Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава четвертая

Теперь из некоторой дали
Не видишь пошлых мелочей.
Забылся трафарет речей,
И время сгладило детали,
А мелочи преобладали. -
Б. Пастернак. ?Высокая болезнь?

В Батум приплыли ночью. Еще издали Борис заметил в стороне города зарево. - Пожар?
- Увидишь, - усмехнулся Спиридон.
И Борис вскоре увидел. Город был раскален от массы электрического света, словно огромная корзина, сотканная из светящихся вольфрамовых нитей. После полутемной подслеповатой Феодосии, где даже на центральной Итальянской жизнь затухала к ночи и освещенными оставались только аптеки, Борису показалось, что он плывет в сказку.
- Мы тебя в стороне высадим, - обратился к нему Спиридон, - версты три до города будет. Сразу в центр не суйся, в таком-то виде. - Сам знаю, - кивнул Борис.
- Ну, бывай здоров, - Спиридон протянул руку. - Греки добро не забывают, если что нужно, узнавай про меня в лавке Костаропулоса, в порту, возле моря. Костаропулос - мой брат, знает, где меня искать. А назад в Крым если надумаешь - бесплатно доставлю.
Опять с опаской ступил Борис на шаткие сходни, но за пять дней на море он научился держать равновесие, так что обошлось без неприятностей. Тропинка меж каменных осыпей нашлась с трудом. Борис сделал несколько шагов по ней и обернулся. Фелюги он уже не увидел.
Тропинка круто шла в гору, но идти по ней можно было в полный рост, а не ползти на четвереньках, как в Феодосии. Вообще, насколько мог заметить Борис в темноте, берег здесь был более пологим. Когда он наверху вышел на дорогу, начинало светать. Вдоль дороги дремали мандариновые деревья, усеянные желто-зелеными плодами. Борис из любопытства сорвал один, но есть не стал - скулы свело от кислоты. Мандарины собирают в октябре, говорил ему Спиридон. Борис поднялся на холм и огляделся. Впереди лежал город, силуэты домов смутно просматривались в предрассветной мгле. Чуть в стороне Борис заметил полотно железной дороги и станцию - казавшийся издалека игрушечным домик, выкрашенный бело-голубой краской. Внезапно Борис почувствовал такой пронзительный запах еды, что желудок свело судорогой. Он вспомнил, что не ел со вчерашнего дня, и ноги сами повели его на запах. Маленькая деревушка уходила в сторону от главной дороги, из первого домика и доносился запах еды. Борис отворил низенькую дверь и спустился в полуподвальное темное помещение. Какие-то люди, все мужчины, сидели за длинным столом и хлебали из мисок дивно пахнущий суп. К Борису подскочил человек, в котором безошибочно можно было узнать слугу. Он указал место за столом и принес такую же миску, как другим.
- Что это? - полюбопытствовал Борис, окуная ложку.
- Как, дорогой, ты не знаешь? Хаши! Густое горячее варево пахло специями и приятно обожгло желудок.
- Постой, дорогой, постой, как же можно просто так хаши кушать? - суетился слуга, ставя перед Борисом стакан с водкой. - Так просто нельзя? Водка была крепкая, но до Спиридоновой греческой ей было далеко, так что Борис хватил полстакана, не моргнув глазом. Он думал, что его развезет от водки и сытной горячей пищи, но наоборот: прибавилось сил и бодрости. Люди за длинным столом поднялись и ушли, не глядя на Бориса, судя по тяжелой походке и натруженным рукам это были крестьяне либо грузчики. Борис выбрал из оставшихся денег купюру поменьше и дал слуге. По тому, как тот оживился, он понял, что дал слишком много, но прохиндей, как все официанты, ни за что не признается и не даст ему сдачу. Он решил воспользоваться ситуацией и получить кое-какую информацию. - А что, скажи-ка мне, где можно в Батуме комнату снять? Слуга так удивился, что чуть не выронил грязную посуду. - Дорогой, ты не знаешь? В Батуме не живут, в Батуме ночуют! В городе народу очень много, всем места не хватает. Лавочники со всей семьей так в лавках и спят, приезжие - кто где. Я сам в хашной ночую. Вот тут ночью хозяин хаши варит, а вот тут, на лавке, я сплю?
Он ещ„ долго бы распространялся по поводу батумского жилищного кризиса, но Борис перебил его, спросив, как найти ему где-нибудь тут поближе лавку подержанной одежды. Слуга посерьезнел, оглядел Бориса внимательным взглядом и вывел на дорогу, рассказав, куда идти Не пройдя и двухсот шагов, Борис услышал в небольшом овражке журчание ручья и спустился. Там он разделся и вымылся прохладной водой. Рана под повязкой покрылась розовой кожицей. Борис выбросил грязную холстину подальше в овраг. Морщась, он снова надел несвежую одежду и зашагал к городу.

***

Незадолго до этого, когда в море было ещ„ смутно, фелюга неслышно подплыла к берегу. Это был квартал лавок у моря. Дома и склады стояли темные, с наглухо запертыми железными ставнями. Где-то в стороне слышалась трещотка сторожа. Спиридон пристал с самого краю, где находились не огромные склады крупных иностранных фирм - Валацци, Ллойд-Триестина, Витали, Камхи, а крошечные лавчонки. В Батуме, где естественным состоянием человека считалась только торговля, к контрабандистам относились нестрого, поэтому Спиридон причалил прямо к нужной лавке, чтобы не таскать тяжелые тюки зря. Услышав его тихий свист, одно окошко в лавке осветилось, появился хозяин, залопотал по-гречески. Спустили сходни, быстро и споро перетаскали тюки. Спиридон удалился с хозяином в лавку для расчетов, его команда, предвкушая отдых и приятное времяпрепровождение, нетерпеливо топталась на берегу. Завершив сложные переговоры, Спиридон вышел на берег, и тут от угла склада отделилась тень и шагнула к нему.
- Здравствуй, Спиридон! - окликнули негромко.
- А, это ты, - Спиридон недобро блеснул глазами, разглядев человека в светлой рубахе, подвязанной ремешком, и аджарской шапочке. - Вижу, что плавание твое в этот раз закончилось благополучно. Однако где пассажир? Тебе было велено высадить его здесь?
- Он спас мне жизнь, - глухо ответил Спиридон. - Я высадил его в другом месте.
- Вот как? Смотри, Спиридон, у тебя могут быть неприятности. Кое-кому может не понравиться, что ты не выполнил задание.
- Я на вас не работаю, - Спиридон повернулся к своему собеседнику боком, чтобы тот увидел у него маузер.
Невесть откуда взявшийся мальчишка из его команды с ножом наготове неслышно возник позади человека в белой рубашке, но Спиридон отрицательно покачал головой. Человек обернулся резко и встретил ненавидящий взгляд мальчишки.
- Иди отсюда, - медленно сказал Спиридон, - и не приходи больше. В полном молчании греки на веслах отплыли от берега. Человек в белой рубашке выругался сквозь зубы и скрылся в переулке.
***

В крошечной неопрятной лавочке Борис долго торговался с пожилым турком, но выменял-таки свой железнодорожный френч на парусиновую блузу грязно-белого цвета. Штаны, которые турок продал ему, были из странной материи, которую Борис определил как чертову кожу, во всяком случае, на черте она была бы более уместна, чем на брюках. Английские ботинки ничуть не пострадали ни от лазанья по горам, ни от морской воды. В парусине Борис почувствовал себя человеком, потому что воздух по мере восхода солнца все больше напоминал парную. После лавчонки Борис зашел в первую же парикмахерскую, попросил подстричь коротко и побрить. По окончании процедуры брадобрей сунул ему под нос зеркало. Борис внимательно оглядел себя и остался доволен: царапины на лице зажили, желтеющих синяков не было заметно под загоревшей кожей, коротко стриженные волосы придавали ему более мужественный вид. Выбитый подлецом Карновичем зуб был не передний, так что ничто не портило внешности. Борис с грустью пересчитал оставшиеся деньги, кинул парикмахеру мелочь и вышел на воздух. К тому времени окружающая среда напоминала уже не парную, а, скорее, оранжерею Ботанического сада. Этому способствовали ещ„ и разные тропические растения, даже пальмы. На главных улицах - Греческой, Мариинской - пальмы росли в кадках, и это ещ„ больше напоминало оранжерею. На улицах попроще пальмы росли прямо так, и казалось, что они этого стесняются. Город полностью пробудился и жил своей обычной суматошной жизнью портового и торгового города. По деловой Греческой, где располагались конторы крупных иностранных фирм, а также конторы помельче, носились коммерсанты, на всех лицах написана была озабоченность делом. Борис разглядывал солидных немногословных турок, экспансивных живых итальянцев, - эти жестикулировали и бегали, казалось, больше всех. На набережной двери лавок были открыты, и видно было, как владельцы - все толстые персы - важно и тихо беседуют о своем, либо спят прямо на полу. Над городом витал прочный дух крепкого турецкого кофе. Кофеен было великое множество. На приличной Мариинской улице кофейни были шикарные, с оркестрами, с зеркалами, с медными дверными ручками и светильниками, начищенными до рези в глазах. Публика в них была соответствующая: английские офицеры, моряки в белоснежных кителях, дамы в шикарных туалетах.
Борис свернул в сторону и посидел немного в кофейне попроще, где в полумраке светилась угольками жаровня и хозяин, как дьявол или алхимик, колдовал над удивительным напитком, а слуга, сбиваясь с ног, носил и носил крошечные дымящиеся чашечки, сопровождаемые по турецкому обычаю стаканом холодной воды.
По сравнению с улицами в кофейне было тихо. Борис сидел, прихлебывая потрясающе вкусный кофе, и размышлял о своем. Во-первых, денег осталось всего чуть-чуть, так что он понятия не имеет даже, где будет сегодня спать. Во-вторых, документов нет, так что если местные власти или англичане поинтересуются его документами, то живо загребут. Ему рассказали, что в порту есть такая специальная тюрьма для подозрительных лиц, и всех русских высылают обратно в Крым. А в Крыму Бориса встретят нелюбезно, уж это точно. Теперь хорошее. Если и были у подполковника Горецкого какие-то планы насчет Бориса, то им не суждено сбыться, потому что никто Бориса не встретил в Батуме и никто за ним не следил. Спиридон высадил его в пустынном месте, Борис заметил бы слежку. А в этаком содоме, что творится здесь, в Батуме, найти кого-то невозможно. Борис посидел ещ„ немного, потягивая кофе, принимая решение. Если верить Горецкому, то убитый Махарадзе вез список турецких агентов в Крыму, и предназначался список представителям английской разведки. Тогда возникают два вопроса: почему Махарадзе не передал список английскому резиденту и откуда в контрразведке Добрармии знали про список? Хорошо бы задать эти вопросы Горецкому и самое главное - получить на них правдивые ответы. Потому что в голове у Бориса сидело предположение, что Горецкий очень даже просто мог ввести его в заблуждение по поводу списка, и нужно было ему, чтобы Борис попал в Батум для чего-то другого. Стало быть, постулат первый: никому нельзя верить в наше сумасшедшее время. Из всех бумаг у него в кармане одна только карточка с именем неизвестного Исмаил-бея. Карточку эту Борис нашел сам, никто в Феодосии про не„ не знает. Значит, ему следует идти в кофейню Сандаракиса, уповая на Бога и свое везение, иного выхода у него нет. Только так он сможет узнать, что же на самом деле случилось в гостинице ?Париж?.
Он не знал, что человек в белой шелковой рубахе и аджарской шапочке развил с утра бешеную деятельность. Прикинув приблизительно, где греки могли ссадить Бориса на берег, он обошел все подходящие забегаловки и лавчонки, постепенно сужая круг поисков. Лавку старьевщика он миновал, но зато побывал с расспросами в хашной. Слуга вспомнил молодого человека в потертом железнодорожном френче, небритого и пахнущего морем. Но он вспомнил также, что человек этот дал ему приличную купюру, и ничего не ответил на расспросы - грузинам присуще чувство благодарности.
- Вы позволите?
Борис буркнул что-то нечленораздельное, что было воспринято как разрешение, и к нему за столик подсел субъект с жалкими остатками благородного происхождения на давно немытом и давно нетрезвом лице. - Официант! - махнул он рукой - Водки!
Борис чуть поморщился и слегка отодвинулся от соседа - не слишком сильно, чтобы этой демонстрацией не оскорбить незнакомца - мало ли, ещ„ нарвешься на неприятности.
Сосед демонстрации не заметил, но, получив ожидаемую водку, по всегдашней русской привычке захотел поговорить.
- Я вижу в вас русского человека, - начал он издалека, - в этом густопсовом городе вокруг одни азиаты? Турки, персы, греки, итальянцы? - Какие же итальянцы - азиаты? - не утерпел Борис, хотя и понимал, что ответить соседу - большая ошибка: теперь уж точно привяжется. - Азиаты-с! Как есть азиаты! Я вам больше скажу: даже и англичане здесь - азиаты! Потому только блюдут свою густопсовую азиатскую коммерцию. А мы с вами - русские люди! И место нам - в России! Там сейчас великое очищение происходит, Армагеддон, можно сказать, Россия наша кровью умывается? Как сказал поэт: ?Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!? А мы с вами здесь, в этой густопсовости азиатской.
- Что вы мне-то проповедь читаете? Ехали бы сами в Россию, коли так не терпится причаститься святых тайн!
- И поеду! - Лицо соседа загорелось лихорадочным нетрезвым энтузиазмом. - И непременно поеду! Поправлю только свое изношенное здоровье - и тут же поеду!
Борис хотел было сказать, что нищета и пьянство не слишком способствуют поправлению здоровья, но решил не усугублять ответной репликой нездоровое красноречие своего соседа. Тому, однако, ничего и не требовалось - уж тем был доволен, что рядом с ним кто-то есть, и завелся пуще прежнего: - Я ведь всю жизнь так в народ верил! И богоносец-то он, народ наш, и подлинной правды хранитель? А в восемнадцатом году разъяснили мне пьяные матросы да дезертиры всю эту подлинную правду? Как только жив остался - ума не приложу? Говорят, двум смертям не бывать, а одной - не миновать, так вот я в восемнадцатом четырьмя смертями умирал, четыре раза воскрес. И после этого моего четвертого воскресения попал я к каким-то новым бандитам, а у них главный - старичок такой сухонький, с маленькими глазками. Так вот выстроили перед ним всех, кого банда его поймала, а старичок ходит перед пленными и что-то себе под нос шепчет, а потом на меня пальцем указал: ?Порите его, ребятушки! Крахмальный у его воротничок!? Как уж он после тифа, после четырех моих смертей, после того, как меня дезертиры в землю живого закопали - как он после всего этого разглядел крахмальный воротничок, - ума не приложу. Видимо, какое-то у него уже чутье развилось, классовое, что ли, чутье. И классовая ненависть. И видел же, мерзавец, что я и без него бит-порот, убит-расстрелян, похоронен и обратно выкопан, что места на мне живого нет, так все ему мало показалось: ?Порите его, ребятушки?. Может, и вправду такие грехи на меня предки мои навесили, что и четырьмя смертями мне их не искупить?
- А как же вы сюда-то, в Батум, попали? Каким ветром вас занесло? - поинтересовался Борис.
- А и сам не пойму. Прибился я в Крым, раны свои залечивал да думал, как дальше жить, что делать, как чужие грехи искупать, а тут ко мне контрразведка добровольческая привязалась. Если старичок тот на мне, полумертвом, крахмальный воротничок разглядел, то этим я, наоборот, чуть не красным шпионом показался. И как-то они меня убедили сюда ехать, на ?Пестеля? посадили, и - прощай, Россия? Как я теперь догадываюсь, они посмотреть хотели, что я здесь делать буду, куда побегу. У них со здешними властями связь налаженная, сюда из Крыма приезжают, здешние за ними присматривают и добровольцам быстренько доносят? А не поставите ли мне косушку, как русский русскому? Как мытарства свои вспомнил, так душа запылала, будто хутор в степи - только водкой можно тот пожар загасить. Борису сразу стало скучно: как он и подозревал, вся душещипательная история была рассказана случайному человеку с одной только целью - выклянчить на выпивку? Он дал соседу одну лиру и по радостному изумлению в его глазах понял, что дал много. Однако он считал эти деньги потраченными не зря: случайный собеседник подтвердил собственное его предположение, что Горецкий неспроста устроил ему побег в Батум. Значит, Горецкий ему не верит, подозревает в нем убийцу и шпиона? Ну что ж, Борис ему тоже не верит.
***

День пошел на вторую половину - в южном городе время течет незаметно. Борис Ордынцев шел по Мариинской, спрашивая кофейню. И хоть все обитатели города - грузины, армяне, греки, персы, англичане, итальянцы - понимали по-русски, никто не мог указать ему дорогу. Наконец попался соотечественник, которого Борис угадал по выражению решительного недоверия ко всему, что он видит перед собой. Услышав про кофейню, русский сделал пренебрежительную гримасу и ткнул пальцем в сторону. Дом и верно стоял на Мариинской, но дверь кофейни выходила в маленький тупичок. Кофейня располагалась в полуподвале, и когда Борис спустился по каменным ступенькам, выщербленным тысячами подошв, ему почудилось, что он оказался не то в трюме пиратского корабля, не то в преддверии мусульманского ада. Полутемное помещение было наполнено сладковатым туманом, в котором смешивались запахи кофе, коньяка и опиума. Кофейня была полна разномастного разноплеменного люда - персы, турки, итальянцы. Все они говорили по-русски, потому что каждый попавший в Батум иностранец начинал разговаривать на этом языке через два дня. И столь же общим языком был язык турецкой лиры. Турецкая лира была кровью этого города, его воздухом, главным предметом торговли. Курс лиры знал каждый мальчишка на улице, каждый чистильщик сапог, каждый разносчик газет. Объявляли курс лиры ранним утром булочники - вежливые спокойные турки. Откуда они узнавали его - одному Богу известно, однако в каждой булочной утром сообщался один и тот же новый курс.
Не успел Борис спуститься, как к нему подлетел какой-то скользкий тип и промурлыкал на ухо:
- Могу предложить четыре вагона английской тушенки! Очень, очень дешево! Сказочно дешево! Прямо с военного склада!
В ту же минуту счастливого обладателя тушенки оттер рыхлый желтолицый коротышка и хрипло прокаркал:
- Не верьте, не верьте! У него и тушенки-то этой нет, у него одни накладные. Вам нужна тушенка на бумаге? Вот я вам могу предложить транспорт настоящего сенегальского индиго!
Увидев недовольство в глазах Бориса, коротышка мгновенно перестроился. - Впрочем, если вас интересуют только накладные, я вам этого тоже сколько угодно достану? на накладных тоже можно сделать очень хорошие деньги? Борис с трудом вырвался из цепких лап коммерсантов и, пробившись к худому смуглому официанту, негромко его спросил:
- Где я могу найти Исмаил-бея?
Официант шарахнулся так, будто перед ним вдруг из шляпной коробки вылезла гремучая змея. Борис пожал плечами и стал оглядываться в поисках менее нервного информатора. Официант, опомнившись и испугавшись, что Борис, продолжит свои расспросы, осторожно взял его за плечо, прижал палец к губам и указал на дремавшего в углу с кальяном старого турка. И хоть все это начинало Борису сильно не нравиться, он подошел к старику и, наклонившись, повторил свой вопрос. Турок поднял к нему изрезанное морщинами смуглое лицо и открыл глаза. Борис отшатнулся от неожиданности: глаза старика были закрыты бельмами, он был совершенно слеп. Рука турка приняла красноречивое положение, и Борис вложил в Нее лиру. Ощупав бумажку и одобрив е„, турок щелкнул пальцами. Рядом с ним в стене открылась маленькая дверка, оттуда высунулась огромная волосатая лапа и втащила Бориса в темный коридор. Его куда-то поволокли, толкая, и наконец втащили в маленькую полутемную комнату. Если кофейня показалась Борису преддверием ада, то здесь был уже сам ад. Более разбойничьих физиономий ему ещ„ не приходилось встречать, хоть он сталкивался и с красными, и с зелеными, и с черноморскими пиратами. Тусклый свет коптилки, освещавший комнату, вырывал из темноты то чей-то черный, беззубо усмехающийся рот, то глаз, закрытый грязной повязкой, то провалившийся от дурной болезни нос.
К ногам Бориса подкатился пузатый рыжий карлик с непомерно большими руками и спросил отвратительно писклявым голоском: - Ну, золотой-серебряный, ты хотел увидеть Исмаил-бея? - Уж не ты ли это будешь? - насмешливо ответил Борис вопросом на вопрос. Ему было очень неуютно. Эти дьяволы могут зарезать просто так или, к примеру, потому что понравились им его английские ботинки. Комната между тем затряслась от дружного хриплого хохота.
- Черевичка - Исмаил-бей! - раздавались отдельные голоса. - Ну, уморил! - Да, я - Исмаил-бей! - надменно пропищал карлик и встал в горделивую позу, высоко задрав уродливый дегенеративный подбородок. Но долго так не простоял, потому что сам залился отвратительным визгливым хохотом.
- Ладно попусту языком трепать, - раздался в глубине темного помещения глухой повелительный голос, - заприте этого в подвале, Исмаил-бей придет - разберется. Черевичка, проводи гостя.
Рыжий карлик выкатил белки глаз, издевательски хихикнул и чувствительно ткнул Бориса узким ножом под ребро:
- А ну, золотой-серебряный, пошел вперед!
Борис двинулся по очередному темному коридору. Коридор изгибался самым непредсказуемым образом, темнота была несусветная, Борис то и дело спотыкался и утратил уже всякое представление о том, куда его ведут. Если б не злобные окрики топочущего сзади карлика да не постоянные покалывания ножом, Борис давно бы остановился. Наконец они оказались в тесной пустой каморке, слабо освещенной масляным светильником. Всю обстановку каморки составляла грубая деревянная скамья. Карлик указал на скамью: - Сиди, жди Исмаила. Он придет, с тобой разберется. Если ты зря его побеспокоил? - Черевичка закатил глаза и выразительно провел рукой по горлу. Борис сел на скамью, привалился спиной к холодной сырой стене и закрыл глаза. Карлик выскользнул из комнаты, закрыв за собой дверь. Лязгнул засов. Усталость взяла свое, и, несмотря на неудобства и волнение, Борис задремал. Ему снился огромный восточный базар, полный самого фантастического сброда: вокруг сновали индусы в белых чалмах, негры, цыгане, махновцы, красный командир в папахе с саблей? Какой-то смуглый человек в костюме опереточного пирата схватил Бориса за рукав и проникновенно зашептал: - Не хотите приобрести пароход натуральных восточных одалисок? Или четыре вагона отрезанных человеческих голов? Или не изволите проснуться? Нашел время спать!
- Нашел время спать! - повторил мужской голос.
Борис понял, что с ним разговаривают наяву, и проснулся. Рядом с ним стоял лощеный щеголь в шляпе-канотье, лайковых перчатках и белых гетрах. Тоненькие - в ниточку - черные усики над плотно сжатыми узкими губами довершали портрет.
- Ты хотел видеть Исмаил-бея? - спросил щеголь.
Борис сделал вид, что ничего не соображает со сна. Он очумело глядел на человека, склонившегося над ним, а сам внимательно его рассматривал. С виду - совершенно опереточный тип, амплуа неудачливых злодеев, таким обычно в финале герой-любовник дает пинка в зад под хохот зрителей, но глаза были явно не из оперетты. Глаза у Исмаил-бея были как две бритвы. По его угрожающему виду было ясно, что если он сочтет причину, по которой Борис добивался с ним встречи, недостаточно серьезной, за жизнь Ордынцева никто не даст и ломаного гроша.
- Я прибыл из Крыма, - по возможности спокойно начал Борис. - Там, в Феодосии, я сидел в тюрьме. Попал туда совершенно случайно, по пустому, в общем-то, делу. И там я встретил одного человека по фамилии Махарадзе. Произнеся эту фамилию, Борис кинул быстрый взгляд на Исмаил-бея, но ни один мускул не дрогнул на лице его собеседника.
- Его взяли по нехорошему делу. В гостинице где он ночевал, случилось убийство. И подозрение пало на него, потому что номера у того человека и Махарадзе находились рядом.
- Что за человек был убит?
- Подробности я не знаю, какой-то коммерсант из Киева, - продолжал врать Борис.
Ему показалось, что при последних словах Исмаил-бей ослабил напряжение плотно сжатых губ.
- Делом занималась уголовная полиция, - продолжал Борис, - но Махарадзе почему-то очень боялся, что его переведут в контрразведку. - Он объяснил, почему? - отрывисто спросил Исмаил-бей. - Нет, меня такие вещи не интересуют, - невозмутимо ответил Борис. - Он сказал только, что у него при себе ничего нет.
Исмаил-бей огляделся, как будто здесь, в крошечной каморке, мог быть кто-то кроме них двоих. Затем он открыл дверь и убедился, что за ней тоже никто не подслушивает. После этого он подошел к Борису ближе и дал понять, что заинтересован разговором.
- Он сказал, что при себе ничего нет, - повторил Борис, - что он спрятал это - он не уточнял что, - в надежном месте, но если его будет допрашивать контрразведка, то он не будет запираться и расскажет, где он спрятал это. Глаза Исмаил-бея засверкали, ещ„ больше напоминая две бритвы. - Ближе к делу, - прошипел он.
- Куда уж ближе? - удивился Борис. - Итак, ещ„ раз повторяю, меня взяли за нарушение паспортного режима, а проще говоря - украли у меня паспорт и все деньги, да ещ„ и избили. Вон, видите синяки заживают? - Борис поднял коптилку к лицу. - Никого я в Феодосии не знаю, и за меня никто поручиться не может, думал уже, что помру там в тюрьме с голоду. А потом прошел слух, что будут тюрьму чистить, потому что переполнена она, много всякого сброда сидит. И тогда Георгий решил обратиться ко мне, очевидно, у него не было другого выхода. Он дал мне денег - немного, все что удалось пронести в тюрьму, велел после того, как меня отпустят, ехать в Батум и найти там Исмаил-бея, то есть вас. И ещ„ он дал мне вот это, - Борис протянул Исмаил-бею карточку Махарадзе.
Исмаил поднес карточку к свету и внимательно осмотрел ее: - Да, это мой почерк. Я сам писал это. Так что вас просил передать Махарадзе?
- Чтобы вы любым способом вытаскивали его из феодосийской тюрьмы, иначе та вещь, что он вез для передачи, никогда не найдет своего адресата! - единым духом выпалил Борис.
- Вот как? - Исмаил-бей поднял брови. - И больше ничего? А скажите, какой вы сами делаете из всего этого вывод? И почему вы согласились помочь Махарадзе?
- Не почему, а за что, - поправил Борис. - За деньги. Махарадзе обещал мне, что вы дадите мне денег и поможете с документами. Видите ли, в Феодосии мне не к кому было обратиться.
Борис подумал немного и решил рискнуть.
- Махарадзе намекнул мне, что вы работаете на англичан и у вас тут довольно большие возможности.
- Кое-какие возможности у меня есть, - согласился Исмаил-бей. - Махарадзе был моим агентом, он вез очень важную вещь для передачи в Феодосии одному человеку. По моим сведениям, человек этот ничего не получил, стало быть, тут вы говорите правду. Теперь ещ„ один нюанс. Вы производите на меня впечатление достаточно образованного человека. Стало быть, умеете анализировать обстановку.
- В некоторой степени, - согласился Борис.
- Тогда скажите мне, вас не насторожило, что человек, работающий на англичан, так боится деникинской контрразведки? Ведь англичане всемерно помогают Добровольческой армии. Такова тактика Антанты, а английское правительство в особенности заинтересовано в стабильности положения в Крыму и на Кавказе, потому что британские капиталовложения в этих регионах очень велики. По логике вещей, деникинцы должны быть очень благодарны англичанам и всячески привечать их сотрудников.
- Еще раз вам повторяю, меня это мало интересует, - ответил Борис. - Мой интерес в этом деле - чисто коммерческий.
- А вас не удивляет, что я с вами так откровенен? - продолжал Исмаил-бей, как бы не слыша ответа Бориса. - Посудите сами, вы приходите ко мне, показываете кусочек картона, который вы, конечно, получили от Махарадзе, но вот каким способом? Я вам скажу, почему Махарадзе так боится контрразведки. По нашим сведениям, кто-то там работает на турок? Так хотите знать, почему я с вами так откровенен? Дело в том, что это помещение очень подходит для того, чтобы разбираться с лишними людьми.
От этих слов могильный холодок пробежал по спине Бориса. Исмаил-бей явно и недвусмысленно дал понять, что считает его ?лишним человеком?. "Конец! - пронеслось в голове. - Попал я, можно сказать, как кур в ощип. И главное: сам, своими ногами, притащился в это ужасное место? Теперь уж никто не спасет?.
- Но вы же сами убедились, что я говорю правду, что адресат не получил? той вещи, - от страха Борис чуть не ляпнул про список. - И потом, если бы я представлял какую-то организацию? турок, например, то неужели вы думаете, что они не снабдили бы меня подходящими документами? Ведь я здорово рискую, расхаживая по городу без паспорта.
- Каким образом вы добрались до Батума? - отрывисто спросил Исмаил-бей. - Меня доставили контрабандисты.
- Не понимаю? - задумчиво пробормотал Исмаил-бей, - турки могли выколотить из Махарадзе всю правду, да и не нужен им? не нужна эта вещь. Внезапно он замер, прислушиваясь. Борису тоже послышалось какое-то движение за дверью. Исмаил-бей что-то сделал со своей тростью, и вот уже в руках у него был тонкий стилет.
- Ты их навел, сволочь, - прошипел он.
Внезапно потянуло сквозняком, тусклая и без того чадящая коптилка погасла, и в комнате наступила кромешная тьма. От неожиданности Борис застыл на месте. В стороне Исмаила слышалась возня, потом стон, падение тела и хриплое шипение ?Шейс-с-с?. Звук напоминал шипение рассерженной змеи. Потом все стихло. Когда глаза Бориса привыкли к темноте, он заметил, что Исмаил-бей как-то странно скорчился за столом. Борис подошел к нему, чиркнул спичкой и в свете крошечного дрожащего язычка пламени увидел, что из спины Исмаил-бея торчит рукоятка ножа. Стилет у него в руке тоже был в крови. За дверью проскрежетал задвигаемый снаружи засов. Ситуация была до боли знакома.
"Хорошо хоть не в горло!? - мелькнула мысль, хотя что тут хорошего, и сам Борис затруднился бы объяснить.
Борис понял, что вот теперь-то дела его действительно плохи. Тот, кто убил Исмаил-бея, сделал это намеренно и именно здесь, чтобы опять все свалить на Бориса, и к тому же Борис ничего не сумел выяснить про список и про то, кто работает на турок в деникинской контрразведке. И отсюда он не сможет выбраться незамеченным. Он отсюда вообще не сможет выбраться. Он будет сидеть здесь рядом с трупом Исмаил-бея и ждать. А когда придет жуткий карлик и увидит, что случилось, вот тогда-то и наступят для Бориса адовы муки. Ему послышался легкий шум, как будто кто-то отодвинул засов на двери. Одним прыжком Борис приблизился и приложил ухо к щели. Ему показалось, что он слышит звук легких удаляющихся шагов. Он открыл маленькую дверцу, через которую они прошли сюда вместе с Исмаил-беем, и осторожно выглянул в коридор. Никого не было, очевидно, убийцы ускользнули другим ходом. В конце небольшого коридорчика вдруг возник гибкий силуэт. На женщине была турецкая длинная рубашка из белой кисеи, из-под которой виднелись шаровары и туфельки с загнутыми носками. Турчанка подняла выше фонарь, что держала в руке, и широкий рукав рубашки упал, оголив руку до плеча. Другую руку она прижала к губам, показывая Борису, чтобы молчал. Он и не собирался кричать и звать на помощь. Стараясь идти не топая, он приблизился к женщине, заметив, что она молода - кожа на плече была хоть и смуглая, но нежная, а сама рука красивой формы.
- Идем со мной, - прошептала женщина и пошла вперед, легко ступая. Борис без колебаний отправился за ней, потому что выбора у него не было. Они прошли мимо того помещения, где собирались бандиты. Там какой-то громила дергал карлика за уши, тот страшно визжал, остальные гоготали. Это дало Борису и женщине возможность пройти незамеченными. Они свернули в боковой проход, поднялись по узкой лесенке несколько ступенек, а потом Борис уже потерял способность ориентироваться. По его предположениям, они шли под землей через смежные подвалы. Женщина погасила фонарь, поставила его в небольшую нишу над дверью, обитой железными скобами, и толкнула дверь. Открылся довольно широкий коридор, покрытый вытертой в некоторых местах ковровой дорожкой. Доносились пьяные выкрики и женский визг. Борис ощутил, что женщина вдруг вся напряглась, схватила его за руку и потянула за собой куда-то вбок. Мимо них по коридору проковылял пьяный в феске. Опять поднялись по шаткой лесенке и вошли в крошечную комнатку под крышей. Там стояла продавленная кушетка, столик с флаконами и баночками, в углу притулился умывальник. Женщина закрыла дверь на щеколду и повернулась к Борису. Лицо е„ было сильно нарумянено, глаза подведены и губы накрашены красным. В комнате пахло дешевыми духами, странного пряного запаха папиросами и ещ„ мужчинами. Десятки, если не сотни мужчин побывали в этой комнате, лежали на этой кушетке и оставили на ней свой запах. Борис понял, что находится в увеселительном заведении и в комнате пахнет пороком. Женщина глядела на него молча.
- Почему вы мне помогли? - начал Борис, только чтобы что-то сказать. - Здравствуй, Борис, - ответила она тихо, - вот и встретились? Он с изумлением вскинул голову: по голосу и по речи е„ он понял, что никакая она не турчанка, а русская. Голос был удивительно ему знаком. - Ты не узнаешь меня? - она подавила всхлип, потом бросилась к умывальнику и уткнулась в несвежее полотенце.
Борис отвернулся - как и все мужчины, он не выносил вида плачущих женщин. Но девушка не плакала, она умывалась.
- Ну вот, - теперь голос е„ был спокоен, она глядела на него, улыбаясь очень знакомо.
Борис почувствовал, что сердце поднялось и забилось где-то у горла. Где же и когда он видел эти замечательные темно-карие глаза? - Лиза? - прошептал он хрипло, не веря своим глазам, - Лиза Басманова? Это была она, подруга его сестры, бойкая, неистощимая на всяческие выдумки Лиза Басманова. Теперь, когда она смыла с себя всю краску, он сразу е„ узнал. Он вспомнил, как мать в детстве часто бранила Варю за то, что та поддается на Лизины уговоры и участвует в е„ сомнительных проделках. Лиза обожала всяческие представления с переодеваниями и на святки наряжалась то цыганкой, то арабской принцессой, потому что была от природы смугла и темноглаза. Однажды представляли живые картины, похищение полонянок, и Лиза в образе страшного турка в чалме, с кинжалом и нарисованными ужасными усами, произвела фурор.
- Лиза, - повторил Борис и шагнул к ней, - девочка?
Она обняла его крепко, спрягала лицо на его груди и затихла. - Девочка моя, как же так? - шептал он растерянно. - Сколько же мы не виделись?
Он вспомнил благотворительный бал на Рождество. Встречали новый, 1917 год, и хоть шла война, это было последнее счастливое Рождество? Борис был не любитель ганцев, но Варвара и слышать ничего не хотела. "Не могут же они упустить такого кавалера?, - поддержала сестру мать. Там он увидел новую Лизу - похудевшую, со взрослой прической. Борис любовался е„ прекрасными карими глазами, они даже снились ему однажды ночью. Потом он отвлекся на свои дела - ведь он был взрослый, студент, некогда было обращать внимание на девчоночьи глупости.
Потом грянула революция, Петербург закрутила политическая карусель, и Лизин отец, профессор Басманов, увез свое семейство в Москву. Борис очнулся и обвел взглядом комнату.
- Что ты здесь делаешь? - спросил он глухо.
- Живу, - усмехнулась Лиза и отстранилась от него, - живу и? работаю. И все, исчезла прежняя девочка, перед ним стояла взрослая, повидавшая жизнь женщина с горькой складкой у рта.
- Но где твои родители? - не удержался он от расспросов. - Их нет, - поспешно ответила Лиза. Она отошла к столу и закурила странно пахнущую папиросу.
- Когда в восемнадцатом ехали на юг, - начала она хрипло, - поезд остановился ночью в степи. Какие-то люди вывели нас всех из вагонов, отобрали вещи? Мама споткнулась в темноте, упала? Один такой? я не помню его лица? ударил е„, повалил? отец заступился за маму, не мог же он оставить е„ лежать? - Лиза помолчала, потом сделала глубокую затяжку. - Они его не расстреляли, они забили его прикладами, насмерть, на глазах у меня и мамы. Маме повезло, у не„ было больное сердце. Она умерла там же. - А ты? - некстати спросил Борис.
- Я? - Она засмеялась неприятно и встала спиной к лампе, так что сквозь прозрачную кисею Борис четко увидел всю е„ гибкую фигурку. - Я ведь красивая и молодая, таких не убивают.. Но тогда мне было уже все равно. И? самое ужасное, я не помню Их лиц, никого?
Он сел на кушетку, тяжело дыша. Лиза загасила папиросу и приблизилась. - Сюда привез меня один грек из Ялты полгода назад. Бросил тут и уехал. Теперь вот крыша над головой хоть есть. Я видела тебя в кофейне и поняла, что дела у тебя плохи.
- Если бы не ты? - Он привлек е„ к себе.
Лиза присела возле него, легко погладила волосы, скулы, провела пальцем по губам. Потом медленно, пуговка за пуговкой, расстегнула одежду. Ее теплые пальцы легко пробежались по плечам, по груди. Она коснулась своей шекой его подбородка, губы е„ нашли ямку у него на шее и приникли к ней, а руки мягко, но настойчиво освобождали его плечи от ненужной одежды. Борис отстраненно отметил, как умело она это делает, но тело его уже погружалось понемногу в сладкую истому, а е„ губы блуждали по его груди, спускаясь все ниже.. как вдруг словно кол забили ему в сердце. Нежные девичьи руки, шелковистая кожа - и жуткие румяна, запах сотни мужчин, которые ласкали, насиловали, издевались над женским телом.
Где-то там, в Крыму или черт уже теперь знает где, Варька, маленькая его сестренка, с вечно удивленно распахнутыми синими глазами, одна, беспомощная, беззащитная? И чтобы с ней - так? И чтобы она - так же? Он вскочил с кушетки, задыхаясь, схватился за горло? Понемногу боль отпустила.
"Прости меня, Лиза, прости?, - бормотал он, стуча зубами. Тело его била крупная дрожь. Лиза молчала, она никак не показала своего отношения к происходящему.
Борис сжал руками виски. Лиза подошла и прикоснулась к его лицу легкими пальцами, потом прошептала:
- На, покури, тебе станет легче?
Она протянула ему толстую, странно пахнущую папиросу. Борис взял е„ машинально, затянулся? Теплая розоватая волна разлилась по всему телу, качнула комнату? Борис поплыл куда-то, легко покачиваясь. Душевная боль, только что казавшаяся невыносимой, притупилась, смягчилась, отступила. Мир вокруг слегка дрожал, как дрожит воздух над нагретой полуденным солнцем землей?
Девушка прильнула к Борису всем телом. Ее влекло к нему той же розовой нежной волной, тем же теплым потоком. Она скользила по его телу душистым шелком волос, осыпала его мелкими горячими поцелуями, шептала безумные ласковые слова. Она взяла всю инициативу на себя, нежно опустившись на его тело и постепенно, понемногу ускоряла темп движений, пока они не превратились в бешеный неистовый танец. Окутывающий их наркотический туман придавал всему нереальный опенок, необыкновенный, пьянящий аромат. Борису казалось, что он то погружается в морскую пучину, то взлетает к облакам?
Лиза была необыкновенно искусна в любви, но Борис не думал сейчас о том, где она обучилась этому искусству, о том, сколько мужчин до него погружались в те же пучины, возносились в те же небеса.. Он летел в головокружительной бездне, и, наконец, ослепительный, всепоглощающий свет залил все его существо, пронзил его позвоночник, рассыпавшись миллиардами сверкающих искр?
Они лежали радом, счастливые и опустошенные. Розовый наркотический туман все ещ„ плыл вокруг них, не давая реальности запустить когти в их израненные души. Лиза приблизила губы к уху Бориса и прошептала что-то. Смысл е„ слов не доходил до него, он ощущал только нежное, щекотное прикосновение е„ губ, е„ дыхание на своей щеке. Он почувствовал, что желание снова заполняет все его существо - неожиданное, дикое ошеломляющее. Он набросился на не„ и овладел яростно, бешено - так, как махновская конница овладевает маленькими степными городками, возникая на горизонте в облаке пыли, налетая с диким воем и улюлюканьем, сметая все на своем пути?
Потом он опомнился, отрезвел и увидел Лизины глаза. В них был страх и отчаяние. Борис понял, что она почувствовала в нем такого же насильника, завоевателя, как все те мужчины, которые владели е„ телом, начиная с той страшной ночи в степи.. Она испугалась, что Борис такой же, как все. Он прижал к себе девочку из той, довоенной, жизни, он осушил поцелуями е„ слезы, он просил у не„ прощения за всех, кто причинил ей боль? Они снова лежали рядом и говорили, говорили? Они вспоминали Петербург-Петроград, свежий запах первого снега, скрип санок, огоньки на берегу Екатерининского канала, рождественские елки, Пасхальный благовест? Лиза встала, опять раскурила душистую папиросу и протянула Борису. - Пожалуй, мне нужно сохранить ясную голову, - неуверенно отказался Борис.
- Да, действительно, - согласилась Лиза. - Итак, расскажи мне, как ты здесь очутился?
- Случайно, - он отвел глаза.
- Случайно заплыл в Батум, случайно зашел в кофейню Сандаракиса, случайно встретился там с Исмаил-беем, - саркастически продолжила Лиза. - Знаешь, я поверю, что тебя случайно прибило к батумскому берегу, как Робинзона Крузо, но что ты случайно встретился с Исмаил-беем - никогда! Это, знаешь ли, не такой был человек, чтобы встречаться с кем бы то ни было случайно, за чашечкой кофе.
- А что он был за человек?
- Таинственный и жестокий. Каким-то образом он сумел подчинить себе этот ужасный сброд, в кофейне. Так что тебе пришлось бы худо, если бы они застали тебя на месте убийства.
- Но кто его убил? - встрепенулся Борис. - Надеюсь, ты не думаешь, что это я? Ты видела кого-нибудь?
- Я видела двоих, но не узнала. - Борису показалось, что голос Лизы звучал неуверенно.
- Лиза, - Борис взял е„ руки в свои и заглянул в глаза, - ты веришь, что я не убийца? Все случилось так быстро, я только слышал в темноте странный такой звук, как змея шипит?
- Ты думаешь, если бы я знала, что это ты убил Исмаил-бея, то стала бы хуже к тебе относиться? - она сопроводила свои слова пренебрежительным смешком.
- Ну, хорошо, можешь не верить. Но у меня действительно положение хуже губернаторского. У меня нет ни денег, ни документов, меня ищут в Крыму за убийство, которого я не совершал, и теперь будут искать здесь, в Батуме, по тому же поводу.
- Я достану тебе денег и документы и переправлю в надежное место! - Я не могу брать от тебя деньги, - решительно воспротивился Борис. - Ты что, с ума сошел? - поинтересовалась она спокойно. - Как будто у тебя есть выбор?
- Мне нечего делать в твоем надежном месте! - Борис повысил голос. - Мне нужно быть здесь, чтобы? выяснить одну вещь, а потом мне нужно вернуться в Крым, чтобы искать там Варю?
- Но ты не можешь долго здесь находиться, и выйти отсюда ты тоже не сможешь незамеченным, потому что те, в кофейне, должно быть, уже нашли тело и подняли тревогу. Тебе нужно скрыться хотя бы на несколько дней. Я знаю, что нужно делать, и ты со мной не спорь. Борис, - она мгновенно сменила тон, заметив, что он нахмурился, - ты не представляешь, как здесь опасно. Хотя, что я говорю, раз ты пришел в кофейню, значит, знал, что рискуешь. Сейчас у тебя просто нет иного выхода, как доверяться мне.
Она обвила руками его шею и заглянула в глаза.
- Ну, хорошо, - улыбнулся Борис. - Не думай, что я тебе не доверяю, ты уже один раз вытащила меня из того подвала, просто? Он хотел сказать, что ужасно ему стыдно брать у женщины деньги, заработанные таким путем, что он чувствует себя альфонсом, но вовремя прикусил язык - незачем ещ„ больше обижать Лизу. - Слушай, - Лиза вскочила с кушетки и уселась за столик приводить себя в порядок, - скоро придет сюда один такой человек? Он вообще-то с гор, так что немного диковатый. Но неплохой, и если я попрошу, то все для меня сделает. - А что он в горах делает - пастух, что ли?
- Нет, он - абрек. Вроде как разбойник, сидят они там в горах и грабят честных путешественников, - смеясь, пояснила Лиза. - Кто же сейчас по горам путешествует? - удивился Борис. - Турки-контрабандисты опиум везут из Турции, ещ„ кто-нибудь? Они редко убивают, товар только отберут. Конечно, если большой обоз или поезд на железной дороге - они не трогают - опасно, солдаты охраняют, а так, но мелочи?
- А у нас на Украине поездами уже и ездить нельзя - всех грабят и убивают, - вздохнул Борис.
- Так вот, Самвел раз в неделю спускается в город за продовольствием, ну и ко мне заходит. Уедешь с ним в горы, переждешь там дня три, а потом я весть пришлю, когда тут все успокоится. Да ещ„ постараюсь разузнать кое-что?
- Будь осторожна, Лиза, - Борис сжал е„ руки.
Она посмотрела на него с легкой улыбкой, и тут раздался стук в дверь. - Открывай, красавица, свет очей моих! - заревело за дверью. Лиза еле успела отодвинуть щеколду, и в маленькую комнатку протиснулось что-то огромное и зычное. Чудо сняло папаху и оказалось волосатым грузином в черкеске и мягких сапогах.
- Здравствуй, моя козочка! Как Самвел тосковал по тебе, зорька моего сердца!
Борис откровенно вытаращил глаза на такое театральное зрелище. Лиза засмеялась звонко и расцеловала Самвела в обе щеки: - Здравствуй, горный ветер моей души!
В маленькой комнатке и раньше-то было тесно, а теперь стало совершенно не повернуться. Самвел наконец заметил постороннего мужчину, встал во весь свой огромный рост, выкатил горящие глаза и даже взялся за кинжал. "Черт знает что! - подумал Борис. - Какая-то тысяча и одна ночь получается!?
- Не кипятись, Самвел! - спокойно сказала Лиза. - Убери свои кинжал, это мой брат из России.
Самвел вопросительно взглянул на Бориса, потом нехотя задвинул кинжал в ножны.
- Ты говорил, что все для меня сделаешь? - требовательно продолжала Лиза. - Говорил, - согласился Самвел.
- Тогда возьми его с собой в горы, прямо сейчас.
- Сейчас? - изумился Самвел.
- Сейчас, - сурово подтвердила Лиза. - У него большие неприятности, ему нельзя нисколько здесь оставаться.
Видя, что он колеблется, Лиза подошла к огромному горцу, обняла и зашептала что-то на ухо. Борис отвернулся, чувствуя злость и отвращение. - Завтра? - пробасил Самвел. - Ну ладно.
Он вышел и вернулся с большим мучным мешком.
- Полезай, генацвале.
- В мешок? - удивился Борис. - Зачем в мешок?
- Не бойся, дорогой, - хохотнул Самвел, - шашлык из тебя делать не буду. Хочешь жить - полезай, я тебя в мешке увезу - никто не догадается. Лаваш везу, барашек везу, вино везу. Если Исмаила убили - тебя искать будут. У меня в горах переждешь. В горах хорошо, ты увидишь. Полезай, генацвале. Борис со вздохом влез в мешок, сопровождаемый смеющимся Лизиным взглядом. Самвел завязал горловину, легко подхватил мешок, как будто в нем был не взрослый мужчина, а трехлетний ребенок, вышел на улицу, взвалил на коня, вскочил в седло и тронулся неспешной рысью.
Борису казалось, что он не доживет до конца дороги - каждый шаг коня, каждый камень на дороге отдавался болью в боках.
"Это не хуже, чем обработка штабс-капитана Карновича?, - думал он, подлетая на очередном ухабе.
Когда Самвел выехал из города и началась каменистая горная дорога, Борису стало совсем плохо. Он с трудом сдерживал стон. Все тело превратилось в один сплошной синяк. Однако всему приходит конец, и вскоре Самвел остановил коня и спустил мешок на землю.
- Ну, джигит, вылезай! Мой конь устал.
Он развязал мешок и, увидев измученное и вымазанное мукой лицо Бориса, не удержался от смеха.
- Ну, генацвале, в муке тебя обваляли, отбили как следует - придется теперь жарить.
И пока Борис морщился и потирал бока, он вывел из крошечной хибарки другого коня, оседлал его и подвел к Борису, не спросив, сможет ли он верхом - мысль о том, что кто-то не умеет ездить верхом, не приходила в голову отважному абреку. Борис верхом ездить умел - в детстве научился в поместье у тетки. К тому же после поездки в мешке он готов был ехать как угодно, хоть слоне, хоть на верблюде.
Они ехали долго, целый день, только раз остановились напоить коней. В наступающих сумерках лошади шли не спеша. Видимо, дорога была им хорошо знакома - Самвел отпустил узду и дремал к седле. Борис последовал его примеру. Невдалеке печально и язвительно захохотал филин. Самвел встрепенулся и, приложив ладонь ко рту, ответил таким же хохотом. На тропу выскочил коренастый джигит в черной черкеске, сказал что-то по-грузински. Самвел ответил ему, похлопав лошадь Бориса по крупу. - Кто это? - очнулся Борис от дремы.
- Часовой.
- А почему он смеялся?
- Я сказал, что везу барашка на шашлык.
Тропа привела на просторную лесную поляну. В одном е„ конце струился ручей, чуть поодаль был разбит шатер. Из шатра, услышав подъезжающих, выскочили несколько мужчин, передергивая на ходу затворы винтовок Узнав Самвела, они опустили винтовки, заговорили по-грузински. - Ну вот, генацвале, - сказал Самвел, расседлывая коня, - мы и дома. Здесь тебя никто не тронет - ни бандиты, ни турки, ни англичане. И паспорт тебе здесь в горах не понадобится. Здесь - свобода. Борис заметил, как изменился Самвел - в повадках его исчезла суетливость, здесь, в этих строгих горах, среди себе подобных, он был на месте. Неподалеку, в зарослях, раздалось жалобное душераздирающее мяуканье. - Что это? - вздрогнув, спросил Борис.
- Это? - равнодушно оглянулся Самвел. - Как это по-русски называется. Большая кошка, в лесу живет?
- Рысь, что ли?
- Да-да, рыс.
Стемнело. На поляне разожгли костер, принесли бурдюк домашнего вина, лаваш, овечий соленый сыр. Мужчины расселись у костра, выпили темно-красного терпкого вина и запели. Многоголосая грузинская песня, мужественная и печальная, наполнила лесную поляну, как церковный предел. Небо усыпали крупные южные звезды.
Борис осознал, что давно уже не чувствовал такого покоя, не чувствовал себя в такой безопасности, как здесь, в горах, среди аджарских разбойников. Самвел понял его чувства, отразившиеся на лице. Прервал пение и сказал: - Эх, генацвале, оставайся здесь. Здесь никого нет - только горы и свобода? - Но тут же сам себе ответил:
- Нет, не сможешь ты здесь жить: абреком нужно родиться. Поживешь два-три дня, пока там не затихнет, потом отвезу тебя в город, а там уж - твоя воля. Мужские голоса снова слились в прекрасную песню, и где-то в чаще этой песне ответила мяуканьем рысь.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)