Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


"Глава 3"
Неизвестно, что было тому причиной: то ли покровительство духов, то ли крестное знамение, напоследок наложенное Стрекопытовым, то ли это просто судьба, крепко саданувшая человека под дых, давала ему возможность оклематься, но теперь у Синякова все складывалось нормально.
Мусоровоз без всяких проблем домчал его до аэропорта, билеты на нужный рейс продавались свободно. "Секретный No З" не вызвал никаких подозрений у бдительных контролеров, арка металлоискателя даже не пикнула, пропуская его в "отстойник". Запах перегара не смутил ни милицию, охранявшую выход на летное поле, ни стюардессу, провожавшую пассажиров к самолету. К удивлению Синякова, давным-давно не пользовавшегося воздушным транспортом, посадка шла не с боку, а с хвоста. Салон оказался просторным, с двумя проходами между рядами кресел. Хотя большинство пассажиров мужского пола и так находились в подпитии, к их услугам был еще и бар с богатым выбором горячительных напитков.
Место, указанное в билете, располагалось рядом с проходом, но Синяков, воровато оглянувшись, пересел на свободное кресло возле иллюминатора - хотелось глянуть с высоты и на тот город, который он покидал, и на тот, в который направлялся.
Однако спустя минут пять, когда посадка вроде бы уже закончилась, в салон ввалился багроволицый мужик, что-то дожевывавший на ходу. Мельком глянув на свой билет, он жестом просигналил Синякову - сваливай, мол. - Я, знаете ли, собирался полюбоваться нашей планетой с высоты. - Синяков попытался улестить так некстати появившегося конкурента вежливостью. - А я, по-твоему, что собираюсь делать? - возмущенно прохрипел тот. - То же самое.
Впрочем, отвоевав свое законное место, багроволицый повел себя более чем странно. Опустив шторку светофильтра, он откинулся на спинку кресла и сразу захрапел.
Процедуру взлета Синяков видеть не мог, зато отчетливо ощущал ее всеми своими потрохами - сначала все убыстряющийся тряский разгон, когда кажется, что колеса вот-вот лопнут от такой скорости, потом мощный толчок отрыва, вдавивший человеческие тела в подушки кресел, и наконец благословенную легкость свободного полета.
Вскоре было разрешено отстегнуть ремни, и Синяков, убедившись, что половина мест в салоне пустует, все-таки перебрался поближе к иллюминатору. Однако, выглянув в него, он сразу пожалел об этом. Земли уже не было видно за плотным слоем сверкающих на солнце белых облаков, зато хорошо просматривалось крыло - огромное, грязное, с облупившейся краской и многочисленными птичьими метками.
Крыло это состояло из множества отдельных частей, действовавших независимо друг от друга (из далекого пионерского детства сразу всплыли полузабытые термины: элероны, закрылки, щитки, триммеры, интерцепторы) - одни опускались, другие поднимались, третьи просто подрагивали, как в лихорадке. Впрочем, ничего страшного в этом не было. Страшным казалось то, что из одного такого щитка (или интерцептора) торчал кривой металлический прут, царапавший закрылок (или элерон). Царапина была глубокая, блестящая и кое-где, наверное, уже сквозная, потому что от нее к краю крыла тянулась черная полоса смазочного масла.
Это зрелище не на шутку встревожило Синякова, но, убедившись в безмятежном спокойствии присутствующих здесь членов экипажа - стюардесс, а в особенности бармена, который парашюта уж точно не имел (такого бугая, наверное, и грузовой бы не выдержал), он решил раньше времени не паниковать. Однако пережитый стресс надо было как-то снять, и Синяков перебрался поближе к стойке бара.
К его огорчению, цены здесь разительно отличались от тех, к которым он привык на земле. Внимательно выслушав клиента, интересовавшегося, почему же так дорого стоит обыкновенная водка, которой в каждом привокзальном киоске хоть завались, бармен вежливо посоветовал ему спуститься на десять тысяч метров вниз, преодолеть практически такое же расстояние в сторону и без всяких проблем отовариться по сходной цене в городе Ухтомске, поблизости от которого они сейчас должны были пролетать.
Технические детали этой операции точно так же, как и проблема возвращения пассажира на авиалайнер, бармена, похоже, не интересовали. - Нет, я уж лучше подожду, - вздохнул Синяков. - Через два часа приземлимся...
- Вот и будете страдать все эти два часа, - пожал плечами бармен. - А опрокинете рюмашку, сразу повеселеете. Два часа единым мигом покажутся. В его словах было столько здравого смысла, что Синяков немедленно заказал себе двести грамм.
Повеселело сразу. Гораздо быстрее, чем на уровне моря. Наверное, недостаток давления сказывался. Теперь все выглядело для Синякова в другом свете - цены казались вполне приемлемыми, бармен был просто душкой, а стюардессу хотелось расцеловать. Даже багроволицый субъект, продолжавший дрыхнуть возле иллюминатора, уже больше не раздражал его. - Хорошо здесь у вас, - сказал он, оглядываясь по сторонам. - Вот бы сюда на работу устроиться.
- Куда - сюда? - уточнил бармен.
- Ну вообще... сюда. - Синяков сделал неопределенный жест в сторону заставленного бутылками буфета. - Как вы думаете, меня возьмут? - Я штурман дальней бомбардировочной авиации, - вдруг напыжился бармен. - Налетал пять тысяч часов. И то еле взяли. Столько пришлось чужому дяде на лапу выложить, что кое-кто и за всю жизнь не заработает. - Он неодобрительно покосился на солдатские чеботы Синякова. - Будете еще заказывать? - Хватит пока! - огрызнулся Синяков, но, вернувшись на прежнее место, пожалел о своей горячности.
Стюардессы только что начали разносить по салону закусон - завернутые в целлофан аккуратненькие подносики, на которых чего только не было, начиная от икры и кончая медом. Правда, все порции были крохотными, словно рассчитанными на дистрофиков.
Причина этого стала ясна, когда Синяков разглядел на подносе штамп "Сделано на Тайване". Стало обидно, но не за державу, конечно, а за то, что "Аэрофлот" заказывает бортовое питание у недомерков-чанкайшистов, а не, к примеру, у фрицев, понимающих толк в обильной и калорийной жрачке. Немного утешало лишь то обстоятельство, что отдельно к завтраку полагалось еще и питье - баночное пиво или консервированный сок на выбор. Синяков, естественно, выбрал пиво.
После "Будвейзера" его окончательно разморило, но сон на высоте десяти тысяч метров был спокойным, без кошмаров, чему, наверное, способствовала близость к ангельскому собранию.
Проснулся Синяков уже после того, как идущий на снижение самолет вошел в слои облаков. Серая мгла за иллюминаторами время от времени окрашивалась в зловещий багровый цвет, и он не сразу догадался, что это отсвет аэронавигационных огней. Крыло покрылось каплями влаги. Закрылки, элероны и щитки продолжали свою загадочную работу, но это уже перестало интересовать Синякова.
Невольно он прислушался к разговору двух мужчин, сидевших впереди (раньше Синяков их в этом салоне не видел, наверное, они наведались сюда в поисках бара).
Впрочем, это был не разговор, а скорее спор.
- Да говорю же я тебе, что этого никто не понимает! - Один из спорщиков, хоть и быстрый на язык, но шепелявый, уже, похоже, терял терпение. - Москвичи приезжали, и те руками разводят. Отказывает электроника, и все... А главное, на всех высотах. Как будто бы буря на солнце разыгралась. Скоро сюда вообще перестанут летать. Кому зря рисковать охота... - У негр получалось "жря ришковать".
- И д-давно это началось? - слегка заикаясь, осведомился другой. - С год где-то...
- Может, к-какое-нибудь секретное изобретение ис-пытывают? П-помнишь, раньше все про электромагнитное оружие б-болтали? - То раньше! - возмутился шепелявый. - Не те времена. Да и зачем оружие в черте города испытывать? Что они, круглые идиоты!
- Да, з-загадка природы... Ладно, п-помолчим. Вон п-подстилка пилотская идет. Сейчас все уз-знаем.
Действительно, в проходе появилась стюардесса с милым кукольным личиком, но совершенная плоскодонка. Натянуто улыбаясь, она сообщила, что по техническим причинам аэропорт номер один не принимает и посадка состоится в аэропорту номер два, отстоящем от города на пятьдесят километров. Пассажиры будут доставлены к месту назначения автобусным транспортом.
- Что я говорил! - злорадно воскликнул шепелявый.
- Тьфу! - в сердцах произнес заика.
- Извиняюсь, - обратился к ним Синяков. --Я что-то не понял... Мы где-то в стороне от города сядем?
- Само собой, - довольно грубо ответил шепелявый.
- Жаль, а я хотел сверху на него глянуть, - расстроился Синяков. - 3-зачем? - удивился заика. - В-вы что, Эйфелеву б-башню хотите увидеть? Или К-колизей? Знаете, как назвал этот город Б-бертольд Брехт? С-самый скучный г-город в мире.
При чем здесь Колизей, а тем более Бертольд Брехт, автор антифашистских пьес и стихов. Синяков так и не понял, но переспрашивать не стал, потому что самолет сильно тряхнуло, облака мигом унеслись куда-то вверх, и перед ним открылась огромная плоская земля со слегка наклоненным влево горизонтом. Вся она была разлинована дорогами, лесозащитными посадками, линиями электропередач, мелиоративными канавами и видом своим напоминала пестрое лоскутное одеяло.
Смутные тени облаков лежали на этой земле, и, обгоняя их, неслась четкая, крестообразная тень самолета.
Аэровокзал, в котором они оказались, покинув самолет, выглядел чистеньким и ухоженным, хотя это была казенная чистота казармы, в которой всегда хватает рабочих рук на то, чтобы зубными щетками надраивать кафель в умывальнике. Встречающих, провожающих и отбывающих было немного, и все они держались чинно, словно на похоронах дальнего малознакомого родственника. Бросалось в глаза полное отсутствие попрошаек, цыган, бродяг, среднеазиатских беженцев и бабок, торгующих разной мелочовкой, начиная от семечек и кончая водкой. Зато стражей закона имелось более чем достаточно. Все они были вооружены и экипированы так, словно только что вышли из боя. Единственное, чего не хватало постовым, так это гранатометов.
По выражению строгих милицейских лиц Синяков сразу понял, что оступиться здесь ему не позволят.
На стоянке уже ожидал комфортабельный туристский автобус. Приятно удивленный таким сервисом, Синяков занял место на своем любимом заднем сиденье. Пассажиров взяли ровно столько, сколько полагалось по норме, и сразу тронулись, уступив место следующему автобусу, уже подруливавшему к стоянке. При выезде из аэропорта Синяков обратил внимание на изящную металлическую конструкцию, на которой раньше, наверное, вывешивались портреты членов Политбюро. Поскольку времена застоя, тоталитаризма и деспотизма давно миновали, сейчас здесь красовались двенадцать одинаковых потретов одного и того же человека. От вождей минувшей эпохи он отличался гораздо более приемлемым возрастом, отсутствием золотых звезд, наличием пестрого галстука, а главное, лицом, каждая черточка которого выражала одно строго определенное чувство. Лоб морщился в раздумье, глаза лучились добротой, рот был скорбно поджат, подбородок демонстрировал непреклонную волю, а впалые щеки - аскетизм. форма носа говорила о мужской силе. Широкие скулы - о простонародном происхождении. Одни только уши ничего конкретного не выражали.
Синяков, вспомнивший, что уже видел это лицо, нередко мелькавшее на экране телевизора (правда, не на первом, а на втором плане), поинтересовался у соседа: - Кто это?
- Воевода, - ответил тот голосом человека, страдающего зубной болью и потому не настроенного на продолжение беседы.
- Что еще за воевода? - не унимался Синяков. - Воевода должен войска водить.
- Если надо, то и поведет, - буркнул сосед. - А сейчас он другим делом занят... Это вы там у себя всяких мэров да префектов развели. Как будто простых русских слов не хватает. Раньше воеводы не только воевали, но и народом правили... По крайней мере порядок был...
- Если вы об этом помните, то, наверное, еще при царе Горохе родились, - позволил себе пошутить Синяков.
Однако сосед демонстративно смежил веки и склонил голову на плечо, давая понять, что не намерен продолжать этот пустопорожний разговор. Перелет с востока на запад имел то преимущество, что Синяков прибыл в пункт назначения даже чуть раньше, чем покинул пункт отправления (по местному времени, конечно). Таким образом, до закрытия присутственных мест оставалось еще несколько часов, которые он хотел посвятить тому, ради чего совершил столь дальнее и дорогостоящее путешествие.
Никакого определенного плана у него не было. Опыта общения с так называемыми правоохранительными органами тоже. Впору было затянуть старинную песню "куда пойти, куда податься".
По мере того, как город приближался (об этом свидетельствовали и промышленные дымы на горизонте, и все чаще мелькающие дачные массивы, и цифры на километровых столбах), его страх перед всесильным и недоступным молохом власти все нарастал.
Чтобы хоть как-то отвлечь себя от тягостных мыслей, Синяков стал вспоминать подробности банкета, посвященного его отъезду. Ясно, что все присутствующие там, заранее предупрежденные Стрекопытовым, хотели укрепить его дух, рассеять тревогу и внушить уверенность в собственных силах, без чего начинать какое-либо важное мероприятие ну просто глупо. В чем-то этот замысел увенчался успехом. Правда, в покровительство потусторонних сил, обещанное шаманом, верилось плохо, точно так же, как и в свечки Стрекопытова, зато напутственные слова участкового крепко запали Синякову в душу. Прошлое нужно было отбросить как сон, а жизнь начать сначала. И начать совсем другим человеком. Если не отчаянным храбрецом, то по крайней мере не трусом. Если не проходимцем, то законником, твердо знающим свои права и умеющим их защищать. Если не твердолобым бараном, то стоиком, способным терпеливо сносить любые жизненные испытания. Если не героем, то хотя бы не жертвой. Самое смешное, что когда-то он был именно таким. Сильным, настойчивым, предприимчивым. Вожаком в любой шайке, капитаном в любой команде, победителем в любой схватке.
Куда это все потом подевалось? Где он растратил свою волю, куда растранжирил силы, на какие медные гроши разменял полновесное золото судьбы, по всем статьям обещавшей удачу?
То ли это водка разъела камень его характера, то ли змеюка-жена по капле высосала горячую кровь, то ли каждодневная гонка за успехом подточила некогда могучий организм? Увы, никто не ответит сейчас на эти вопросы, а в особенности он сам.
А ведь когда-то все начиналось так удачно. И начиналось именно здесь, в этом городе, куда по настоянию родителей и по примеру одноклассников он приехал однажды, чтобы изучить науку радиотехнику, к которой тогда не испытывал никакого влечения и в которой сейчас не понимал ни бельмеса... ...Вступительные экзамены юный Синяков сдал слабо, на троечки. До проходного балла ему было как до Луны. Выручило, как ни странно, очередное обострение международной обстановки.
Сверху поступило секретное распоряжение создать на базе факультета радиотехники несколько спецгрупп, укомплектованных физически крепкими лицами мужского пола, идейно стойкими, ни в чем предосудительном не замеченными, желательно славянской национальности.
Таким образом сразу отсеялись девчонки, слабаки, нацмены и все те, на кого в соответствующих органах имелся хотя бы самый ничтожный компромат. Еврей еще мог проскочить, но только при условии наличия идеальных оценок. Зато для идейно стойких здоровяков, вроде Синякова, дорога к вершинам науки была Открыта. Что именно хотела впоследствии выковать из этих ребят родина - щит, меч или еще что-нибудь покруче, - было известно одному только богу да этой самой родине, вернее, узкому кругу высокопоставленных особ, узурпировавших право говорить от ее лица.
Но как бы там ни было, а занятия в положенный срок начались. Спецгруппам и условия были созданы специальные - всем предоставили общежитие и назначили стипендию.
Впрочем, эти блага на успеваемости новоиспеченных студентов сказывались мало. Сила и здоровье не могли заменить усидчивость и тягу к знаниям, а пресловутая идейная стойкость, имевшая место только на бланках комсомольских характеристик, скоро стала давать трещины.
Сам Синяков (за рост и ширину плеч назначенный старостой группы) в первом семестре, к примеру, завалил пять зачетов из десяти и потом по многу раз пересдавал их. Кроме того, его выселили из общежития (к счастью, условно) за попытку провести мимо вахты посторонних лиц женского пола, используя при этом подложные документы.
Несмотря на титанические усилия деканата сохранить кадры спецгруппы, только за первый год обучения они сократились почти вдвое. Так уж получилось, что по долгу старосты Синяков исполнял в этом процессе незавидную роль вестника горя.
Стоило только кому-либо из студентов окончательно забросить учебу, как на его поиски отправляли Синякова.
А уж он-то знал, где искать! Сам проводил в этих притонах и вертепах почти все свободное время. Стоило только Синякову в неурочное время навестить одно такое местечко, как очередной прогульщик, снедаемый запоздалым чувством раскаяния, вопрошал:
- Ты за мной?
- А ты как думаешь? - разводил руками староста. - Сам знаешь, я человек подневольный.
- Что же мне делать? - патетически восклицал несчастный, перед затуманеным взором которого вставал не только образ разъяренного папаши, но куда более грозный призрак вонкомата.
- Может, справкой разживешься? - лелеял надежду Синяков, питавший ко всем своим однокурсникам добрые чувства. - Болел, мол, воспалением среднего уха или еще чем...
- Да кто же мне эту справку задним числом даст! Тем более за целых десять дней!
- Скажи, что в милиции сидел. Заступился, дескать, за женщину и загремел по ошибке. А чтоб не компрометировать институт, фамилию скрыл. - Думаешь, поверят?
- Скорее всего нет, - соглашался Синяков. - Ну тогда, значит, пойдем... И бедняга, уронив буйную головушку, покорно следовал за Синяковым к лобному месту, расположенному непосредственно за дверями кабинета декана (дальше лежал ковер, и ступать на него студентам не позволялось). Суд там творился скорый и неправедный, а обязанности палача исполняла секретарша, тут же выдававшая нерадивому студенту его документы и соответствующую справку. Таким образом, лямку старосты Синяков все же тянул, пусть даже из-под палки. Не исключено, что именно эта деятельность спасала от исключения его самого. Впрочем, и успехи на спортивном поприще значили немало. К тому времени он уже имел первый разряд по самбо и гонял мяч за сборную "Буревестника". В случае любой очередной передряги на защиту Синякова грудью вставал завкафедрой физвоспитания, давно впавший в старческий маразм ветеран (не только спорта, но, что весьма немаловажно, и органов).
Не повредил авторитету Синякова даже скандальный случай, имевший место на первомайской демонстрации. Дело было так.
Колонна, сформированная из лучших представителей института, то есть из тех преподавателей и студентов, которые не сумели под благовидным предлогом заранее смыться, выступила рано на рассвете. По прямой до центральной площади, носившей в народе название "Плац Дураков", было не больше часа спокойной ходьбы, однако сначала полагалось прибыть к колхозному рынку ("Таракановке"), месту сбора всех колонн района, а уж потом, кружным путем чуть ли не через весь город, добираться до проспекта ("Бродвея", естественно), оцепленного милицией и "добровольными псами" - дружинниками.
Сам по себе торжественный марш мимо правительственной трибуны занимал не более четверти часа, после чего всем, не имевшим на руках праздничных плакатов, можно было расходиться. В общем и целом на все это мероприятие уходило полдня. Люди в первомайских колоннах, то и дело попадавших в заторы, развлекались как могли. Женщины пели и плясали. Мужчины распивали спиртные напитки и щупали женщин. Некоторые, впрочем, тоже пробовали плясать, наступая соседям на ноги. Повсеместно играли духовые оркестры.
В институтской колонне было немало представителей Черного континента, обучавшихся, правда, на других факультетах. Ради праздника они облачились в национальные одежды - белые бурнусы и дурацкие шапочки, похожие на тюбетейки. В те времена считалось, что все негры - это самоотверженные борцы против империализма и неоколониализма, поэтому простой советский люд, узревший своих братьев по борьбе, щедро угощал их водкой, а иногда даже коньяком, продававшимся в разлив на уличных лотках. Немало дармовой выпивки досталось и Синякову, сумевшему втереться в доверие к чернокожим студентам еще в самом начале демонстрации.
Короче говоря, когда пришло время маршировать перед трибуной, где уже сгрудились представители местной власти, один из которых кричал козлиным тенорком: "Слава советскому студенчеству!", колонна института выглядела следующим образом. Впереди всех гордо выступал Синяков, облаченный в бурнус, давно утративший свой первоначально девственно-белый цвет. Правой рукой он обнимал голого по пояс негра, ноги которого выписывали замысловатые кренделя, а левой - непотребную девку, оскорблявшую славное советское студенчество одним только своим видом. Непосредственно за этой троицей несли знамя института, как бы осенявшее своим полотнищем их непутевые головы. Дальше шагал преподавательский состав, возглавляемый деканом, - краснорожим, коротконогим карликом, человеком по-своему справедливым, но невероятно грубым. И лишь затем, по шесть в ряд, двигались те, среди которых и полагалось находиться Синякову. Естественно, столь вопиющее нарушение субординации не могло ускользнуть от бдительного ока декана, однако предпринять какие-либо радикальные меры ему мешала неизбежная в таких случаях давка.
Догнать нерадивого студента и его новых друзей он сумел лишь у самого выхода с площади, напротив помпезного здания Дома офицеров, известного также, как "Приют Мухобоев". Свирепый взгляд декана подействовал на всех троих подобно ушату холодной воды, а окрик: "Геть отсюда, босота запойная!" - дошел даже до сознания негра, между прочим, являвшегося сыном премьер-министра бывшей французской колонии Сенегал.
Впоследствии декан неоднократно напоминал об этом постыдном происшествии не только самому Синякову, но и его однокурсникам. Стоило кому-то из них проштрафиться, как декан глубокомысленно изрекал: "Если староста пьяница, так что тогда можно требовать с рядовых студентов!"
Таких, скорее комических, чем досадных эпизодов в жизни юного Синякова было немало, но вовсе не они способствовали его популярности среди сверстников. Прославился он совсем на другом поприще.
Общежитие, которое должно было стать для студентов родным домом, на самом деле оказалось проходным двором, борделем и клоповником, где царили законы лагерного барака.
Кроме того, две враждующие банды, контролировавшие соседние районы - "Агропоселок" (массив частной застройки, клином врезавшийся в многоэтажный город) и "Джунгли" (парк культуры и отдыха с прилегающей к нему территорией), - превратили общежитие в ристалище для сведения своих непростых счетов. Особенно туго приходилось первокурсникам, занимавшим нижние этажи. В любой час дня и ночи их могли послать за водкой, беспричинно избить или попросту выбросить вон из комнаты, понадобившейся для каких-то совсем иных нужд. Кто бы ни брал верх в незатихающей распре - "Агропоселок" или "Джунгли", - в конечном итоге больше всех страдали несчастные студенты.
Синяков, сначала принимавший столь печальное положение вещей как должное, вскоре убедился, что терпеть дальше просто невозможно. Вопрос стоял не о защите чести и достоинства, а об элементарном выживании. Любого из его друзей могли запросто пощекотать пером, постоянные поборы лишали студентов средств к существованию, кое-кого из них уже пытались опетушить, а один слабый духом мальчик едва не покончил жизнь самоубийством. Самому Синякову однажды нахально помочились в постель.
Конечно, на столь наглые притеснения можно было пожаловаться в деканат или милицию, но это было куда позорней, чем терпеливо, молча сносить побои и прочие издевательства. Закладушничество считалось в народе грехом куда более тяжким, чем прелюбодеяние или лжесвидетельство, что для страны, в которой это самое закладушничество лежало в основе государственной политики, выглядело тем более странно.
Официальная версия дальнейших событий, в создании которой немалое участие принял и сам Синяков, выглядела примерно так. Защищая жизнь и покой своих однокурсников, он втерся в доверие к главарям обеих противоборствующих банд и повел дело таким образом, что вскоре они измотали себя в междоусобной борьбе. Воспользовавшись ослаблением исконного врага, Синяков сплотил всех студентов спецгруппы, создав новую силу, способную дать отпор кому угодно. Не прошло и полугода, как "радиотехники" полностью захватили контроль над общежитием. Их стали побаиваться не только в окрестностях, но даже в таких отдаленных районах, как "Ракоедовщина" и "Даманский". Кроме чисто организационных свершений, Синякову приписывалось и немало боевых подвигов, главным из которых был поединок с атаманом "Агропоселка", прежде непобедимым Ванькой Солистом, позорно бежавшим из общежития не только без зубов, но и без ботинок.
На самом деле все обстояло несколько иначе. На первых порах Синяков никаких далеко идущих целей перед собой не ставил. Надо было спасаться самому. Даже первый разряд по самбо не гарантировал победы в схватке с парочкой блатных, с детства постигавших премудрости рукопашного боя на задворках и в подворотнях.
Отсюда и заискивание перед бандитскими главарями, местами даже переходившее в коллаборационизм. Так, например, ему стали доверять расправу над наиболее строптивыми студентами, что для тех, безусловно, было наименьшим злом. Добившись особых прав для себя. Синяков позаботился и о ближайших друзьях. Так возникло ядро студенческого братства, с которым в самом ближайшем будущем пришлось считаться даже коменданту общежития. Для "Агропоселка" и "Джунглей" между тем наступили не лучшие времена. Бандиты так опостылели всем, что ими в конце концов занялись органы. Не менее полусотни лучших бойцов угодило за решетку, еще столько же оказалось под подпиской о невыезде. Таким удобным моментом нельзя было не воспользоваться. Сначала незваных гостей отвадили от общежития, а потом стали беспощадно преследовать на их собственной территории. Очередной призыв в армию окончательно поставил точку на существовании обоих банд, из разряда городских напастей перешедших в разряд легенд.
С Ванькой Солистом, кстати, Синяков сохранял нормальные отношения до самого конца. Зубы тот вышиб сам, в пьяном виде ударившись мордой об унитаз (попить оттуда хотел, что ли?), а на улицу его выпроводила техничка, по вечерам убиравшая институтские туалеты. Модные туфли Солиста она оставила себе, справедливо полагая, что после такого нокаута он про них никогда и не вспомнит...
Задумавшись, Синяков пропустил транспарант, сердечно приветствовавший всех въезжающих в город, только успел краем глаза заметить промелькнувший справа милицейский пост, чей многочисленный и хорошо вооруженный гарнизон беспощадно шмонал этих самых въезжающих, не оставляя никакого шанса потенциальным наркокурьерам, контрабандистам, торговцам оружия, лицам без гражданства и прочим подрывным элементам.
Чахлый и основательно замусоренный лес, отрезанный серо-стальным лезвием Кольцевой дороги, остался позади. Потянулись районы новостроек. Места эти были Синякову совершенно незнакомы. В его времена здесь, наверное, собирали грибы и лишали невинности девчонок.
Первое здание, которое он узнал - и то не по внешнему виду, а по запаху, - был дрожжевой завод, как и четверть века назад продолжавший исправно отравлять городскую атмосферу. Здесь всегда вольготно жилось самогонщикам. Мало того что они никогда не испытывали дефицита с одним из важнейших компонентом исходного сырья, то есть браги, так даже их деятельность, по природе своей довольно вонючую, постороннему человеку унюхать было просто невозможно. Потом стали попадаться и другие знакомые приметы - фасады домов, пусть и как-то иначе оштукатуренные, пивнушки и ресторации, которые, слава богу, он знал наперечет, дремучие лесопарки, где в свое время немало было пролито пота, крови да и спермы тоже.
Город, надо сказать, изменился не так сильно, как это можно было ожидать в период смены общественно-политического строя. Улицы носили прежние названия. На прежних местах торчали бронзовые истуканы сомнительных героев, зловещих вождей и продажных щелкоперов. Вот только вместо трамваев повсеместно курсировали троллейбусы, побольше стало уличной рекламы, раньше базировавшейся на трех китах - "Храните... Летайте... Пейте...", да в книжных магазинах теперь торговали разным ширпотребом.
Короче говоря, город был как город, а люди в нем как люди - зря не лыбились, но и не кусались. Похоже, что мрачные пророчества шамана являлись всего лишь плодом его больного воображения. Вот только воспоминание о зловещем городском пейзаже, который Синяков успел рассмотреть на дне губительной воронки, почему-то немного смущало душу.
Тем временем автобус проскочил мост, под которым располагалась другая оживленная магистраль, поплутал еще немного по улицам и вскоре выехал на хорошо знакомую Синякову привокзальную площадь.
Впрочем, знакомой он мог назвать только одну ее сторону, где на манер неприступных бастионов возвышались серые громады домов-близнецов, призванных олицетворять мощь и нерушимость рухнувшей в одночасье власти. Другая сторона площади, непосредственно примыкавшая к перрону, разительно изменилась. Уютное здание старого вокзала, некогда единственное место, где ночью можно было и перекусить, и девчонок снять, и водкой у таксистов запастись, исчезло. На его месте торчала какая-то грандиозная вертикальная конструкция, похожая на стартовую башню космодрома. Непреодолимые бетонные стены огораживали строительную площадку, судя по всему, давно заброшенную. С крыши расположенного наискосок "Макдоналдса" на это архитектурное чудо скалился огромный надувной клоун.
Тут автобус наконец остановился, и пассажирам было предложено выходить, не забывая при этом свой багаж.
Оттащив "Секретный No З" в камеру хранения, Синяков вновь задумался. Хочешь не хочешь, а нужно с чего-то начинать. Неизвестно почему на ум пришел Стрекопытов, едва ли не в каждой фразе поминавший прокурора, который и законы сам себе пишет, и срока немереные безвинным душам вешает, и в тайге медведям служит.
Мысль, похоже, была дельная. Перво-наперво надо переговорить с прокурором. Военным, естественно. Ничего хорошего от этой встречи ждать, конечно, не приходится, но хотя бы дело прояснится - где сейчас Димка, какая статья ему грозит и чем она конкретно пахнет.
Сказано - сделано! Милиции по вокзалу слонялось не меньше, чем по аэропорту, и Синяков, стараясь дышать в сторону, поинтересовался у первого встречного сержанта адресом военной прокуратуры. Юный страж порядка, повадками похожий на дворняжку, которой доверили вдруг охранять территорию мясокомбината, на этот простой вопрос ответил не сразу. Мучительная борьба противоречивых чувств читалась на его конопатом лице, еще не искореженном гримасой профессиональной бдительности. С одной стороны, не мешало бы задержать этого явно подозрительного типа. Но с другой - зачем мешать человеку, и так направляющемуся в твердыню правосудия?
Короче говоря, сержант решил ограничиться проверкой документов. Каждый листок паспорта он изучал с таким же вниманием, как сомнительную купюру. Убедившись, что придраться здесь не к чему, сержант вынужден был ответить Синякову, руководствуясь той статьей присяги, которая требовала вежливого и культурного обращения к гражданам:
- Прямо туда не доедешь. Топай лучше пешком до проспекта... Знаешь, где это?
- Ага, - кивнул Синяков.
- А там всего пару кварталов пройти. Увидишь большие часы, они все время двенадцать показывают, поворачивай налево. Дойдешь до скверика. За ним храм божий. Не спутаешь. Прокуратура рядом.
Поблагодарив милиционера, на рукавах которого красовались многочисленные нашквки с мечами, дикими животными и какими-то непонятными аббревиатурами, Синяков отправился в указанном направлении.
Лопатками он все время ощущал пронзительный и недоверчивый взгляд сержанта. Прежде чем повернуть за угол. Синяков успел раза два споткнуться. Если кто-то и общался здесь с потусторонними силами, так это славные ребята из внутренних органов (употребляя термин из популярного анекдота). Первый с момента прибытия в этот город приступ ностальгии он ощутил именно на проспекте, не раз менявшем свое официальное название, но среди завсегдатаев - кутил и праздных гуляк - всегда именовавшемся "Бродвеем". Вот Главпочтамт, на ступеньках которого принято было назначать свидания; вот старая интуристовская гостиница, где всегда сшивались валютчики и фарцовщики; вот кинотеатр, в то время один из лучших в городе; вот мрачное, кубическое здание, прозванное "Жандармерией", куда непросто было войти, но еще труднее выйти; вот если и не самые шикарные, то самые популярные рестораны и кафешки; вот общественный туалет "Тусовка педерастов" и вот, наконец, перекресток, откуда хорошо видны большие круглые часы, обе стрелки которых замерли на цифре двенадцать. Скверик, расположенный в двухстах метрах за поворотом. Синяков тоже хорошо помнил. Давным-давно поблизости от него не то застрелили, не то искалечили какого-то легендарного борца за свободу, и по праздникам сюда принято было приносить цветы.
Осталось найти главный из указанных сержантом ориентиров - церковь, но ее скрывали пышно разросшиеся за четверть века деревья. Дабы понапрасну не топать туда-сюда, можно было поспрошать граждан, отдыхавших здесь же на скамейках, но тут церковь сама обнаружила себя мелодичным колокольным перезвоном. Внезапно какое-то недоброе предчувствие кольнуло сердце Синякова. Он невольно придержал шаг, но под оценивающим взглядом юной курящей особы, закинувшей ногу за ногу так нахально, что из-под юбки даже пупок выглядывал, вынужден был вновь заторопиться.
Сквер кончился. Мимо его ограды по узкой улочке неслись машины - ожившие покойники со всех автомобильных кладбищ старушки Европы. Поодаль высился храм, выкрашенный в цвет яичного желтка.
Кошмарное видение обрело реальность. Это были те же самые улицы, только полные суеты и жизни. Это был тот же самый храм, только сейчас на его маковках сверкали золоченые кресты.
Рядом находилось здание-близнец с такими же толстенными стенами, с такими же окнами-бойницами и такое же ярко-желтое, правда, без куполов и колоколен. Люди, входившие в его двери и выходившие из них, как правило, были облачены в защитного цвета мундиры...
Похоже, сегодня удача не отходила от Синякова ни на шаг. В его душу даже закралась тревога: а не собирается ли эта капризная дамочка с завтрашнего дня взять отпуск?
Прокурор оказался на месте (как нарочно, у него были сейчас приемные часы), и очередь к нему собралась совсем небольшая, человек пять-шесть. Точнее сказать было нельзя, потому что мужчины все время выходили курить, стреляя друг у друга то сигареты, то спички. Женщин было всего две. Та, что постарше, все время натягивала на глаза черный траурный платок, а та, что помоложе, нянчила на руках ребенка. Отлучаясь покурить, она оставляла ребенка на попечение секретарши, надо думать, своей близкой знакомой.
В очередной раз вернувшись в приемную, она поинтересовалась у секретарши: - Что же, так и будете в этих поповских хоромах сидеть? Не наезжают еще на вас хозяева?
- Еще как наезжают! - усмехнулась секретарша. - Митрополит, видите ли, пожелал здесь свою канцелярию открыть. Во все инстанции на нас жалобы строчит. - А вы что?
- А мы ничего. Пускай построят для нас в другом месте прокуратуру, суд и гауптвахту, тогда съедем. Думаешь, приятно каждый день эти колокола слушать? Голова раскалывается!
"Оказывается, все учреждения здесь в одной куче, - догадался Синяков. - Удобно, ничего не скажешь..."
- Ты за свекрухой-то своей поглядывай, - секретарша покосилась на женщину в черном платочке. - Не в себе она, похоже... Как бы не отрубилась. Бывали Уже такие случаи. А у меня даже нашатыря нет.
- Ничего ей не сделается, - беспечно махнула рукой девица. - Она еще нас с тобой переживет. Кремень, а не баба.
- Не скажите, - вмешался в разговор один из мужчин, похоже, слегка подвыпивший. - У меня тоже, между прочим, жена была. И тоже... кремень. Даже трактор. Потом какой-то прыщик расковыряла и р-раз - сгорела в три дня. А я ей перед этим еще зубы вставил. За пятьсот баксов! - Неподдельная печаль звучала в голосе вдовца.
- Ну и что такого! - заерзал на стуле другой мужчина, сидевший к Синякову ближе всех. - Раз зубы на твои средства вставлены, имеешь полное право их перед погребением изъять. Никто тебя в нынешние времена за это не упрекнет. - Так ведь они-то не золотые, а керамические! -простонал вдовец. - Кому они теперь нужны?
Тут прокурор разделался с находившимся у него посетителем, и секретарша кивнула женщинам: "Заходите".
Пробыли они в кабинете прокурора очень недолго и вышли оттуда в слезах. Рыдала не только пожилая женщина, действительно казавшаяся невменяемой, но и легкомысленная девица, и даже младенец, до этого державшийся на удивление спокойно. Секретарша потянулась было к графину с водой, но на нее замахали, как на привидение.
Спустя еще полчаса Синяков оказался в очереди первым, а одновременно и последним, потому что других желающих на прием не было. Никто из посетителей не задержался в кабинете долго, и все они, кроме вдовца, ушли несолоно хлебавши (сосед Синякова даже зло выматерился в коридоре). Зато вдовец, заполучивший какую-то важную для себя бумажку, прямо цвел. Когда секретарша шлепнула на эту бумажку штамп, он даже совершил неуклюжую попытку чмок-нуть ее в щеку. - Заходите, - не глядя на Синякова, буркнула секретарша, занятая наведением красоты на своем довольно-таки банальном и блеклом личике. Конечно, она здесь была самым мелким из винтиков, но от одной мысли о том, что Димкина судьба может зависеть вот от такой лахудры, на душе становилось тошно.
Бочком проникнув в кабинет, Синяков первым делом узрел не хозяина, а глянцевый лик Воеводы, одновременно и мудрый, и простецкий, снисходительный и взыскующий, добродушный и строгий.
Сам прокурор располагался не напротив дверей, как это обычно принято, а где-то в углу. Планировка монашеских келий шла вразрез с казенной целесообразностью госучреждения.
Числившийся по военному ведомству прокурор состоял в звании полковника. Выглядел он достаточно моложаво, хотя о его реальном возрасте ничего определенного сказать было нельзя, точно так же, как и о возрасте монументальной фарфоровой пепельницы, украшавшей стол. Подобные вещи делаются на века, и ветры времени не властны над ними. В этой пепельнице, возможно, тушил сигарные окурки еще граф Бенкендорф, а человек с таким лицом мог заседать и в иудейском синедрионе, и в трибунале святой инквизиции, и в приснопамятной ежовской тройке.
- Слушаю вас, - произнес прокурор скрипучим голосом, глядя куда-то мимо Синякова.
Тот хоть и волновался (а кто не волнуется, оставшись наедине с прокурором), но суть дела сумел изложить кратко и толково. - Синяков Дмитрий Федорович, рядовой, - повторил прокурор и, вооружившись толстенными очками, стал вглядываться в какой-то список, лежавший перед ним на видном месте. - Действительно, есть такой... Суд назначен на завтра, на одиннадцать ноль-ноль. Хотите присутствовать?
- Конечно, конечно, - заторопился Синяков. -А можно узнать, за что его судят?
- Вас статья интересует? - Прокурор тщательно протирал очки белоснежным платком.
- В статьях я не очень... Вы лучше скажите, какое он преступление совершил. Украл что-нибудь или подрался?
- Неуставные взаимоотношения, - сухо ответил прокурор. - Вот те на! - Синякову вдруг перестало хватать воздуха. - Никогда бы не подумал...
- Детей надо лучше воспитывать, тогда и удивляться не будете, - все тем же постным голосом посоветовал прокурор.
- Я бы не сказал, что он плохо воспитан... А сколько ему грозит? - До трех лет, - закончив полировать очки, прокурор теперь любовался ими, поворачивая к себе то одной, то другой стороной.
- Ничего себе! - Эта весть была для Синякова как удар под ложечку. - Ничего себе... А помочь ему никак нельзя?
- Наймите адвоката, - отложив очки, прокурор стал внимательно рассматривать свои ногти. - Все вопросы к нему.
- А где этого самого адвоката найти? Рабочий день уже заканчивается... - произнес Синяков неуверенно.
- Третий кабинет налево. И советую поторопиться, - уставившись на портрет Воеводы, прокурор забарабанил по столу пальцами.
Это означало, что разговор закончен. Синяков хотел еще разузнать, где сейчас может находиться Димка, но внимание прокурора отвлек телефон, затрезвонивший на приставном столике.
- Сводка? - поинтересовался он, напяливая свои необычные очки. - Почему так поздно? Хорошо, сейчас запишу... Вы помедленнее диктуйте, помедленнее... Тут только Синяков понял, почему прокурор так ни разу не глянул в его сторону. Слепой, как крот, и ничего не видящий дальше своего носа, он прибегал к помощи очков лишь тогда, когда заглядывал в бумаги. Людей, а особенно их лица, то искаженные горем, то заискивающие, то распухшие от слез, он не замечал принципиально.
Если бы Синяков был настроен более воинственно и его не скрутили бы в дугу личные неприятности, он мог бы сейчас патетически воскликнуть, обращаясь к прокурору, что именно такие бездушные служители неправедных законов засудили в свое время Иисуса из Назарета, Джордано Бруно, академика Вавилова и доброго христианина Стрекопытова.
Впрочем, если говорить откровенно. Синяков никогда бы не решился на подобный поступок, потому что хорошо помнил одну из заповедей Стрекопытова, гласившую, что спорить с прокурором то же самое, что брызгать против ветра. Оказавшись в узком сводчатом коридоре, где нельзя было ни присесть, ни даже к стене прислониться (все они были свежевыбелены известкой), Синяков очень скоро убедился, что председатель суда, прокурор, комендант гауптвахты и адвокаты занимают практически смежные кабинеты. Надо думать, все они не раз участвовали в приятельских попойках и даже крестили друг у друга детей. Не исключено, что к этой же компании принадлежал и митрополит, обитавший через улицу напротив.
Адвокат, в отличие от других должностных лиц, нашедших приют под этими древними сводами, был облачен в цивильный костюм и старался держаться рубахой-парнем. Впрочем, вскоре он признался, что в свое время тоже служил по прокурорской части, правда, простым следователем. "Это то же самое, как если бы вышедший на пенсию палач устроился на работу акушером, - подумал Синяков. - Хотя так оно, может, и к лучшему. Он здесь все ходы-выходы должен знать".
Перед адвокатом лежали большие конторские счеты, и, закончив очередную фразу, он для вящей убедительности громко щелкал костяшкой. Возможно, это удерживало его от излишнего многословия.
- Я свои услуги не навязываю, - заявил адвокат первым делом. - Решайте сами, исходя из ваших финансовых возможностей.
- Помочь-то вы ему чем-нибудь можете? - напрямую спросил Синяков. - Заранее сказать трудно. Я ведь еще и дело не читал. - Когда же вы успеете прочесть?
- Прямо перед судом. Какие сейчас дела... Три странички. - Адвокат уже раскрыл было рот, чтобы рассказать о том, какие грандиозные дела он раскручивал раньше, но тут же энергично перебросил косточку на счетах, тем самым самолично пресекая ненужную откровенность.
- Как же так получается, за три странички - три года, - Синяков все еще не мог оправиться от пережитого шока.
- Случалось на моей памяти, что и за три слова расстрел давали. - Снова громкий щелчок.
- Так то когда было...
- Бывает, времена возвращаются, - адвокат почесал счетами спину. - Вы с собой никаких документов не захватили?
- А какие документы я должен был с собой захватить? - удивился Синяков. - Неплохо было бы иметь справку о тяжелом заболевании одного из близких родственников. Желательно психическом. А еще лучше о ранении или контузии, полученных при выполнении интернационального долга. Мог же у вашего сына быть брат, потерявший в Афгане, скажем, ногу.
- Нет у него такого брата.
- Да нам не брат нужен, - проникновенно произнес адвокат. - Его к делу не подошьешь. Нам справка нужна.
- Фальшивая? - догадался Синяков.
- Почему сразу фальшивая? - адвокат даже обиделся. - Фальшивыми деньги бывают. А в процессе защиты обвиняемого любые средства хороши. Разве вы об этом не знаете?
- Таких документов у меня нет, - развел руками Синяков. - А как насчет похвальных грамот, дипломов, официальных благодарностей, правительственных наград, полученных непосредственно вашим сыном? Суд это учитывает.
- Откуда у него в восемнадцать лет возьмутся правительственные награды? - Ладно. Будем строить защиту, опираясь на ошибки следствия, - адвокат тряхнул счетами, как шаман своим бубном.
- Думаете, есть они?
- Уверен, - безапелляционно заявил адвокат. - Иногда их даже преднамеренно допускают. Чтобы была возможность в случае чего дать задний ход. -Хорошо бы, - вздохнул Синяков. - Но ведь приговора все равно не избежать. - Ну и что! Зато полгодика можно скостить.
- А если иначе? - Синяков откашлялся в кулак. - Мне, конечно, просить об этом неудобно... Но поймите правильно, я ведь отец... Если, как говорится, подмазать кому-нибудь? Судье или прокурору...
- Нет, уже поздно. - Столь откровенное предложение ничуть не смутило адвоката. - Раньше надо было беспокоиться, на стадии предварительного следствия... А когда дело в прокуратуру попало - все. - Понятно. - Надежды рушились одна за другой, словно птичьи гнезда под ударами бури. - А нельзя узнать, где он сейчас находится? - Почему нельзя? Можно. - Адвокат постучал углом счетов в стенку, оказавшуюся вовсе не кирпичной, а фанерной. - Сергей, зайди ко мне! Разговор есть.
За хлипкой стеночкой кто-то недовольно буркнул и тяжко заворочался, словно зверь в клетке. Заскрипел стул. Хлопнула соседняя дверь. Запела паркетная доска, на передвижения Синякова никак не отзывавшаяся. Человек в форме, ввалившийся в кабинет, был всего лишь старлеем, но страха он внушал не меньше, чем маршал. Столь импозантные фигуры мать-природа создает редко, и то, наверное, по спецзаказу.
Спецзаказ, по которому был создан этот самый Сергей, формулировался примерно так - "Идеальный образец коменданта гауптвахты". - Ну? - пробасил он, мельком глянув на адвоката. - Чего звал? - Рядовой Синяков за тобой числится? - несколько заискивающе спросил адвокат.
- Почем я знаю? Их за мной больше полсотни числится... Из какой он части? - Особая бригада внутренних войск, --вспомнил Синяков. - А-а... этот... Лежит на нарах. Суда ждет. Таких на работу выводить не положено.
- Вот отец его приехал, - адвокат указал на Синякова. - Увидеться хочет. - До суда не положено, - обронил комендант равнодушно. - Ты пойми, он же не из пригородного колхоза сюда пришлепал!\'- загорячился адвокат. - Он за тысячу верст на самолете прилетел! - Хоть на ракете. Какая разница, - комендант и бровью не повел. - Устав забыл?
- Я больше забыл, чем ты помнишь! - Адвокат схватил счеты, словно это было какое-то неотразимое оружие вроде меча-кладенца. - Разве нельзя для хорошего человека исключение сделать?
- Нет в уставе такого термина "хороший человек". - Комендант осторожно отобрал у адвоката счеты и от греха подальше положил их на шкаф. - Еще вопросы имеются?
Тут внутренний голос подсказал Синякову, что пора брать инициативу на себя. По некоторым приметам - значку мастера спорта и переломанным ушам - он почуял в коменданте родственную душу.
- Борьбой занимаетесь? - поинтересовался Синяков как бы между прочим. - Бывает, - буркнул комендант.
- Каким видом?
- Всеми...
- Зубаря случайно не знаете? Или Метлицкого? - Это были ровесники Синякова, вместе с ним начинавшие спортивную карьеру и впоследствии добившиеся немалых успехов.
- Про какого Зубаря речь? - В светлых рысьих глазах коменданта пробудилось что-то похожее на интерес.
- Про Илюху.
- Илья Ильич тренировал меня одно время, - комендант в упор уставился на Синякова. - А вы ему кем доводитесь?
- Другом. Ну и соперником, конечно. В одном весе боролись. То он меня, то я его. Говорят, он потом на Европе призеромстал? В Мадриде, кажется? - В Лиссабоне, - уточнил комендант.
- Привет ему от меня при встрече передавайте.
- Помер Илья Ильич в прошлом году. Не вышел из запоя. - Вот так несчастье! - Скорбь Синякова была совершенно искренней. - А ведь помню, он раньше и пива в рот не брал.
- Именно это и губит нашего брата! - вмешался адвокат. - Кто резко начинает или резко завязывает, тот обречен. Нужно понемногу, но постоянно. - Вроде как ты, - усмехнулся комендант, поворачиваясь боком к двери. - Ну ладно... Если вы Зубаря знали, это меняет дело. Заходите через четверть часа ко мне, что-нибудь придумаем.
- Вот так надо улаживать дела! - воскликнул адвокат, когда они остались наедине (можно было подумать, что это именно он уломал несговорчивого коменданта). - А у нас с вами осталась одна небольшая формальность. - Вы деньги сразу берете? - Синяков понял его прозрачный намек. - Половину сразу, половину потом.
- У меня, правда, с собой только доллары...
- Ничего, сейчас по текущему курсу пересчитаем. Подай-ка сюда мой деревянный калькулятор. Затем быстро-быстро защелкал костяшками. За все время, проведенное Синяковым в кабинете адвоката, это был первый случай, когда счеты использовались по их прямому назначению. Гарнизонная гауптвахта располагалась в том же самом здании, только вход имела со двора.
Автоматчик, вызванный дежурным по КПП, отвел Синякова в обширное помещение, где раньше, надо думать, проводились молебны. Об этом можно было судить по непомерной высоте потолка, на котором даже крюк от паникадила сохранился.
То, что находилось здесь сейчас, шутки ради можно было назвать музеем решеток.
Решетки были повсюду: на окнах, на дверях, на стенных нишах, в коридорах, даже под потолком - все разного размера и разной конфигурации. Были решетки-солнышко, решетки-елочка и просто решетки без всяких изысков. Были решетки раздвижные, были и стационарные. Одни были сварены из прутка, другие из уголка, а третьи вообще из швеллера. Из материалов шире всего была представлена сталь, но имелся и алюминий, как простой, так и анодированный. Чувствовалось, что кто-то из былых комендантов (а может, даже и нынешний) вложил в это дело немалую частичку души.
Процесс передвижения по гауптвахте представлял собой череду перемещений из одной клетки в другую., В первой из этих клеток Синякова обыскали (надо сказать, что такой процедуре он подвергался впервые в жизни). Изъяли купленные для Димки сигареты, колбасу, сгущенку, шоколад, сыр. С собой разрешили взять только булочки и фрукты.
В конце концов он оказался в загоне, где три стены-были кирпичными и только одна решетчатой (но уж эту-то решетку не смог бы свернуть даже взбесившийся африканский слон). Из мебели здесь имелись стол, две лавки и рукомойник.
Тот же самый конвоир, приведя Димку, сказал: "Время свидания двадцать минут" - и остался стоять между ними, нервно теребя ремень своего автомата. Отец и сын поздоровались за руку через стол. Конвоир при этом непроизвольно вздрогнул. Похоже, он побаивался этой парочки куда больше, чем они его.
- Ты ешь, ешь. - Синяков выложил на стол все, что ему позволили пронести сюда. - Жаль только, сигареты отобрали.
- Ничего... По одной штуке в день нам разрешается. Димка уже ел - торопливо и жадно, как никогда не ел в домашней обстановке. За время разлуки он вытянулся и похудел. На его щеке появился незнакомый Синякову шрам, а на обритой наголо голове - несколько голых проплешин. Грязные ногти были выгрызены почти до мяса. Форма Димке явно не шла. Выглядел он в ней почти что чучелом. "Вот вам и элитные части", - с горечью подумал Синяков. Когда сын справился с едой, запив ее водой из рукомойника, Синяков спросил:
- Чем вас хоть кормят тут?
- А ты как думаешь? - невесело, одними губами улыбнулся Димка. - По крайней мере не шашлыками.
- Прекратить неположенные разговоры! - пискнул конвоир. Димка покосился на него и негромко сказал:
- Ты, салага, много на себя не бери. А то ведь можем встретиться на гражданке.
- Не надо. Не обращай внимания, - попросил Синяков. - Нам и так осталось всего десять минут. Лучше расскажи, что с тобой случилось. - Засветил сержанту между рогов, - как о чем-то совершенно обыденном сообщил Димка.
- За что?
- Доставал он меня, понимаешь? - В словах сына вдруг прорвалась злоба, которой Синяков за ним раньше не замечал. - В гроб хотел загнать. - А просто пожаловаться кому-нибудь нельзя было?
- Папа, ты в армии служил?
-Нет.
- Тогда не возникай. Ничего ты про эти дела не понимаешь. - Но ведь тебе тюрьма грозит?
- А где, по-твоему, я был до этого? На курорте? На каторге так не пашут, как мы в бригаде пахали!
- Но служить тебе всего год оставалось, а сидеть придется целых три! - Убегу. - Сказано это было абсолютно спокойно и, что самое страшное, вполне серьезно. - Хорошо, если бы на зону послали... А то про дисбат тут такое говорят... Уши вянут.
- Я сейчас обо всем доложу начальнику караула! - конвоир уже чуть не плакал.
- Докладывай, - Димка недобро, исподлобья глянул на него. - Сам же и нарвешься. А мне что будет? Пайки лишат? Так я ее уже съел. В карцер посадят? Не посмеют, мне завтра на суд идти.
- Ну почему ты такой! - прервал Синяков сына. - Столько не виделись, а ты и разговаривать со мной не хочешь.
- Я хочу .Да только мешают некоторые... А за то, что ты, папа, приехал, большое спасибо. Я, честно сказать, мать ожидал.
В это время снаружи к решетке подошел прапорщик с ключами и зычным голосом, словно все они находились где-нибудь в чистом поле, объявил: - Время свидания истекло!
Отец и сын одновременно встали и обнялись, чуть не перевернув стол. За недолгое время, проведенное на гауптвахте, Димка успел пропитаться тюремным запахом, неистребимым и прилипчивым, как зараза.
- Ты только не верь тому, что здесь по радио болтают и в газетах пишут, - торопливо шепнул он. - Ты больше людей слушай и сам в оба гляди. Прапорщик уже стучал ключами по приоткрытой решетчатой двери, а конвоир тыкал Димку стволом автомата в спину.
- До завтра! - крикнул Синяков.
- До завтра, - отозвался Димка.
Сейчас в его жизни было не самое лучшее время, однако на перепуганного зайца (чего заранее опасался Синяков) он совсем не походил. Скорее это был волчонок - усталый, голодный, загнанный, злой, но уже клыкастый... ...На выходе из гауптвахты Синякову вежливо вернули все конфискованные продукты. Пропала только одна пачка самых дешевых сигарет... Минут пять Синяков слонялся по горбатой улочке, отделявшей божий храм от гнезда сатаны (по крайней мере, такое впечатление осталось у него после посещения прокуратуры), и старался успокоиться.
В принципе сделано было немало. Он многое узнал о деле, ради которого прилетел сюда, нанял адвоката, а главное - свиделся с Димкой. Хотелось надеяться, что эта встреча поможет сыну пережить завтрашний день, обещавший стать для него таким тяжелым. Да и знакомство с комендантом кое-что значило. Теперь не мешало бы подумать и о себе самом. Еды, слава богу, хватало. "Секретный No З" пусть подождет в камере хранения до завтрашнего дня. Вопрос сейчас упирался только в ночлег.
Искать кого-нибудь из старых знакомых было уже поздно, тем паче что Синяков не помнил толком ни одного адреса. Этим можно будет заняться завтра с утра, когда откроются справочные бюро. А пока придется воспользоваться услугами гостиницы, тем более что по дороге сюда он уже успел присмотреть одну, чей обшарпанный фасад, по идее, должен был свидетельствовать о либеральных порядках и умеренных ценах.
Действительно, какие-либо дополнительные препоны в лице бдительных швейцаров или неустрашимых агентов службы безопасности в фойе гостиницы, носившей скромное название "Первая Советская", отсутствовали. Единственным живым существом (кроме двух пестреньких кошечек), обратившим внимание на появление Синякова, была немолодая дама, вязавшая что-то за барьерчиком. Синяков попытался вспомнить, как называется служащая гостиницы, занимающаяся регистрацией постояльцев и выдающая им ключи от номеров. По крайней-мере не ключница. Это что-то из области фольклора. И не регистраторша. Может, дежурная? Нет, дежурные сидят на этажах, кипятят чай и надзирают за нравственностью жильцов... Тогда скорее всего портье. А если это женщина? Неужели портьера? Или портьерша?
Прежде чем заговорить о деле. Синяков внимательно просмотрел всю гостиничную документацию, вывешенную на видном месте. Свободные номера действительно имелись в избытке, а цена на них хоть и превышала ту, на которую заранее рассчитывал Синяков, но все же была вполне приемлемой. Однако стоило только "портьере" перелистать паспорт потенциального жильца, как ситуация сразу осложнилась.
- Почему же вы сразу не сказали, что у вас иногородняя прописка? - возмутилась она.
- Вы хотите сказать, что проживать у вас дозволено только местным жителям? - осведомился удивленный Синяков.
- Нет, конечно, - ответила "портьера", - но на них распространяются льготные расценки, какие и указаны на информационном стенде. Для иногородних у нас существуют специальные расценки. - Она выложила на свой барьерчик тоненькую белую папочку.
Эти специальные расценки были таковы, что Синяков немедленно забрал паспорт, пожелал "портьере" почаще привечать в своей гостинице арабских шейхов и американских миллиардеров, которым это, возможно, и по карману, после чего поспешил откланяться.
Уж лучше переночевать на скамеечке в парке, благо погода способствует, чем платить бешеные деньги за сомнительное удовольствие воспользоваться панцирной койкой в четырехместном номере с удобствами в дальнем конце коридора. Самый длинный в жизни Синякова день (если приплюсовать выигранные в полете часы) медленно клонился к вечеру. Закатное небо сверкало на крестах храма и на хромированных деталях автомобилей, поток которых стал заметно иссякать. В скверике появилась обильная тень, а вместе с нею и прохлада. Между тем всего в двухстах шагах отсюда парился в душной камере Димка. Сколько еще таких ночей ожидает его? В том, что прокурор попросит по максимуму, сомневаться не приходилось. Сомневаться приходилось в способностях адвоката скостить срок хотя бы на полгода.
Тоска, почему-то особенно коварная вот в такие тихие, предзакатные часы, вновь навалилась на Синякова. Чтобы не завыть волком, надо было срочно выпить. В ближайшем магазине он купил пару бутылок вина вкупе с пластмассовым стаканчиком (пить из горлышка даже Стрекопытов считал зазорным) и вернулся в сквер.
Народу там заметно прибавилось, хотя дети и пожилые женщины исчезли. Лавочки занимали сплошь красотки в полном соку, а также представительницы более молодого поколения, которых в мире спорта принято называть "юниорками". Все, как одна, чадили сигаретами. Дым от рабоче-крестьянской "Примы", смешиваясь с дымом от аристократических "Морэ", исчезал в кронах каштанов. Синякову даже подумалось, что при столь интенсивном и регулярном окуривании листва в сквере облетит еще задолго до наступления осени. На Синякова все поглядывали как-то странно, что мешало ему спокойно приступить к трапезе. Можно было, конечно, предложить соседкам по стаканчику, но тогда обидятся остальные. Вон их здесь сколько! Да и наряд милиции уже дважды проходил в подозрительной близости от него. Никаких условий для личной жизни!
Тут к Синякову вдруг подсел какой-то мужчина, раньше предпочитавший держаться в глубокой тени. Чтобы освободить себе место, ему пришлось довольно бесцеремонно шлепнуть одну из девиц пониже спины. (Как отметил для себя Синяков, шлепнуть там было куда - девица уже удалялась игривой, семенящей походочкой, а ее задница все еще продолжала упруго вибрировать, как нежный телячий студень.)
- Мужик, ты по делу? - осведомился у Синякова его новый сосед, к внешности которого как нельзя лучше подходило краткое определение "хлюст". - По делу, - солидно ответил Синяков. (А разве закусить и выпить это не дело?)
- Тогда решай в темпе. Девчонки волнуются.
- Главное, чтобы ты не волновался, - смысл речей соседа не вполне доходил до Синякова, и это начало раздражать его.
Хлюст оказался тонким психологом, а возможно, просто трусом. Его тон сразу изменился, из деловито-небрежного став заискивающим: - Я, конечно, извиняюсь, но ты, должно быть, не в курсе. Ваши здесь уже были. Все чин-чинарем.
- Может, здесь кто-то и был, но только не наши, - веско произнес Синяков, догадавшись, что разговор нужно строить именно в таком тоне. - Когда наши придут, тебе сразу пятый угол придется искать. (Это была одна из любимых присказок Стрекопытова.)
- Ну ты даешь в самом деле... - Хлюст, похоже, растерялся, хотя виду старался не подавать. - Можно ведь и по-людски договориться... Возьми пока любую девчонку задаром. А попозже потолкуем.
Тут только до Синякова, за время добровольного заточения в стрекопытовской берлоге изрядно поотставшего от жизни, стало доходить, с кем он сейчас имеет дело и что за девицы прохлаждаются в тени каштанов. - Ты, приятель, зря икру мечешь, - он даже хохотнул слегка. - Не за того меня принял. Я здесь чисто случайно.
- Ага. Проездом. - Хлюст покосился на ботинки Синякова, внешне ничем не отличавшиеся от обуви патрульных милиционеров. - Только вот маузер и кожанку забыл надеть...
Дабы не мешать людям заниматься пусть и не вполне легальным, но повсеместно процветающим бизнесом (одни только Нелкины успехи на этом поприще чего стоили!), Синяков решил покинуть сквер. Все равно ему не дали бы здесь спокойно выпить, а тем более отоспаться.
Припомнив прошлое, он пришел к выводу, что лучше всего его целям и устремлениям отвечает парк культуры и отдыха имени Диктатуры пролетариата - те самые "Джунгли", за контроль над которыми он сражался еще в юности. Заросли кустарника там были столь густыми, а фонари такими редкими, что парк имел и другое название - "Сад любви". Участвуя в ежегодных добровольно-принудительных субботниках по уборке его территории, Синяков мог убедиться, что по крайней мере десятую часть тамошнего мусора составляют использованные презервативы (далее по возрастающей шли битое бутылочное стекло, консервные банки, пивные, а также водочные пробки, окурки и, наконец, макулатура разных видов).
Если кому-то случалось получить здесь перо в бок или кирпичом по голове, труп потом приходилось искать сутками.
Главными местными достопримечательностями считались: кинотеатр "Летний", впоследствии мистическим образом сгоревший во время демонстрации фильма "Нет дыма без огня"; открытая эстрада, на которой не только концерты проводились, но и разыгрывался юношеский кубок города по самбо, неоднократно достававшийся Синякову, и, наконец, танцплощадка, носившая стандартное для таких сооружений название "Зверинец".
Все эти пустяковые подробности Синяков припомнил, следуя в соответствующем направлении троллейбусом второго маршрута. Возвращаясь мыслями к недавно покинутому скверику, он вынужден был констатировать, что из всего виденного им сегодня в этом городе наиболее благотворное впечатление оставил вид покуривающих под каштанами девиц.
Многое изменилось в мире за последние четверть века, но "Джунгли" так и остались джунглями. Хотя небосвод был еще достаточно светлым, под сенью парка уже царила глухая тьма, и если бы не огни фонарей, столь же редкие, как и маяки на побережье Ледовитого океана, можно было подумать, что чугунный забор парка есть граница, отделяющая город от дремучих лесов, в которых обитают могучие зубры, коварные рыси, злобные совы и партизанские отряды, до сих пор окончательно не уверовавшие в победу правого дела. По старой привычке Синяков проник на территорию парка через дырку в заборе и, выбрав боковую аллею, тронулся к его центру. Ни одна живая душа не отиралась здесь в столь поздний час, и можно было занять любую скамейку, но широта выбора, как известно, приводит к излишней привередливости. (Один пример буриданова осла чего стоит.)
В конце концов внимание Синякова привлекли две составленные вместе скамейки, что было удобно и для пиршества, и для сна. Горевший невдалеке фонарь давал достаточно света для того, чтобы не спутать собственный палец с сосиской. Кроме того, рядом имелась чугунная урна, похожая на старинную мортиру, задравшую свое дуло к небу. Каких еще благ мог пожелать для себя бездомный человек? Ну разве что подругу, столь же равнодушную к жизненным благам, как и он сам.
Жаль только, что завтра не удастся побриться - все соответствуйте принадлежности остались в чемодане, а городские парикмахерские, напуганные ширящейся волной СПИДа, подобную услугу клиентам уже давно не оказывают. Впрочем, маловероятно, чтобы свежая щетина на лице отца могла как-то повлиять на приговор, вынесенный сыну.
Первая бутылка кончилась очень быстро и как-то незаметно. Синяков с запоздалым сожалением подумал, что надо было брать сразу три. Ночь еще только начиналась, и особой тяги ко сну он не ощущал - наверное, в самолете отоспался. Курил Синяков редко, но сейчас, похоже, как раз наступил такой момент. Сигареты имелись, причем несколько сортов, труднее оказалось со спичками, однако и они отыскались в кармане куртки, позаимствованной у Стрекопытова. Там же находился и пакетик, подаренный Синякову шаманом. Любопытства ради он при свете догорающей спички ознакомился с содержимым магического подарка. Порошок, способствующий общению с духами, сам по себе, без воздействия огня или раскаленной сковородки, ничем не пах. Старинная, кустарного производства иголка, возможно, и могла сгодиться на что-то, но только не по своему прямому назначению - ее ушко было обломано. Странные галлюцинации, которые Синяков испытал на стрекопытовской кухне, скорее всего были вызваны дымом этого самого порошка. Да и шаман, надышавшийся им, вел себя как невменяемый. Ни анаша, ни кокнар таких ощущений не давали, но мало ли сейчас развелось всякой химии? Да и реплика кого-то из гостей относительно сушеных мухоморов могла иметь под собой почву. "Дурью" Синяков давно не баловался, не забирала она его, однако тут решил рискнуть, тем более что и\' вторая бутылка опустела. Достав свежую сигарету, он с помощью иголки забил в табак несколько крупинок волшебного порошка. Получилась так называемая "дурь женатая". Отвратительный запах, сравнимый разве что с вонью расплавленного битума, на свежем воздухе почти не ощущался. Наоборот, первая же затяжка показалась Синякову необычайно приятной. В теле и мыслях появилась та особенная легкость, свойственная только краткому периоду, отделяющему первую рюмку от пьяного забытья и тяжких мук похмелья. На душе повеселело. Он взял пустые бутылки в руки и стал постукивать ими - дзинь, дзинь, дзинь - все быстрее и быстрее.
Что-то шевельнулось на скамейке рядом с ним - тихо шевельнулось, словно таракан, подкрадывающийся в темноте к хлебной крошке. Оказывается, это была иголка, ерзавшая сама по себе, словно магнитная стрелка, выведенная из состояния покоя.
По мере того, как темп ударов нарастал, вся сущность Синякова, а в особенности сердце и мышцы, старались подстроиться под него, найти самый удобный для себя ритм., как это бывает в минуты чувственных утех или при беге на длинные дистанции. Он уже не сидел на лавке, а отплясывал какой-то дикий танец, вряд ли имеющий аналоги даже в богатейшем репертуаре Терпсихоры, самой грациозной из муз.
Затем Синяковым овладело жертвенное вдохновение, в моменты отчаянной схватки иногда вытесняющее чувство самосохранения. Тела своего он уже не ощущал и, чтобы проверить это, уколол палец иголкой. Боли не последовало. Теперь, по примеру других шаманов, он мог бы, наверное, лизать раскаленные сковородки, танцевать босиком на углях и пригоршнями черпать кипяток. Его неудержимо тянуло куда-то, и он уже знал - куда именно. Остатками здравого смысла Синяков понимал, что это могила, ад, темница для заблудших душ, что там его ожидают самые невероятные опасности и самые неприятные сюрпризы, однако сопротивляться столь противоестественному влечению не мог да и не хотел. Чтобы поскорее освободиться от пут ненавистной реальности, он воззвал к духам, несомненно, уже привлеченным запахом тлеющей адской смолы и мерным перестуком бутылок.
- Как там вас... владыки небес я преисподней... - запинаясь, взмолился он. - Валите все сюда мне на помощь... И те, кто пасет стада мертвецов, и те, кто носит плащи из мрака... Тьфу, кажется, перепутал... Правда, союза с вами я не заключал, но на содействие надеюсь...
- Чушь-то всякую не тюри, - буркнул кто-то, скрывавшийся во мраке. Голос был какой-то бестелесный - не мужской, не женский и не детский. Скорее всего он звучал только в распаленном воображении Синякова. Поэтому и реагировать на него не имело смысла.
- Не я ли кормил вас своим мясом? Не я ли поил вас своей кровью? - продолжал он увещевать тех, чье существование еще недавно ставил под сомнение. - А вот это уже наглая ложь, - констатировал все тот же голос. - От тебя и щепотки табака не дождешься... Жмот.
- Курить вредно, - парировал Синяков.-И вообще, не сбивай меня... Как там дальше?
- Пришло время и вам позаботиться обо мне, - подсказал голос. - Пришло время и вам позаботиться обо мне... - послушно повтррил Синяков. - Спешите на выручку... Ведь без вашей силы я, собственно говоря, никто. Ноль без палочки. Ком грязи.
- Хорошо сказано, - не без ехидства подтвердил загадочный голос. - В самую точку.
- Короче, ждать мне вас или нет? - Синяков уже готов был обидеться за такое пренебрежительное отношение к его персоне. - Много чести для тебя. Если хочешь, сам иди к нам, - таков был ему ответ. Синяков еще не успел оценить значение этих слов, как его отвлекло новое любопытное обстоятельство. Он убедился, что мрак теперь не представляет препятствия для его взора. Более того, сейчас он мог видеть даже то, что находилось внизу - нет, не под землей, являвшейся такой же фикцией, как и все другие предметы, окружавшие Синякова, а гораздо глубже - в том мире, куда вела таинственная, доступная далеко не всем дорога, которую люди принимали раньше за реку, извергающуюся на поверхность из мрачного царства Плутона. Воду этой реки они черпали для питья, а потом сбрасывали туда же свои нечистоты, в ее струях полоскали белье и баранью требуху, в ней топили недругов и обмывали покойников, а потом вообще взяли и загнали в каменную трубу, превратив в поток-невидимку, в городскую клоаку.
Не чувствуя никакого страха, Синяков нырнул в волшебные воды подземной реки, и какая-то сила сразу увлекла его вниз с такой скоростью, что летевшие навстречу пузырьки воздуха казались стремительными метеорами, тем более что каждый из них сверкал поярче любого метеора.
Впрочем, сверкало здесь все: и сама вода, в которой можно было без труда дышать, и обитавшие в ней живые существа. Некоторые из них имели совершенно невообразимый вид, зато другие были хорошо знакомы Синякову. Особенно причудливо - сплошными изумрудами и яхонтами - переливалась огромная щука, как раз в этот момент подплывшая к нему. Синяков сразу узнал ее. Это была та самая щука, которую он в детстве поймал на самодельную блесну. По тем временам это был для него настоящий подвиг.
Правда, с тех пор щука прилично подросла и сейчас могла запросто проглотить самого Синякова. То обстоятельство, что это пятнистое чудовище было нафаршировано и съедено много лет назад, почему-то ничуть не смущало его. Выглядела щука абсолютно натурально - помахивала хвостом, шевелила жабрами и разевала пасть, изнутри сплошь утыканную зубами. Вполне естественно, что они завели между собой разговор. - Так это и есть нижний мир? - поинтересовался Синяков. - Я почему-то представлял его совсем иначе.
- Разве не нравится? - У щуки был тот же самый голос, что и у неведомого существа, недавно глумившегося над Синяковым в парке. - Подходяще...
- Это еще что! Тут красот побольше, чем во всей вашей вселенной. Миллиона лет не хватит, чтобы все осмотреть. Я, бывало, как только соберусь на экскурсию, так обязательно какое-нибудь неотложное дельце подвернется. - Например? - полюбопытствовал Синяков.
- Например - ты.
- Не понял... Это как в сказке про Емелю? Служить мне будешь? - Захотел... - щука презрительно мотнула своим тяжелым рылом, нижняя челюсть которого была куда длиннее верхней. - Условно говоря, я твой дух-покровитель. Должна тебя защищать. По мере сил и возможностей, конечно. - Почему же ты раньше меня не защищала?
- Вот новости! - возмутилась щука. - А кто тебя еще в зародышевом состоянии от аборта спас? Уже все договорено было. Даже аванс абортмахерша получила. Отрез на платье, свиной окорок и сто рублей деньгами. - Не помню, - признался Синяков.
- А сливовую косточку помнишь? Которой ты в яслях подавился? - Кажется, бабушка что-то такое говорила... - смутился Синяков.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)