Трайкофф, классическая офицерская походка, вы часто продолжаете как бы придерживать левой рукой эфес сабли, да и выправка дает себя знать... "Пенек глазастый", - с неудовольствием подумал Сабинин, про себя печально вздохнув. Вот это так подметил. Нужно будет следить за собой. Ладно, в конце концов, нет ничего противозаконного в том, что молодой болгарский повеса когда-то служил в армии родного княжества...
- Да, вы правы, - сказал он неохотно. - Но я бы попросил вас, герр Обердорф..
- Вы можете всецело положиться на мою деликатность, - заверил старикан, перед мысленным взором которого наверняка сияли сейчас серебряные кроны. - Мало ли какие могут быть причины у молодого человека.. Я многое повидал. - Я был когда-то офицером, - сказал Сабинин. - Вы правы. Но вот уже пару лет, как вышел в отставку. Военная служба у нас - вещь унылая, лишена особой перспективы...
- Ничего, - утешил старик - Вполне возможно, и придет конец вашему сонному царству. У вас на Балканах, поверьте чутью старого солдата, скоро будет ад кромешный. Я почитываю газеты, герр Трайкофф. Слишком много государств, и любое из них, какое ни возьми, питает претензии к соседям. Когда-нибудь это лопнет. А война для офицера - это всегда еще и перспектива. Цивилисты нас с вами не
поймут, но мы-то соображаем, а?
- Вы совершенно правы, герр Обердорф.
- Рад, что вы понимаете. Не могу взять в толк, что человек вашего полета находит привлекательного в обществе революционеров. - Каких еще революционеров? - вполне натурально удивился Сабинин. - Герр Трайкофф... - хитро ухмыльнулся старикашка. - Ну что вы, право... Я здесь давно, и два-три последних года, поверьте, чуть ли не от каждого, кто здесь живет, слышу о русских революционерах, которые сделали пансионат штаб-квартирой... Дело, надо вам сказать, житейское. Последние лет шестьдесят Европа так и кишит разнообразнейшими революционерами всех мастей и пошибов, это уже и не вызывает никакого интереса. Лишь бы вы ничего не замышляли против короля и императора.., впрочем, это дело полиции, а не мое. С вашим императором меня ничто не связывает, и мне положительно наплевать, что вы там против него замышляете...
"Слышал бы это Кудеяр, - злорадно подумал Сабинин. - Или товарищ Козлов. Два гения конспирации, изволите ли видеть. Уж если Обердорф говорит об этом так буднично, значит, вся округа давно болтает..."
- Ну какой я революционер, герр Обердорф? - усмехнулся он. - Я - бродяга, путешественник, искатель приключений...
- Нимало не сомневаюсь, герр Трайкофф, - поспешил заверить старик. - Вы - совсем другое дело. Но вот другие обитатели пансионата, знаете ли... Взять хотя бы фрейлейн Екатерину. Девушке ее возраста пристало бы заниматься чем-то более полезным и приличным...
- О господи! - сказал Сабинин. - Чем она вас ухитрилась шокировать? - Да знаете ли... Фрейлейн долго читала мне лекцию, пытаясь убедить, что я, как она выражается, жертва эксплуататорского класса, бросавшего меня в военные авантюры ради защиты каких-то загадочных производительных сил... Никто меня не бросал в авантюры, никакие "классы". Я всегда был от природы непоседлив, и мне больше нравилось шагать с ружьем, нежели возиться с землей или подаваться в мастеровщину. Только и всего. Боюсь, фрейлейн меня так и не поняла, и мы остались при своем...
- Беда с этими излишне образованными девицами, - дружелюбно сказал Сабинин. - Постараюсь на нее повлиять... Всего хорошего, герр Обердорф... Он поклонился и неспешным шагом направился в ворота, вскоре, спохватившись, под впечатлением только что закончившегося разговора, переложил трость в левую руку и постарался не отмахивать правой - не один лишь старикан мог оказаться столь глазастым и сообразительным... В обширном дворе стоял опрятный, красивый флигель, каменный, двухэтажный, построенный некогда в форме буквы "Г", тот самый пансионат "Zur Kaiserin Elisabeth" , где для человека постороннего
никогда и ни я что не нашлось бы места, - объяснили бы с милой, сожалеющей улыбкой, что все нумера, вот незадача, заняты господами путешествующими... С первого дня своего пребывания здесь Сабинин, уже набравшийся кое-каких подпольных премудростей, отметил, что место выбрано чрезвычайно удобное: неподалеку начинался обширный Иезуитский парк, скорее напоминавший ликую дубраву При необходимости без особого труда можно было скрыться в чащобе, оцепить которую, пожалуй, у л„венбургской полиции не было никакой физической возможности...
Вывеска была на немецком, конечно, - австрияки за этим следили зорко, некоторые послабления допускались лишь для венгров в силу их особого статуса в империи, а вот славянские народы, обитавшие под скипетром казавшегося бессмертным государя Франца-Иосифа, подобных излишеств лишены. Каковая политика, твердая и последовательная, удивительным образом совмещалась с тем пикантным и широко известным фактом, что революционеры из сопредельных держав, в том числе и славянских, чувствовали себя здесь крайне вольготно... Опустившись на лавочку поблизости от входа в пансионат, Сабинин бегло перетасовал в руках корреспонденцию. С двумя письмами на имя владельца пансионата ничего нельзя было поделать, кроме внешнего осмотра, зато открытка на имя господина Петрова (под этим лишенным особой фантазии артистическим псевдонимом здесь обитал Кудеяр) предоставляла не в пример больше возможностей, поскольку открытку можно сравнить с обнаженной дамой с пикантных парижских карточек, где все напоказ и нет ни малейших тайн... Открытка была французская, картинка изображала какой-то из многочисленных эпизодов ратных подвигов Наполеона Бонапарта, а отправлена она из французского же портового города Гавр. Однако писавший, несомненно, владел французским скверно, да и почерк изобличал человека, не привыкшего к долгим занятиям эпистолярией. В нескольких корявых строках сообщалось, что пишущий пребывает в Гавре, каковой скоро собирается покинуть, и выражает надежду, что в "следующем месте" все пройдет прекрасно. Подпись опять-таки не французская Джон Грейтон. Что наталкивало на мысль об англосаксе. В заключение Сабинин распечатал адресованное ему письмо. На хорошем немецком, подписанное "Тетушка Лотта". Короткое и неинтересное, написанное скорее из вежливости и посвященное бытовым пустячкам. И потаенный его смысл, то зашифрованное сообщение, что таилось за пустословием немецкой тетушки, тоже был неинтересен, поскольку не содержал ни новостей, ни каких-либо деловых предложений. Краткая весточка о том, что все остается в прежнем своем состоянии. Досадно, конечно, но ничего тут не поделаешь..
- Ничего не поделаешь... - пробормотал он себе под нос И остался сидеть, держа распечатанное письмо на коленях. В пансионат входить не хотелось - ввиду некоторых особенностей сего домика заставлявших даже отнюдь не слабонервного человека зябко поеживаться..
За время пребывания здесь он невольно проник если не во все, то уж по крайней мере в главные секреты внешне мирного и благопристойного заведения, руководимого паном Винцентием - высоким, изысканно вежливым рыжеусым поляком с блестящим, словно только что отлакированным пробором. После его прибытия еще несколько дней сюда съезжались постояльцы - все, как на подбор, молодые, крепкие ребята. С первого взгляда было ясно, что они, элегантные на вид, внешне порой напоминавшие самую натуральную "золотую молодежь", тем не менее вышли из тех слоев общества, где золота не видели и в руках не держали. Многих, полное впечатление, буквально в последние дни кое-как приучили к манишке, запонкам, манжетам, брюкам дудочкой. Вот только поднимать их на смех не следовало - эти молодые люди, опытные эсдековские боевики, успели натворить на просторах Российской империи столько, что элементарный практицизм заставлял относиться к ним уважительно. За каждым тянулся приличных размеров шлейф из эксов, перестрелок с полицией, убийств и взрывов. Сабинину они напоминали молодых красивых зверей - в том смысле, что к смерти и крови относились как раз с наивной естественностью дикого зверя. Когда съехались все ожидавшиеся, на сцену как раз и выступил товарищ Козлов, коренастый и красивый молодой человек с длинными, гладко зачесанными назад русыми волосами, - спокойный, изящный, похожий скорее на светского франта по рождению (каким, есть подозрение, в прошлом являлся), нежели на заведывающего "нижней палубой" пансионата, л„венбургской школой бомбистов. Студентом этого специфического учебного заведения оказался и Сабинин - помимо воли, но кто же тут интересовался его мнением и желаниями? Под пансионатом, как вскоре оказалось, размещался обширный подвал из нескольких комнат, где под старинными сводами вместо бочонков с вином и съестных припасов размещались столы и полки, уставленные устрашающим количеством колб, банок и всевозможных лабораторных приборов. Учение началось с самых мирных вещей: черчение, измерение объема кубов и цилиндров, знакомство с лабораторными инструментами, решение задач на объем и вес. Но в один прекрасный день товарищ Козлов, поставив на стоя небольшой картонный цилиндр, весьма буднично заявил:
- Вот так, товарищи, выглядит ручная бомба нашей конструкции. Картонный корпус заполняется взрывчатым веществом, туда же вкладывается запальник... И все поняли, что подошли к сути дела.
Их учили правильно раскраивать и резать специальный толстый картон, предварительно рассчитав форму и размер оболочки - в зависимости от того, какой взрывной силы требовался снаряд. Затем занялись запальником, "душой снаряда", по лирическому сравнению Козлова. Задачка была труднейшая. Запальник должен точно соответствовать весу и объему бомбы - отсюда точнейший расчет и сугубая тщательность в работе. И невероятная осторожность в обращении. Запальник являл собою не столь уж хитрое изобретение - всего лишь запаянная с обоих концов трубка с серной кислотой, но, окажись он запаян плохо, мог в любой момент воспламениться сам по себе. Учитывая, что взрывчатые вещества хранились тут же, последствия представить несложно... Каждый не за страх, а за совесть проверял запальники, которые мастерил. Проклятую трубку полагалось изо всех сил трясти после пайки, чтобы убедиться, что кислота не просачивается. Ежели после нескольких минут этих упражнений содержимое не вытекало, запальник на три-четыре дня оставляли лежать на ватке, пропитанной особой легковоспламеняющейся смесью. Коли ватка в итоге так и не вспыхивала - изделие считалось доброкачественным. Однако неугомонный товарищ Козлов однажды придумал довольно тяжкое испытание...
Он вошел в мастерскую своей обычной, слегка развалистой походочкой, одетый в новенький и элегантный, только что от хорошего л„венбургского портного костюм. Подошел к столу, в своей обычной чуточку небрежной манере взял чей-то запальник, повертел. Обвел "студиозусов" взглядом, и в глазах сверкнула этакая дьявольская искорка...
- Ну-с, отлично, запальники проверены, я вижу... - сказал он небрежно. - Теперь вот что... Разбейтесь на пары. Каждый в карман по запальнику - и шагом марш за город, на бывший артиллерийский полигон. Пешком, товарищи, пешочком... Я впереди, все остальные за мной. Дистанция меж парами - пятьдесят шагов. Всем ясно?
В подвале стояло угрюмое молчание.
- Значит, ясно, - усмехнулся Козлов. - Ну, быстренько! - сказал он и, сунув в кармин один из запальников, такой же развалочкой вышел. Чтобы попасть за город, на заброшенный полигон, нужно было пройти по юроду верст пять - учитывая, что запальник может и полыхнуть прямо в кармане. Прогулочка не из тех, что доставляют удовольствие... На полигоне запальники бросали сначала запаянными, в каковом состоянии взрываться им не полагалось, потом - в боевом, открыв донышко. Оказалось, что все это было лишь "первым курсом". Началось самое рискованное - самостоятельное изготовление взрывчатых веществ: пироксилина, "менделеевского пороха", динамита. Но самым вредным и опасным оказалось приготовление мелинита - той самой взрывчатки, что была изобретена скандально известным французским умельцем Тюрпеном, а во время русско-японской войны печально и широко прославилась под именем "шимозы". Знакомый с "шимозой" отнюдь не понаслышке Сабинин хорошо представлял себе ее колоссальную взрывную мощь. Впрочем, о том же говорил и Козлов, требовавший от "студентов" особой осторожности. И все равно каждый, кто плавил в подвале особый состав, мог считать себя в процессе этого увлекательного занятия наполовину покойником.
В общем, накопленные в подвале запасы всевозможной взрывчатки были таковы, что уютный пансионат в любой момент мог взлететь на воздух в самом прямом смысле слова. На его месте осталась бы приличных размеров Яма, а близлежащие доходные дома лишились бы всех оконных стекол до единого. От тех, кто имел бы несчастье находиться в пансионате в этот момент, не осталось бы ничего, достойного упоминания и похорон. Правда, один из соучеников Сабинина, здоровый малый по кличке Петрусь (судя по некоторым обмолвкам, откуда-то с Урала), как-то заявил с ухмылочкой: - Ничего, ребята, по крайней мере, никто ни черта и понять не успеет. От этого и жить полегче, а?
Сабинина это оптимистическое заявление отнюдь не утешило, как, впрочем, и остальных. Но что тут поделаешь? Пришлось и далее обитать над пороховым погребом, в любой миг способном преподнести сюрприз, поскольку окончание учебы не виделось даже и вдалеке - теперь они учились делать мины на якорях, ударные "адские машины", фитильные, снаряды с часовым механизмом и индуктором. Только теперь Сабинин во всей полноте осознал, сколь серьезно и опасно террористическое подполье - настоящая наука, четкая организация, профессиональная выучка, кое в чем не уступавшая армейской... Но каким мирным и уютным выглядел пансионат снаружи...

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)