Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава 3. БЕГИ, КОШКА, БЕГИ!

Не могу сказать, каким образом я смогла найти выход из дома, оказавшегося настоящим прибежищем кровопийц. Для меня это навсегда осталось загадкой. Не меньшей загадкой было и то, почему мой гостеприимный красавец-хозяин не догадался вовремя предупредить свою многочисленную челядь, чтобы они заарканили меня, пока я заполошно металась по бесконечным комнатам среди гостей, слившихся в однородную пьюще-жующую массу, и пыталась выбраться к автостоянке. Наверное, каким-нибудь из упавших ящиков ему придавило мобильный. Жалко, что не голову. А еще лучше - мошонку. Или ему было не до того - выбирался, бедняга, из-под шахтерского завала, который я нечаянно сварганила в подвале. А может быть, набриолиненный колумбиец сеньор Рамирес как раз в это время вставлял ему немалых размеров пистон. По поводу моего внезапного появления на веселой подвальной вечеринке в качестве нежелательного свидетеля. Но обо всем этом я могла только догадываться. Главное - я все же сумела найти выход из дома.
Но сдерживая себя изо всех сил, чтобы не побежать, я на подгибающихся от страха ногах шла по комнатам, не забыв прихватить свою сумочку. Слегка суетливым Каменным Гостем прошествовала через гостиную. Внутри у меня все заледенело, и физиономия, судя по реакции окружающих, была перекошена. Перед глазами мелькали лица, спины, окна, мне что-то говорили - но я никак не реагировала. В какой-то момент передо мной проявилось удивленное лицо Катерины. Она что-то спросила, но я не ответила, выскочила в другую комнату. По какому-то запредельному наитию я все же сумела отыскать выход. А вот сколько все это длилось - не имею ни малейшего представления.
Я скатилась по мраморным ступеням парадной лестницы, задыхаясь, выскочила на площадку перед особняком и остановилась, затравленно оглядываясь по сторонам. В глаза бросились закрытые ворота с псиной и охраной, высокая ограда и то, что до леса - добрых пол-километра. Я обезумела от страха. Сейчас, сейчас выбежит из дверей дома мой красавец вместе со своими чиканос и изрешетят они меня из пистолетов и автоматов прямо здесь, на холодном мраморе, не обращая внимания на последнее желание осужденной и оставив бедную девчушку без отпущения грехов. Спасения ждать было неоткуда и я даже тихонько заскулила от полной безнадеги.
Видок у меня был, наверное, еще тот.
Потому что давешний краснокурточный мальчонка, бесшумно возникший из осеннего пространства, несколько удивленно приподнял брови, глядя на мое безумное лицо. Тем не менее он никак не откомментировал мое появление в несколько растерзанном виде: сказалась выучка.
- Подать вашу машину? - вежливо осведомился он.
- Какую машину, мудак?! - рявкнула я.
- Вашу э-э-эээ...мадемуазель, - растерялся услужливый бой. - На которой вы приехали. В голове у меня что-то щелкнуло, и я, наконец, увидела путь к своему избавлению от лап мафии. - Конечно подать! - завопила я, как укушенная песчаной змеей. - Скорее подать! Мне уезжать срочно надо! У меня в Москве любимого дедушку только что кондратий хватил! Давай ее сюда немедленно!
Мальчонку словно ветром сдуло. Прости меня милый дедуля, безвременно усопший десять лет назад, - мысленно покаялась я, стремглав бросаясь к владикиной "БМВ". На ней мой нечаянный спаситель уже аккуратно подъезжал к лестнице. А уж как Катерина с Владиком будут без тачки выбираться из этого осиного гнезда - я даже и не подумала. В тот момент я беспокоилась только за собственную шкуру.
Я едва не сбила с ног растерявшегося боя, прыгнула за баранку и с ходу дала по газам. Взвыли покрышки, провернувшись на месте, я крутанула руль, и машина понеслась к воротам. Они стремительно приближались. Не буду останавливаться - отчаянно решила я: снесу к чертовой матери и ворота, и жлобов, и псину поганую вместе с ними. Я уже почти зажмурила глаза в ожидании неизбежного хлесткого удара и звона разбитого стекла, и воплей, и стрельбы, но в самый последний момент створки ворот неожиданно быстро разъехались в стороны и выпустили меня на долгожданную свободу. Уже выворачивая на лесную дорогу, я оглянулась.
На парадное крыльцо бандитской гасьенды вывалила вся свора моих преследователей. Они орали что-то, неслышное мне, и размахивали руками, словно взбесившиеся обезьяны.

***

Владикино немецкое сокровище, урча мощным двигателем, мчалось по лесной дороге. Я судорожно вцепилась в руль и все давила и давила на педаль газа, рискуя разбиться к чертовой матери на первом же повороте. Стрелка спидометра копошилась где-то на отметке между ста и ста десятью километрами в час. При этом я орала что-то несусветное, плакала и материлась одновременно, - сказывалось чудовищное напряжение последних десяти минут. Но почему только последних десяти? Ничего еще не кончилось! Я прекрасно понимала, что просто так гангстерюги от меня не отстанут, и поэтому время от времени поглядывала в зеркало заднего обзора, с ужасом ожидая увидеть набитые вооруженными преследователями тачки. Но пока что их не было видно.
Наконец впереди между деревьями показался просвет, и спустя минуту я вырвалась на забитое машинами шоссе. И сразу слегка успокоилась - все же теперь вокруг были люди, хоть и заточенные в жестяные коробки на колесах.
Перестроившись в средний ряд, я сбросила скорость до восьмидесяти. У меня, слава Богу, хватило ума вспомнить, что еду я хоть и со своими правами (я их постоянно таскаю в сумочке), но без доверенности на чужой, считай - украденной машине. К тому же - пьяная. И первый же гаишник моментально меня заметет. На миг у меня мелькнула мысль: а что если самой остановиться у ближайшего поста ГАИ, сдаться по-быстрому и рассказать добрым дяденькам милиционерам про злодеев из рафинадного особнячка. И пусть уж они сами, или какие-нибудь там гэбешники (как они теперь называются - убей, не знаю!) разбираются со всей этой мерзкой московско-колумбийской мафией. Но эту мысль я тут же отмела, как несостоятельную.
Во-первых, кто поверит на ночь глядючи страшным рассказкам пьяненькой барышни. Хотя хмель из головы и выветрился напрочь - от мандража, видимо, - но разило от меня все еще будь здоров. Наверняка разило. И доказательств убийства у меня не было никаких, кроме машины Владика и моих выпученных глаз. И даже если я уболтаю дяденек милиционеров поехать к Антонио (что весьма маловероятно), они туда попросту не смогут войти. Ведь если я ничего не путаю, им потребуется ордер на обыск - там у красавца Антонио частная собственность и без официальной бумажки он их и за ворота не пустит.
Во-вторых, я ни секунды не сомневалась, что у моего чудного дружка Антонио все вокруг схвачено. И скорее рано, чем поздно все произойдет, как в незабвенном "Спруте": хороших людей непременно убивают, а подлецы в полном порядке - мафия бессмертна! Комиссара Каттани среди моих знакомых не водится, и дело скорее всего закончится тем, что купит дон Антонио милых милиционеров с потрохами и они тут же радостно отдадут ему меня на съедение. А в том, что финал этой истории будет печальным - я была уверена на все сто. Достаточно было вспомнить безголового Карбышева, и по сей час висящего на веревках в подвале. Хотя нет: труп они наверняка уже припрятали в каком-нибудь укромном местечке.
При воспоминании о Карбышеве меня даже передернуло от омерзения. Движение это передалось рукам, я нечаянно крутанула руль, и со всех сторон раздались возмущенные гудки идущих следом автомобилей. Я выровняла машину и чуть прибавила газку. Преследователи вроде бы не появлялись. Может быть, они и не стали за мной гнаться?..
Машина пожирала километр за километром, Москва становилась все ближе, и ко мне постепенно возвращалась способность соображать трезво. Может быть - сигарета помогла, которую я с трудом прикурила от огонька зажигалки - руки все еще тряслись. Да и всю меня колотило, словно после свидания с Фредди Крюгером. Надо было выпутываться из этой жуткой истории, надо было что-то делать. Но вот что?
Наконец в моем измученном мозгу что-то забрезжило. Перво-наперво следовало избавиться от "БМВ". Не в смысле взорвать ее, или там спустить под откос, нет. Просто слишком велик риск пилить по Москве на чужой тачке - на улицах, небось, уже полно гаишников, вышедших на традиционный вечерний лов. К тому же не исключено, что Антонио позаботился и поднял на ноги своих приятелей из ГАИ. Может быть, я все напридумывала про его могучие возможности, а может быть так оно и есть в действительности. Но рисковать в любом случае не стоило. Слава Богу, Катерина жила недалеко от кольцевой, возле Можайки. Поэтому, проехав МКАД, я не раздумывая направилась к ее дому. Уже безо всяких приключений добралась до знакомой кирпичной девятиэтажки. Припарковала "БМВ" прямо напротив ее окон, неподалеку от других машин. Поставила владикино сокровище на сигнализацию и только тогда с облегчением перевела дух.
Что там ни случится со мной в дальнейшем, разбираться со жлобоватым Владиком по поводу исчезнувшей (не дай Бог!) тачки не хотелось. Завтра же верну Катерине ключи, а машину уж Владик сам потом заберет.
Я поймала такси и через полчаса была дома.
Но к подъезду подъезжать не стала, вылезла неподалеку от гостиницы "Балчуг". Прячась за прохожими, я прошла два раза по противоположной стороне улицы, наблюдая - не крутится ли кто подозрительный во дворе у моего подъезда. Ничего особенного. Решившись, я, набрав код и тихо открыв массивную входную дверь, прошмыгнула в подъезд. В правой руке я крепко сжимала подобранный во дворе возле песочницы увесистый булыжник. Подобранный так, на всякий случай.
На своем месте в стеклянной будочке дремала консьержка. Было тихо. Я не стала вызывать лифт - а вдруг меня там уже поджидает громила в маске и с опасной бритвой в волосатой ручище. На цыпочках взлетела на свой этаж. Задыхаясь от непривычного спринтерского подъема и страха, я отперла дверь, сняла квартиру с сигнализации и тут же заперлась на все замки. И только тогда обессиленно упала на банкетку возле вешалки, так и не выпустив из руки уже ставший ненужным булыжник. Придя немного в себя и отдышавшись, я с трудом заставила себя подняться. Пошла к себе в спальню, вылезла из вечерних нарядов. Долго не могла сообразить, что же мне делать с булыжником. Сидела на постели и тупо смотрела на него. В конце концов, голышом выскочив на наш широкий балкон, я оставила его на стоящей там с незапамятных времен бабулиной тумбочке. В самом деле - не швыряться же камнями с шестого этажа?

***

Уже второй час я лежала в ванной, отмокала в горячей водой, курила сто тридцать седьмую сигарету и мучительно размышляла, пытаясь найти выход из этой говенной ситуации. Но пока что ничего конструктивного в голову не приходило. Так, разная бредятина вроде организации массированного ракетного удара по гангстерскому логову. Рядом с ванной на табуретке лежала трубка моего радиотелефона. Номер Катерины я повторяла по редайлу регулярно с интервалом в пятнадцать минут. Никто у нее не отвечал. Учитывая то, что старики Катерины в данный момент нежились вместе с моими предками на островах греческого архипелага, Катерина еще домой не вернулась. На мобильный к ней я звонить боялась. А номеров домашнего и сотового телефонов отмороженного Владика я, к сожалению, не знала.
Я думала о том, что можно уехать к бабуле на дачу под Красногорск, или слинять на нашу дачу в Толстопальцево. Но все это было не то. Ведь я, дурища безалаберная, показала Катерину красавцу Антонио. Значит, он может исподволь расспросить ее про меня. А после этого вычислить мой адрес или адрес нашей дачи - проще некуда, как два пальца об асфальт. И потом, с него станется - возьмет да и устроит Катерине допрос с пристрастием: тут она ему и выложит все мои предполагаемые координаты. При мысли о том, какого рода допрос может учинить этот ублюдок моей несчастной подружке, мне совсем заплохело. Оставалось надеяться на то, что Катерина почует неладное: ведь она видела, в каком состоянии я смылась из бандитского дома. Да и то, что я умотала на владикиной машине, должно ее насторожить. Так что я могла только молить Бога, чтобы Катерина держала язык за зубами. Но в любом случае следовало дождаться ее возвращения и поговорить с ней. Выяснить, что же там произошло после моего внезапного, по-английски, ухода. И расспрашивал ли ее обо мне Антонио. Все же не думаю, чтобы он на глазах у почтенной публики стал бы загонять Катерине иголки под ногти. Да и не видела она ничего. В общем - Катерина пока что для него не опасна. И, следовательно - по крайней мере Катерина сейчас вне этой страшноватенькой игры. Это умозаключение меня отчасти приободрило. И я подумала - а может быть, позвонить папуле на мобилу, рассказать ему все и попросить побеседовать с глазу на глаз с красавцем Антонио? Но я и представить себе не могла, как я объясню ему все, что случилось. И поверит ли он мне? А если и поверит, сможет ли мой цивилизованный папуля, несмотря на все свои связи, отмазать меня от этих бандюг из наркокартеля? Может и сможет.
Только вот незадача: они появятся в России, в Сочи только дня через три. А пока путешествуют себе по солнечной Греции, и я вовсе не уверена, что до возвращения в Россию они мне смогут помочь. По телефону.
О, Господи! Еще сегодня днем я была беззаботной пташкой, чирикала и резвилась, знать не зная про кокс, красавца Антонио, покойников Карбышевых и набриолиненных латиноамериканских бандитов. Ну, почему, почему это должно было случиться именно со мной?!
Единственное, что я отчетливо понимала: в любом случае нужно на время скрыться из квартиры - слишком велика вероятность того, что сюда заявятся гангстеры во главе с Антонио. Исчезнуть и подождать, пока все не устаканится, как говаривает отмороженный Владик. Только вот куда?
В общем, я так ничего путного и не придумала. И решила отложить все на утро - оно мудренее вечера. Вылезла из воды, вытерлась и, завернувшись в толстый махровый халат, пошлепала из ванной комнаты. По дороге я еще раз проверила запоры на входной двери. Все замки были намертво закрыты. Тут я вспомнила, что так толком ничего сегодня не ела, и сразу почувствовала отчаянный голод. Я пошла на кухню и выгребла на стол полхолодильника. Быстренько соорудила себе роскошную яичницу из пятка яиц, сделала парочку толстых бутербродов с сыром и карбонатом, вымыла овощи и зелень. Для поддержания упавшего духа я хлопнула добрую рюмку ледяного "Русского Стандарта", закусила помидором и принялась за еду. Я в гордом одиночестве сидела за большим столом, уплетала яичницу за обе щеки, запивая ее горячим сладким чаем, и рассеянно смотрела в окно, за которым стремительно опускались на матушку-Москву хмурые сентябрьские сумерки.
Я свалила грязную посуду в раковину, где уже скопилось порядочное количество использованных тарелок и чашек. Сил мыть их у меня не осталось. Еще раз попыталась дозвониться Катерине. Бесполезно. Минуты три я слушала длинные гудки, а потом плюнула на все это дело. Большая стрелка настенных часов-ходиков, висящих над холодильником, подбиралась к половине девятого вечера. Может быть, они попросту задержались там, думала я, ужинают при свечах или еще чего. Трахаются, в конце концов, где-нибудь в укромном уголке бандитской гасьенды. И ничего с ними не случилось, Антонио их не тронул и все мои страхи назавтра рассеются, как утренний туман...
Это я так пыталась себя успокоить.
Прихватив с собой трубку радиотелефона и мобильный, я побрела в спальню. Там было темно и душно, потому что я так и не удосужилась проветрить комнату после наших с Ломоносовым бурных секс-упражнений. Открыла настежь дверь на балкон. Вышла на свежий воздух и, уже почти не ощущая вкуса, выкурила очередную сигаретку, облокотившись на низкие перила. Потом, оставив балконную дверь открытой, вернулась в комнату. Я залезла под одеяло прямо в халате. Положила обе трубки на тумбочку рядом с кроватью. Свернулась в комочек и закрыла глаза. Мне хотелось плакать от страха, одиночества и бессилия что-либо изменить. Вообще-то обычно я произвожу впечатление девушки волевой и с характером, каковой и являюсь на самом деле. Но сейчас все мое хваленое мужество куда-то подевалось. И, не выдержав, я тихонько заплакала, с головой укрывшись одеялом. Так, всхлипывая, поскуливая и с облегчением глотая слезы, я незаметно и заснула.

***

Снилось мне этой ночью, естественно, что-то вроде многосерийного фильма ужасов в стиле небезызвестного режиссера Дэвида Линча. В этом ужаснике за мной по бесконечным переходам мрачного подземелья с поросшими липким мхом стенами лениво гонялись какие-то жутковато-бледного вида клыкастые многоножки размером с "запорожец", они визгливо орали на всех мыслимых и немыслимых языках и палили в меня из шипастых, черных, костяных, судя по виду, автоматов. Я от них убегала что был сил: естественно, как и полагается в кошмарном сне, все движения мои были замедленно-скованы, и в результате я попала в какой-то уставленный гигантскими зеркалами полутемный зал. Обернулась на мерный звук шагов и увидела в метре от себя своего милого дружка Антонио. Судя по его виду, он был немножко не в себе. Глаза у него были вытаращены и пылали кровавым огнем. Оскалив десятисантиметровые клыки и протянув прямехонько к моей шее пальцы с кривыми когтями, с которых капал желтый гной, он гнусно ухмылялся и что-то сладострастно бормотал. Я отчетливо поняла - это пришла моя неминуемая смерть.
И от этого понимания я наконец-то проснулась - вся с головы до пяток в липком холодном поту. Прямая проекция моих сегодняшних дачных приключений отнюдь не придала мне бодрости - сердце колотилось так, будто я пробежала десятикилометровый кросс. Светящиеся стрелки будильника, стоящего на тумбочке рядом с постелью, показывали половину второго ночи. Я еще полежала в темноте с открытыми глазами, постепенно успокаиваясь. Возвращаться в жуткий сон к стреляющим многоножкам и зубастому Антонио-Дракуле совсем не хотелось. Я решила пойти на кухню, покурить и попить чего-нибудь прохладительного. Лучше со льдом.
Мне совсем не светило вылезать из-под теплого пухового одеяла в выстуженную темноту спальни. Но пить и курить хотелось отчаянно. Я уже было протянула руку, чтобы откинуть одеяло, как вдруг услышала легкий протяжный звук. Скрип половицы. Он донесся из коридора. В ночной тишине звук слышался отчетливо - ведь дверь в коридор я оставила открытой, как и дверь на балкон.
Сначала я подумала, что рассохшиеся половицы дубового паркета скрипят сами по себе. Такое иногда бывает в старых московских домах. Но когда скрип раздался снова, а потом повторился еще и еще - я замерла, заледенев от охватившего меня ужаса.
Половицы скрипели вовсе не сами по себе. Они потрескивали под тяжестью чьих-то очень осторожных и медленных шагов. Это казалось продолжением моего кошмара - и как во сне, я не могла ни пошевелиться, ни закричать, ни убежать. Меня по рукам и ногам сковал страх.
В дверном проеме выросла высокая фигура человека и только тогда, вжимаясь в подушку, я сдавленно застонала от ужаса. Человек мгновенно метнулся к кровати и схватил меня. Я не успела даже сказать "мама", как рукой в перчатке он зажал мне рот. Я было вцепилась в его руку, но в тот же миг перед моим носом очутился зловеще поблескивающий тонкий длинный стилет. Это вполне тянуло на глупый ужасник, ремесленную американскую поделку, если бы не происходило на самом деле. Причем со мной лично. Человек наклонился и в полумраке я наконец разглядела его лицо. Оно был таким же узким и острым, как его стилет. Глаза его под низко нависающей косой челкой неестественно блестели, словно он был пьян или нанюхался пресловутого кокса. Черные зрачки-буравчики медленно и ритмично передвигались то влево, то вправо, как у толстомордого кота, нарисованного на часах-ходиках. Такие часики висят у нас на кухне - мамулино приобретение на какой-то постмодернистской выставке.
- Тс-сс! - прошипел Узколицый, наклоняясь ко мне и показывая неровные редкие зубы. Изо рта его волной ударил такой резкий и неприятный запах, что меня сразу затошнило. - Не дергайся, детка, иначе пришью. Усекла?
Голос у него был глухой, бесцветный. В ответ я только невнятно замычала, пытаясь согласно покивать. Получилось не очень хорошо, потому что он здорово вдавил мою голову в подушку. Я чувствовала сильный запах хорошо выделанной кожи, исходивший от его новеньких перчаток. Он так сильно зажимал мне рот, что губы вмялись в верхние резцы и на языке появился терпкий вкус крови. Узколицый легко провел холодным жалом стилета по моей щеке от виска к уголку носа.
- Ответишь на мои вопросы - будешь жить, - все так же негромко и внятно сказал он. - Не ответишь - сразу умрешь. Говорить будешь тихо, шепотом. Попытаешься орать - тут же пришью. Ясно, детка?
Я, уже и не пытаясь шевелиться, усиленно заморгала в знак согласия. Узколицый медленно убрал руку с моего рта. Потом рука опустилась ниже и вцепилась мне в плечо. Стилет тоже опустился вниз, исчез из поля зрения, и я ощутила, как его острие сбоку уперлось мне в шею под подбородком. Прямо в сонную артерию. Я осторожно перевела дух, стараясь не делать резких движений. Способность соображать очень медленно возвращалась ко мне.
- Кому ты рассказала про то, что видела в подвале? - спросил он. - Никому, честное слово, никому, - прошептала я, облизывая пересохшие губы. - Ты врешь, детка, - ласково сказал он.
- Нет, правда, я и не видела никого, я оттуда сразу домой поехала, - заторопилась я. - Ты отсюда кому-нибудь звонила?
- Нет, нет, что вы! Тоже никому! Я просто очень испугалась. Я ведь ничего такого толком в подвале и не разглядела. Отпустите меня, пожалуйста, я буду молчать! - голос у меня невольно повысился. - Я никому ничего не скажу! Прошу вас!..
- Тихо! - пальцы его сжались крепче, так, что я ощутила сильную боль в плече. - Не ори, детка. Он замолчал, что-то обдумывая.
- А родители? Ты им звонила?
Они уже знали, что папули с мамулей нет дома! Господи, ну я и влипла! Я молчала, лихорадочно соображая. А что если наврать, будто я успела позвонить и все рассказать родителям, - может быть это его остановит? Ведь в таком случае тайна уже перестала быть тайной. Но я поняла - это не выход. Если уж они добрались до меня, значит им ничего не стоит добраться и до папули с мамулей. И тогда... Мысли у меня снова стали путаться.
- Ну? - острие стилета сильнее впилось в кожу. - Ну?! Что ты молчишь, детка? - Нет. Не звонила.
- Правда?
- Да, да! Правда!.. Правда!..
Он снова замолчал. Я пыталась понять, каким образом они меня вычислили. О, Господи! Какая же я дура! Катерина! Ну, конечно, они сцапали Катерину и все из нее вытрясли. Или из Владика. Или из них обоих. Другого объяснения нет. Я опять вспомнила, какими методами красавец Антонио выбивал сведения из несчастного Карбышева и мне окончательно и бесповоротно поплохело. Совсем не исключено, что Катерина вместе с беднягой отмороженным Владиком уже лежат на дне какого-нибудь подмосковного водохранилища. Тихие, молчаливые и совсем не болтливые. Зацементированные в бочки из-под солярки. А теперь пришла и моя очередь к ним присоединиться. В общем, сбылись самые худшие мои предположения.
- Вставай, - вдруг сказал мой незваный гость. Он смотрел на меня немигающим взглядом, только зрачки по-прежнему безостановочно качались из стороны в сторону. - Зачем это? - глупо пролепетала я.
Вместо ответа он резко сдернул с меня одеяло, но стилета так и не отвел. Снова схватил меня за плечо и силой усадил на постели. Я осторожно, все время чувствуя жало стилета на шее, сползла с кровати и спустила босые ноги на ледяной пол. Меня сразу заколотило - то ли от холода, то ли от страха.
- Тапочки надень, детка, - проронил он.
Заботливый какой, мать его в задницу! Может быть, он и не собирается убивать меня прямо сейчас? Какого хрена тапочки-то одевать? Мог бы ведь и босую отправить на тот свет.
Не сводя глаз с Узколицего, я нащупала ногами тапочки и залезла в них. Выпрямилась. Узколицый оказался даже чуть ниже меня ростом. По-прежнему не отводя руки со стилетом от моего горла, он сунул другую в карман куртки. Достал плоскую металлическую фляжку с какой-то жидкостью и одной рукой ловко отвинтил пробку. Придвинул горлышко фляжки к моим губам.
- Пей, - приказал он.
Уж не собирается ли он меня отравить?
- Что это? - спросила я.
- Пей. Согреешься.
Он ткнул мне горлышком фляжки в зубы. Я невольно сделала здоровенный глоток и чуть было не захлебнулась. Во фляжке был выдержанный коньяк. Он еще больше наклонил фляжку, насильно вливая мне в глотку обжигающую жидкость. Я закашлялась, пытаясь отстраниться. Коньяк полился мне за пазуху. Узколицый убрал фляжку, завинтил так же ловко и сунул обратно в карман. Стилет снова уперся мне в шею. Урод подтолкнул меня в сторону открытой двери на балкон.
- Иди, иди, детка.
Я послушно, словно робот, двинулась вперед. В голове слегка зашумело от выпитого. Но я не успела опьянеть: коньяк только привел мои путанные мысли в порядок. Чего это он задумал? На кой черт он меня на балкон тащит? Воздухом подышать, что ли?..
Он вывел меня на балкон. Над Москвой висело чистое, по-осеннему звездное небо. Внизу не было ни души. Было тихо, только со стороны Центра доносился глухой гул не прекращающегося даже ночью траффика.
Я уперлась в перила пузом и даже через толстую ткань халата почувствовала холодный металл изогнутой балконной решетки. Внизу виднелся слабо освещенный одиноким фонарем мокрый черный асфальт тротуара. Узколицый потянул меня за плечо и развернул лицом к себе. Стилет от моего горла он так и не отвел, разве что чуть-чуть ослабил давление.
Он отпустил мое плечо и его рука, затянутая в перчатку медленно поползла к центру моей груди, к вырезу халата. Я невольно посмотрела вниз. Никак он решил меня трахнуть на глазах у всей Москвы?! Господи, да пожалуйста! Да я ему с удовольствием отдамся, прямо тут, на балконе, в любой позе, как хочешь, - лишь бы он меня в живых оставил! Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом.
И тут я все поняла.
Он вовсе не хотел меня трахнуть. Он не был сексуальным извращенцем, или садюгой, или кем-нибудь еще. Он был простым нормальным киллером, которому было велено сделать свою работу так, чтобы по возможности никто ничего не заподозрил. Чтобы все выглядело как можно более естественно. Именно поэтому-то он не перерезал мне горло в комнате, поэтому он заставил меня надеть тапочки, влил в глотку коньяк и вывел на балкон. Поэтому-то и руку опустил пониже.
Потому что сейчас он толкнет меня в грудь и скинет с балкона. С неслабой высоты шестого этажа, головой прямо на негостеприимный асфальт. Чтобы потом все выглядело, как тривиальный несчастный случай. Подумаешь, выпила девушка лишнего, вышла покурить и по-пьяни нечаянно свалилась с балкона. Бывает.
И вот еще что я прочитала в его глазах в эти доли секунды: Узколицый понял, что я наконец-то обо всем догадалась. Он даже приопустил руку со стилетом, отвел ее в сторону и радостно оскалился, гад вонючий, будучи в полной уверенности, что теперь-то я ничего не смогу сделать. Даже заорать - не заору. Не успею. Потому что мне, глупой любопытной девчушке, пришел шандец. А шандец, как известно, не лечат.
А вот тут он крупно ошибался.
Напрасно он, сволочь самонадеянная, оставил мне руки свободными. Я криво улыбнулась в ответ, не сводя глаз с его поганой морды, словно непонятливая дурочка. А в это самое время, в растянувшиеся до бесконечности секунды, пальцы моей правой руки нащупали лежавший на бабулиной тумбочке булыжник (какое счастье, что я его не выкинула!) и крепко сомкнулись на нем. Я почувствовала, как мышцы его руки напряглись, и в тот же момент моя рука с зажатым в ней булыжником описала стремительный полукруг, и булыжник со всей силы опустился ему сверху на темя.
Раздался смачный треск. Ублюдок замер, пошатнувшись. В глазах у него плеснулось изумление. А из-под челки, по лбу, на удивление быстро потекла струйка черной крови. Ублюдка снова качнуло. Я метнулась в сторону и еще раз его ударила - теперь сбоку, по затылку. Руки у него упали вниз, он как-то странно не то хмыкнул, не то хрюкнул, и на подгибающихся ногах сделал пару коротеньких шажков вперед, к перилам. Согнулся, безвольно наваливаясь на них всем телом. Звякнул о кафельный пол балкона стилет, выпавший из его внезапно обессилившей руки.
Он все же сумел повернуть голову и посмотреть на меня снизу вверх быстро затуманивающимся взглядом, в котором смешались удивление, злоба и неверие в случившееся. Но на большее его, к моему счастью, уже не хватило.
Тело его, уже неуправляемое, начало перегибаться через перила, - сначала медленно, а потом все быстрее: оно наклонялось вниз, подчиняясь неумолимому закону земного притяжения. А потом передо мной черным циркулем мелькнули растопыренные ноги, и он без единого звука исчез за перилами балкона. Я зажмурилась. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем снизу донесся глухой стук падения.
Я открыла глаза и тупо уставилась на зажатый в руке окровавленый булыжник. Все-таки он мне пригодился, этот каменюга. Я размахнулась и швырнула его с балкона далеко в сторону. Он прошуршал в листве деревьев и беззвучно исчез в темноте. Я заставила себя подойти к перилам и посмотреть вниз.
Тело моего несостоявшегося убийцы, нелепо раскорячившись, лежало на асфальте прямо под фонарем. Возле головы, видное даже с высоты шестого этажа, расплывалось темное пятно. Я увидела, как в доме загораются огни - сначала в одном окне, затем еще в двух. Потом еще, и еще. Потом снизу отчетливо донесся испуганный женский крик. Я отпрянула от перил, подхватила с пола стилет и бросилась назад в квартиру.
Трясущимися руками я натянула на себя первое, что попалось под руку: джинсы, свитер, плащ. Но сейчас я не думала об изысканных нарядах - надо было срочно убегать. Не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: с минуты на минуты появится милиция, несомненно уже вызванная случайными свидетелями падения. А для милиционеров, тем более из уголовки (что бы там ни писали досужие газетчики про их тупость и некомпетентность), не составит особого труда понять, с балкона какой именно квартиры свалился этот парень. И выяснить, почему он упал - это будет вопросом не очень большого времени. Я, конечно, действовала в пределах необходимой самообороны - так, кажется, это называется. Ведь меня хотели убить, а я защищалась, чем могла. Но это дела не меняет. Пока они со мной разберутся, пока я, а скорее всего выдернутый из волн теплого моря папуля вместе со сворой своих адвокатов, докажут мою невиновность, Антонио наверняка снова доберется до меня. Даже если я буду сидеть в тюрьме. Боюсь, что в тюрьме Антонио даже легче будет заставить меня замолчать навеки. И меня непременно прикончат. Тем более после того, как я нечаянно замочила его киллера. И даже если в тюрьме меня не убьют, не будут ли меня поджидать у выхода из зала суда молчаливые громилы с автоматами?..
А посему мне надо было бежать. Куда угодно - но бежать. Думать я буду потом, когда непосредственная опасность попасть в лапы бандюг или милиции, даст Бог, минует. Мамочки, как же мне было страшно!..
Я сунула ноги в ботинки, щелкнула застежками. Выматерилась, в спешке обломав ноготь на указательном пальце. У меня еще хватило ума схватить сумочку с деньгами и документами - хорошо, что я всегда таскаю с собой паспорт, - где бы я его сейчас искала?..
Я уже было шагнула к двери, как вдруг с кухни, из открытой форточки донеслись громкие невнятные голоса и урчание автомобильного двигателя. Я шмыгнула на кухню, прижала нос к стеклу: на листве деревьев уже мелькали синие отблески милицейской мигалки. Я кинулась назад, в прихожую, дрожащими пальцами нащупала на двери замок и через десять секунд, захлопнув дверь квартиры, уже неслась вверх по лестнице. На десятый этаж. На лифте я не могла поехать - его вызвали вниз, судя по удаляющемуся звуку. Может вооруженные до зубов милиционеры уже топают наверх?.. А во дворе, под кустом, затаился напарник моего киллера и точит на меня зубы, горя желанием отомстить за дружка.
Итак, я перлась на десятый этаж. Дело в том, что еще в прошлом году какие-то предприимчивые люди перестроили у нас чердак и превратили его в весьма благоустроенные мансарды. Каковые мансарды и были потом проданы не менее предприимчивым людям. Все эти мансарды по десятому этажу соединены сплошным коридором. Вот до этого коридора (к счастью, сейчас, глубокой ночью, безлюдного) я и взлетела по лестнице на одном дыхании. Едва переведя дух, я поплелась (бежать уже совсем сил не было) по нему к лифту самого дальнего подъезда.
А еще через десять минут, благополучно избежав встречи как с милицией, так и со взбудораженными соседями, я была уже достаточно далеко от родного гнезда. Не успев отдышаться, я неслась ночными переулками в сторону Садового кольца, как перепуганный усатый-полосатый, к хвосту которого привязали связку пустых консервных банок.
Страх. Страх подгонял меня, бедную кошку.

***

В какой-то не очень умной книге я в свое время вычитала умное изречение: если хочешь спрятать какую-нибудь вещь в своем доме, спрячь ее на самом видном месте. Родным домом для меня в данный момент была Москва-матушка, а вещью - я. Оставалось найти самое видное место.
В теории, разумеется, самое видное место в моей ситуации - это белоснежная фазенда красавца Антонио. Но меня туда теперь и на аркане было не затащить. Надо было найти другое, не менее видное место. Но вот с этим как раз была напряженка.
Я топала по мирно спящим московским улицам и мучительно размышляла о том, что же мне делать. Как-то раз я натолкнулась в своем любимом "Московском Комсомольце" (вы обратили внимание - я вообще девушка начитанная) на статью про одного питерского беднягу. Он умудрился в своем собственном доме пристрелить из попавшегося под руку охотничьего ружья парочку бандитов из местной ОПГ. Они хотели похитить его дочку. Так вот, мало того, что суд его оправдал, так по отношению к нему еще и применили нечто вроде американской программы защиты свидетелей. То есть дали ему и его семье новую фамилию, квартиру, деньги. Короче, спрятали от мстителей.
И я подумала о том, что если пойти не в милицию (а следовательно - сразу в обычную тюрьму), а в КГБ, то бишь в ФСБ, или как там они теперь называются, и честно рассказать нашим контрразведчикам про дела красавца Антонио, они не только простят мне скинутого с балкона Узколицего, но и спрячут, как того питерского парня. И папулю с мамулей тоже. Пока не разберутся с мафией. А потом, глядишь, все успокоится и мы с папулей и мамулей усталые, но счастливые, вернемся домой.
Значит, мое видное место - это ФСБ. И именно там меня спрячут. Эта идея мне в общем даже понравилась. Итак, надо дождаться утра и заявиться на Лубянку. И рассказать им все, как на духу. Пусть в этом кровавом деле разбираются профессионалы. А когда я еще живо представила себе, как на крышу особняка Антонио выпрыгивают из приземляющихся пятнистых вертолетов бравые парни в черных комбинезонах, как они палят из автоматов и изничтожают всех подряд, включая моего колумбийско-русского красавца, даже на душе потеплело. И я чуть-чуть успокоилась.
Но сначала я должна была повидать Катерину. Должна была поехать к ней и по крайней мере убедиться в том, что она жива. Особенно после сегодняшнего ночного визита Узколицего. Потому что как бы там ни было, но в эту ужасную историю она влипла по моей вине. Ведь не потащись я вчера за Антонио в подвал, не застукай он меня за подглядыванием - ничего бы и не случилось. Да чего уж там - снявши голову, по волосам не плачут. И еще - я должна была убедить Катерину тоже на время спрятаться, залечь в тину где-нибудь поглубже.
Это я додумывала, уже сидя на жесткой скамейке в одном из залов ожидания Курского вокзала. Здесь я решила окончательно обмозговать ситуацию. Вокруг, несмотря на ночь, было полно бодрствующего народа. Отъезжающие, приезжающие, ожидающие своего поезда, какие-то бродяги, милиционеры, торговцы, челноки - веселое местечко. Сначала я настороженно оглядывалась по сторонам, но потом поуспокоилась. Где-где, но уж здесь меня вряд ли будут искать. Даже если Антонио уже знает, что его ночной посланец ненароком расколол черепушку об асфальт.
К Катерине я решила ехать, как только немного рассветет и на улицах появятся люди. Причем ехать либо на тачке, либо на метро. Я было подумала о том, чтобы добраться до нашего гаража и забрать оттуда свою верную "ауди", но кто даст гарантию, что меня не поджидают какие-нибудь набриолиненные латиносы с пистолетами наизготовку?.. С сожалением отказавшись от этой мысли, я окончательно присмирела и принялась ждать. Про Узколицего, который уже лежит, небось, на оцинкованном столе в морге, я старалась не вспоминать. А пока суть да дело, купила в ближайшем киоске вполне съедобную на вид пиццу и пакет сока. Быстро, как баклан, срубила пиццу и выпила сок. Потом засунула сумочку поглубже за пазуху, подняла воротник плаща, устроилась на скамейке поудобнее и закрыла глаза. Впереди меня ждал явно нелегкий день и силы следовало поберечь.

***

Возле дома Катерины, в Кунцево, я нарисовалась в шесть утра - отсиживать задницу на жестком дереве вокзальной скамейки в попахивающей нестиранными носками компании каких-то транзитников у меня больше не было сил. Я заняла наблюдательный пункт в подъезде блочного дома напротив. Забралась с ногами на подоконник между первым и вторым этажами, курила и внимательно следила за домом Катерины. Она еще не приехала, в этом я была почти на сто процентов уверена. Почему? А потому что, во-первых, я несколько раз звонила ей из телефона-автомата, расположенного в двух шагах от моего временного бункера (в панике после смерти Узколицего мобильный я, естественно, захватить не удосужилась). А во-вторых, в окнах ее квартиры не горел свет. А Катерина с детских лет ужасно боится темноты и всегда хоть где-нибудь, хоть на кухне, но свет включенным оставит. Бороться с этой ее привычкой бесполезно, уже проверено. Она и у меня, когда остается ночевать, вечно свет в коридоре на ночь не выключает.
Дом постепенно пробуждался ото сна. Заурчали вразнобой водопроводные трубы, послышались из телевизоров голоса утренних дикторов. Время от времени на разных этажах хлопали двери и вниз-вверх ездил лифт, а я все сидела на подоконнике и ждала. Владикина "БМВ" все так же сиротливо мокла на стоянке под мелким утренним дождем, на том самом месте, куда я ее вчера приткнула. Вот и люди заспешили на работу, прикрываясь зонтиками от дождя, а Катерины все не было и не было. Я посмотрела на наручные часы. Половина восьмого. Если учесть, что вчера Владик чего-то там бормотал о съемках в уголке Дурова, на которые он должен явиться к девяти, Катерине давно пора быть дома.
Я решила еще раз позвонить. Загасила сигарету, кряхтя, сползла с подоконника, разминая затекшие ноги, и пошла вниз, к выходу. И надо же - едва я вышла из дверей, как увидела, что к катерининому подъезду подъехала "волга", за стеклом которой, на заднем сиденье, маячил знакомый курносый профиль. Хлопнули дверцы, и из машины вылезли Катерина с Владиком. Машина развернулась и тут же уехала. Я рванула через улицу, радостно крича на ходу:
- Катерина! Подожди, подожди! Это я! Катерина!..
Она обернулась и остановилась. Я подлетела к ней и только тогда рассмотрела ее лицо. Мамочка моя родная!
Вот лица-то как раз и не было. Нет, никаких там следов пыток или замазанных синяков. Лицо как лицо. Просто красотка Катерина за прошедшую ночь постарела эдак годков на десять.
- Все в порядке? Ты жива? - глупо спросила я.
Она не ответила. Только продолжала мрачно смотреть прямо мне в глаза. И говорун Владик тоже молчал. - Ребята, да вы чего? Чего вы молчите, как неродные? - затараторила я. - Да что это с вами такое? Ведь все нормально, да? А, Катерина?! - Нет, не нормально, - ответила моя красотка. - Давай ключи от машины. Я протянула ей ключи. Она тут же передала их Владику. - А теперь быстро вали отсюда, - сказала Катерина.
- Почему это? - я даже растерялась.
- Потому что я тебя знать не знаю! - вдруг истерично заорала Катерина. - Потому что я жить хочу! А не прятаться всю оставшуюся жизнь от бандитов! Ты можешь делать все что угодно, но без меня.
- Но я ни в чем не виновата! - завопила я в ответ. - Они меня чуть не убили! Сегодня ночью! Нам надо смыться, уехать куда-нибудь, ты меня слышишь?! - Все! - Катерина сделала шаг назад. В глазах ее страх мешался со злобой. - Знать не знаю, как тебя зовут, где ты живешь, я вообще никогда с тобой не была знакома! Тебе понятно?!
И Катерина неожиданно зарыдала в голос. Рот ее скривился, слезы градом покатились по ее лицу, оставляя на щеках черные полоски туши. Владик обнял ее за плечи, что-то забормотал, успокаивая, и быстро повел к машине. Прочь от меня. А я стояла и смотрела им вслед, как полная идиотка. Все понимая и только догадываясь, чего такого мог сделать красавец Антонио или его гориллы с моей Катериной, чтобы довести ее до такого состояния.
- Но я же не при чем! - отчаянно крикнула я вслед Катерине. - Подожди, Катя! Ты же не знаешь, что случилось там, в подвале! Давай спокойно поговорим!.. Катерина даже не обернулась.
Они дошли до "БМВ". Владик открыл дверцу, усадил плачущую Катерину на переднее сиденье. Захлопнул дверцу, обежал машину и уселся за руль. Все было кончено. Из-за дурацкого любопытства я не только оказалась в роли лисицы, за которой гонится свора распаленных гончих. Я потеряла свою лучшую и, пожалуй, единственную близкую подругу. Печально. Я смотрела на машину, за тонированными стеклами которой смутно виднелся катеринин профиль, в тщетной надежде, что сейчас она вылезет, подбежит к мне, мы вдоволь наплачемся вместе и все образуется.
Но этого не произошло. Негромко заурчал двигатель, машина двинулась с места и стала разворачиваться к выезду со стоянки метрах в тридцати от меня. Я вздохнула и уже было повернулась, чтобы уйти, но в эту секунду на месте "БМВ" мгновенно распух огненный шар и от страшного грохота заложило уши. Взрывная волна сбила меня с ног и кубарем покатила по асфальту. На какое-то мгновение я отключилась, а когда очнулась, то обнаружила, что сижу на земле - оглохшая, обалдевшая и трясу головой, как собака, которой вода попала в уши. Вокруг меня сыпались на асфальт какие-то мелкие обломки и стеклянная крошка, впереди ослепительно пылало то, что осталось от взорвавшейся "БМВ" - вмиг почерневший остов на горящих колесах с распустившейся железным тюльпаном крышей и без передних дверей. Беззвучно крича, метались какие-то люди, по асфальту разливался горящий бензин и к сумрачному утреннему небу поднимались черные клубы дыма. Я еще успела машинально отметить, что они похожи на гигантскую куклу-неваляшку и тут же с облегчением потеряла сознание.

***

Я пришла в себя оттого, что кто-то весьма бесцеремонно хлопал меня по щекам. Открыла глаза и с удивлением обнаружила, что лежу на садовой скамейке, а надо мной склонился усатый человек лет сорока в сером плаще и мягкой шляпе, снова замахнувшийся, чтобы шлепнуть меня по щеке. Он поймал мой взгляд и сказал со вздохом облегчения:
- Слава Богу, хоть эта жива.
Таким образом я выяснила, что снова обрела возможность слышать. - Чего это вы меня по лицу лупите? - осведомилась я и с трудом повернула голову. В голове у меня шумело, перед глазами все плыло. Я еле сообразила, где нахожусь. Отвела взгляд в сторону и увидела на стоянке горящие останки машины, вокруг которых суетились милиционеры, а поодаль колыхалась толпа зевак, увеличивающаяся прямо на глазах. Отвратительно пахло гарью, в воздухе летали мелкие хлопья черной сажи. Меня затошнило.
- Как вы себя чувствуете? - спросил Усатый.
Я не ответила. Голова у меня была, как пивной котел - в ней шумело и даже, кажется булькало. Я никак не могла понять, что же произошло. Наконец кое-что я все же припомнила - кажется был взрыв, взорвалась машина. Кто-то в ней был.
Видимо, все это отразилось на моем лице, потому что Усатый снова протянул к моей щеке ладонь. Я неуверенно отвела его руку в сторону. - Не надо. Я уже в полном порядке.
На лице Усатого отразилось сомнение. Но я упрямо повторила: - Да. В порядке.
Из-за спины Усатого выглядывали две худосочные бабульки. Они качали головами и таращились на меня с таким интересом, словно ожидали, что я вот-вот радостно сыграю в ящик прямо у них на глазах.
Послышался вой сирен и к стоянке подкатили две пожарные машины. Из них горохом посыпались пожарные, на ходу разматывающие шланги. - Давайте, я вас сейчас отвезу в больницу, - сказал Усатый. - Вам нужно показаться врачу. Хорошо? - А где же Катерина? - вместо ответа спросила я Усатого, еле ворочая языком. - Какая Катерина? - послышался сбоку чей-то голос.
- Ну, Катерина. Моя Катерина. Только что была тут.
- Где она была? - спросил тот же строгий голос, сделав ударение на слове "где". - Что она здесь делала? Я вцепилась в рукав Усатого и уселась на скамейке. Подняла голову на голос (при этом шея у меня весьма ощутимо скрипнула) и увидела стоящего в метре от меня белобрысого здоровяка-милиционера. Он был в серой куртке с лейтенантскими погонами. На плече у него висел автомат с коротким стволом. И смотрел милиционер на меня отнюдь не как добрый заботливый папашка.
В голове у меня что-то щелкнуло, и я наконец-то все-все вспомнила. Меня охватил ужас. От горя и отчаяния у меня сразу перехватило дыхание, и я поняла, что сейчас обязательно разревусь. Мою Катерину только что убили. Прямо у меня на глазах. И все это произошло из-за меня, дуры треклятой, из-за моего поганого любопытства. Я еле-еле сдержала слезы. Но мало того, что я все вспомнила, еще я отчетливо поняла, что дяденьке милиционеру со строгим взглядом нельзя говорить ни грана правды. Потому что абсолютно не исключено, что он тоже работает на Антонио. Может быть, у меня уже начался маниакальный психоз, но рисковать собственной шкурой, особенно после того, что только что произошло, мне совсем не хотелось.
Поэтому я пробормотала, облизав пересохшие губы:
- Катерина. Моя собака. Карликовый пудель. Серенький такой... Я ее вывела погулять... Я здесь живу, рядом... И взрыв. Где же Катерина? Куда она убежала?.. Бабульки загомонили, заоозирались по сторонам в поисках моей мифической, якобы бесследно пропавшей пуделихи. Милиционер присел передо мной на корточки. - Вы все видели? - спросил он.
- Что - все? - тупо переспросила я, стараясь выиграть время. - Был взрыв. Взорвалась машина, - он указал в сторону стоянки. - Пятнадцать минут назад. - Нет, - соврала я. - Я просто здесь гуляла с собакой. Потом почему-то потеряла сознание. Я ничего не помню. А почему я здесь лежу? - Вас, видимо, контузило взрывной волной, - ответил милиционер и продолжил расспросы: - А до взрыва вы кого-нибудь видели? Рядом с этой машиной? - С какой машиной? - сыграла я полную идиотку, потерявшую не только память, но и рассудок. - Которая только что взорвалась, - терпеливо повторил белобрысый милиционер. - Видели? - Нет. Я гуляла с собакой. Где она?
- Машина?
- Нет, моя собака.
- Ее найдут. А где вы живете?
- Рядом... - промямлила я.
- А где - рядом? - продолжал допытываться милиционер. - Когда ее найдут? - возопила я слабым голосом. - Надо ее искать! Мама с ума сойдет, если она пропала! Пожалуйста!.. Поищите ее! Но милиционер уже явно потерял интерес к моей персоне. Он понял, что от взрыва крыша у меня слегка поехала. - Побудьте пока здесь, - сказал он мне. - "Скорую помощь" уже вызвали, она сейчас приедет. Не волнуйтесь. Вас сразу же осмотрит врач. Я через пару минут вернусь и еще поговорю с вами. Присмотрите за ней.
Последнее относилось уже к Усатому.
Я поняла, что мне надо срочно отсюда сматываться. Потому что, как только этот белобрысый милиционер вернется, он в два счета меня расколет. В первую очередь он выяснит, что я вовсе здесь не живу, потом непременно все разнюхает по поводу взорванной машины, которую здесь постоянно видела куча народу, потом про Катерину и - понеслось. А ведь я ему сразу наврала. И подозрения у него непременно зародятся. А что если он к тому же из шайки Антонио?..
- Вот ведь настырный какой. Человека чуть не убили, а он еще со своими расспросами лезет, - сочувственно сказал Усатый. - Как вы себя чувствуете? - Плохо, - буркнула я, провожая взглядом уходящего к пожарищу милиционера. - Я в туалет хочу. По маленькому. Очень. Про туалет - это я со страха придумала. И надеялась, что кто-то должен обязательно клюнуть на мою незамысловатую ложь. Усатый растерялся. - Это у вас, наверное, от шока, - ляпнул он. - Сейчас пройдет. - Нет, не пройдет, - капризным тоном сказала я. - Я уже и терпеть не могу. Я сейчас просто умру. - Давайте все же я вас отвезу в больницу, - снова предложил Усатый. - Пока еще "Скорая" приедет. А у меня здесь машина неподалеку. О, Господи! Машина! Да я в машину теперь до конца жизни не сяду! И потом что-то мне не очень понравилась настырность, с которой он предлагал свои услуги. Сейчас я не верила никому.
- Нет, - решительно сказала я, слегка мотнув головой. Это движение тут же отдалось режущей болью в затылке. - Пойдем ко мне, милая, пойдем, - наконец купилась на мою придумку одна из бабулек. - Я в этом доме живу, отведу тебя. А потом приведу обратно. - Помогите мне, - сказал я Усатому тоном, не терпящим возражений. Тот повиновался и помог мне встать. Опираясь на его руку, я побрела на ватных ногах к ближней пятиэтажке следом за тараторящей без умолку бабулькой. Я не понимала ни слова из того, что она говорила. Мы подошли к подъезду.
- Спасибо, до свидания, - буркнула я Усатому.
- Я провожу вас, - сказал тот, придерживая открытую бабулькой дверь. - Вам нельзя сейчас оставаться одной. Я бросила на него исподтишка быстрый взгляд, и мои сомнения стали превращаться в обоснованное подозрение. Чего это он обо мне так заботится? Почему это не хочет оставлять меня ни на минуту? И вообще - кто он такой? Что он здесь делает? Почему не уходит - ведь судя по его одежде, он куда-то шел, скорее всего на работу. А что если его работа была - убить Катерину?.. Да и меня с ней вместе? Ведь они наверняка уже узнали про то, как киллер спланировал с моего балкона. Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, и я опять затряслась от страха.
- Нет, - поспешно сказала я. - Не надо. Я быстро. А вы лучше пока поищите мою собаку. - Собаку?
- Да. Пожалуйста! - в голосе у меня вполне натурально зазвучали слезы. - Я вас умоляю! Он выпустил мою руку. Потоптался и пошел в сторону пожарища, сказав на ходу: - Я скоро вернусь.
А я побрела следом за бормочущей старухой - слава Богу, всего лишь на второй этаж. В двухкомнатной, насколько я смогла заметить, бабулькиной квартире, я прошла в совмещенный санузел. Зачерпывая горстями, напилась из-под хрипящего крана омерзительной, пахнущей хлоркой воды. Потом для конспирации спустила воду в унитазе, вышла из ванной и попросила у бабульки что-нибудь от головной боли. Та уползла в дальнюю комнату, а я, недолго думая, тут же шмыгнула за дверь, до конца не закрывая ее за собой, чтобы не хлопать.
Я спустилась на площадку ниже и осторожно посмотрела в окно. Пожарные уже почти затушили машину. Усатого не было видно. Он, конечно, мог затаиться где-нибудь поблизости, если действительно был из этих, подручных красавца Антонио. Но я не могла больше ждать - надо было срочно улепетывать, пока не вернулся милиционер. Я пошла вниз. Приостановилась и посмотрела в щель приоткрытой двери подъезда - так, на всякий случай.
И увидела Усатого.
Он стоял рядом с подъездом, покуривая и время от времени незаметно поглядывая по сторонам - так профессионально, что у меня больше не осталось никаких сомнений. Он был из этих. Которые убили Катерину и хотели убить меня. Или еще откуда?.. От страха дыхание у меня остановилось и я замерла на месте. Что же делать?..
Но, видно, этот жуткий страх и придал новые силы моим ушибленным несчастным мозгам. Я сообразила, что надо сделать: быстро вернулась в квартиру к милосердной бабульке, благо дверь так и оставалась приоткрытой. Тут бабулька как раз вышла в тесную прихожую.
- Вот, выпей, милая, - сказала она, протягивая на сморщенной ладошке две пожелтевшие от времени таблетки. - Это цитрамон, от головы хорошо помогает. - Спасибо, - я взяла таблетки и сказала голосом умирающего партизана: - Бабушка, а не могли бы вы позвать того усатого дяденьку? Который меня спас. Чтобы он меня в больницу отвез. Он там, внизу, возле подъезда стоит, меня ждет. - Сейчас, сейчас! Конечно, позову, милая.
Старушка засуетилась и вышла из квартиры. Я метнулась за ней к дверям, подождала, пока она спустится до первого этажа и сразу взлетела на площадку лестничным пролетом выше. Притаившись, увидела, как бабулька в сопровождении Усатого вошла в свою квартиру, а сама на цыпочках понеслась вниз. Сердце у меня колотилось, как у загулявшей кошки. Я выскользнула из подъезда, быстро прошла вдоль стены дома и завернула за угол, все время ожидая либо окрика, либо внезапного выстрела в спину, - чего угодно.
Но ничего такого не произошло.
И через пять минут я уже была довольно далеко от места, где убили мою бедную Катерину. Беспрестанно оглядываясь, я шла напрямик через небольшой парк. Сбоку доносился шум машин, мчащихся по широкой улице. В парке никого не было видно. В том числе и Усатого. Холодный утренний воздух немного привел меня в чувство, хотя голова у меня буквально раскалывалась от боли. Я присела на край мокрой скамейки, усыпанной опавшими листьями, и тупо уставилась на жухлую осеннюю траву.
Перед глазами у меня все еще стоял огненный шар на месте машины, в которой сидела Катерина вместе с беднягой Владиком, а в горле, казалось, навечно застрял тошнотворный запах горелой резины. Мне было так страшно, как не было еще никогда в жизни. Даже ночной визит убийцы померк рядом со смертью Катерины, произошедшей у меня на глазах. Я же не какой-нибудь там супермен, я обыкновенная московская девушка, которая случайно влипла в ужасную, не правдоподобную историю. Девушка, за которой теперь целенаправленно охотятся, чтобы убить. И моя смерть, судя по тому, как они убирают свидетелей - лишь вопрос времени.
Я это настолько ясно поняла, и так мне стало страшно, что я горько заплакала от безысходности, обхватив себя за плечи трясущимися руками. Я должна была умереть, и никто не мог мне помочь.

***

Не знаю, сколько времени я так просидела, глотая слезы, дрожа под порывами ледяного ветра и шмыгая носом; чуть успокаиваясь и снова начиная плакать от жалости к умершей Катерине, к себе, к бедному, ни в чем не виноватому Владику. Наконец я почувствовала, что вконец замерзла. Меня уже просто колотило от холода. Я еле-еле поднялась и на негнущихся ногах побрела прочь из парка, думая о том, как мне выпутаться из этой истории.
Я продолжала думать и в теплом, сухом метро, где я, озираясь по сторонам, забилась на сиденье в самом дальнем углу вагона. Людей в вагоне было немного, основная масса служивого народа уже отбыла на работу. Из угла мне было видно всех - и тех, кто сидел в вагоне, покачивающемся на стыках рельс, и тех, кто заходил на остановках. Но все равно я с подозрением приглядывалась ко всем подряд - после истории с Усатым я уже никому не доверяла. Отовсюду ждала следующего удара. Впрочем и на меня многие поглядывали с подозрением - видок у меня был тот еще: перепачканный плащ, растрепанные волосы и - наверняка - безумие во взоре.
Я понимала, что надо найти хоть какой-нибудь выход из всей этой ситуации. Выход, который спасет мне жизнь. Он должен был быть, а если, на первый взгляд выхода и не было, то я его обязательно должна была его придумать. Ведь несмотря на панику, меня охватившую, я не собиралась просто так сдаваться - на милость этим уродам. Хотя какой там милости от них ожидать, от этих хладнокровных ублюдков и убийц.
Утренняя придумка про визит в ФСБ уже не казалось мне столь удачной. И не без оснований. Раз подручные Антонио не постеснялись мгновенно и нагло убрать в общем-то не очень опасных свидетелей (прости, Катерина, что я тебя так называю), предварительно вытащив из них всю необходимую информацию, говорило о многом. Присутствие в подвале колумбийских ребят, сам полуколумбийский дон Антонио, его миллионерский дом и, наконец, допросы с пристрастием - дело пахло керосином. Вернее, ну, о-очень большими деньгами. А когда пахнет большими деньгами, я не очень-то я верю в могущество бывших кагэбешников. Но дело даже не в этом.
Дело было в том, что я наконец вспомнила, где я видела Светловолосого и кто он такой. Он был в гостях у нас дома, приходил по каким-то делам к папуле. Эдак месяца четыре тому назад. А потом папуля по секрету сообщил нам с мамулей, что Светловолосый какая-то там суперважная шишка в нынешнем КГБ-ФСБ. Полковник.
Владимир Николаич его звали. Точно, Владимир Николаич. Эфэсбэшный полковник, который по уши залез в контрабанду колумбийского кокаина и замазан теперь так, что ввек не отмоется. Сука! Я тебя похороню!..
А потом я припомнила лицо моего сладкоречивого дружка-убийцы Антонио, его громил-телохранителей, Катерину, и на меня внезапно накатила неимоверная злоба, жажда мести и желание немедленно действовать. И это не смотря на то, что голова до сих пор разламывалась от боли и к горлу постоянно подступала тошнота - меня видимо, все-таки контузило при взрыве. Хотя я толком и не знаю, что это за зверь такой - контузия.
А какого черта мне вообще что-либо придумывать? - вдруг поняла я. Ведь уже есть масса примеров для подражания! И я стала лихорадочно припоминать, что в подобных ситуациях делают крутые герои и особенно отчаянные героини всяких там кинотриллеров и могучих зарубежных и отечественных книг-бестселлеров.
Информации вспомнилось столько, что впору было завопить, как сумасшедшей если не от радости, то по крайней мере от вспыхнувшей надежды на спасение. Я поняла, что все это надо записать, пока не забыла. Прихрамывая (видимо, зашибла ногу, когда грохнулась во время взрыва), я вышла на первой же станции (это оказалась "Кутузовская"), нашла укромный уголок и, плюхнувшись на скамейку, стала рыться в сумочке в поисках ручки и клочка бумаги. Я их нашла, но нашла и еще кое-что, заставившееся сердце забиться сильнее (но не от любви, нет): фотографию Антонио с телемонстром, которую я у него по случайному наитию увела с каминной полки. Очень хорошо! Фотография этой смазливой сволочи придаст, надеюсь, большей убедительности моим словам.
Я коротко записала на чистой странице записной книжки все, что припомнила и что мне надо было немедленно сделать. Итак, по-порядку. Во-первых, надо было найти временное пристанище. На день, максимум на два. Да такое, чтобы никто даже не заподозрил, что я могу там находиться. Зарубежные источники рекомендуют в таких случаях тихие скромные гостиницы на окраине города, но в моем случае это не проходило. Паспорт у меня, кстати был с собой, но светить свою фамилию в каком-нибудь отеле было бы полным безумием. Теперь о деньгах: я быстро порылась в кошельке и пересчитала наличность. Рублями и баксами набралось что-то около ста двадцати долларов. Не густо. Плюс к этому моя кредитная карточка "Visa" и случайно завалявшийся рулеточный жетон, кажется из казино "Вавилон". Вряд ли жетон пригодится для моих далеко идущих планов, а на карточке, насколько я помнила, оставалась сущая ерунда после моего позавчерашнего крутого шоппинга. Да и не стоило ей пользоваться - во многих шпионских романах хитрые враги отслеживали какого-нибудь второстепенного героя-неудачника как раз по тому, что он рассчитывался кредитной карточкой. А потом непременно находили и - ба-бах! Из пистолета с глушителем. Чаще всего, когда он, голый и беззащитный, мылся под душем. Или отведывал на Багамах каких-нибудь там лангустов под белое вино, будучи в полной уверенности, что он уже в безопасности. И опять же в затылок - ба-бах!
А я не второстепенный, я главный. И мне надо быть в сто раз осторожнее. Ладно, проехали. Хватит себя запугивать, решила я. Есть идея получше. А она заключалась вот в чем. Не надо мне идти на Лубянку с повинной, мне надо с ними предварительно договориться, а потом продать им информацию. Про кокаин, про Владимира Николаича и дружка Антонио, которого как пить дать можно обвинить хотя бы в умышленном убийстве. И еще продать себя, как свидетеля обвинения, в обмен на твердые гарантии своей безопасности и безопасности моих родных. Вот так и следует поступить.
Итак, гостиницы отпадали. Но пристанище-убежище все равно надо было искать. Значит надо было спрятаться у кого-нибудь из знакомых. Но такого, с кем я вижусь не часто. Ведь наверняка убийцы вытряхнули из Катерины адреса всех моих друзей-приятелей. Значит, это должен быть человек, о котором Катерина не знает. Не очень близкий мне человек, но в то же время такой, чтобы согласился мне помочь и не задавал лишних вопросов. Которые, кстати, могут сократить ему жизнь.
Во-вторых, пристанище мне нужно было для того, чтобы кардинально сменить внешность. С этим вроде бы проблем не предвиделось. Затем я должна была подробно записать все, что со мной произошло, описать всех злодеев и вместе с так удачно украденной фотографией переправить на Лубянку. Кроме того, надо сделать ксерокопии со всех документов и оставить их у надежного человека. Чтобы он в случае - б-р-р! - моей преждевременной кончины передал это послание нашим доблестным контрразведчикам. Здесь, правда, была небольшая нестыковка: ведь я уже совсем было настроилась лично заявиться на встречу с чекистами. Но после того, что произошло с бедной Катериной, да и после того, как я вспомнила, кто такой светловолосый Владимир Николаич, оптимизма у меня почему-то поубавилось. Может быть потому, что теперь я подозревала всех подряд. И никому из незнакомых не могла доверять. Но идти рано или поздно все равно придется. Надеюсь - что поздно.
Потом все же предупредить любимых папулю и мамулю обо всем случившемся. Причем лично, а не по телефону. Потому что и их мобильные, и телефон в забронированном номере в Сочи вполне смогут прослушать гангстеры Антонио. Так что мне надо было к ним ехать.
И только после всего этого я могла лично договариваться с контрразведчиками о встрече. В общем, слегка подумав, я решительно отложила окончательное решение вопроса о визите в контрразведку до того момента, когда я найду убежище, сделаю все, что задумала и приведу в порядок мысли. Но скорее всего, я на Лубянку сразу не пойду. Почему? Да опять же из-за Владимира Николаича. Не поверят они мне. А если и поверят, то не с ходу.
Я перешла к следующему вопросу.
Документы. Мне нужен был чужой паспорт. Или какое-нибудь там удостоверение личности. Потому что я собиралась оправиться на юг к папуле с мамулей. Но так как подпольной мастерской по изготовлению фальшивых документов у меня на примете не было, паспорт надо было взять у человека, который хоть немного похож на меня. Иначе зачем вообще затевать эту историю?..
Еще мне могла понадобиться машина. Лучше не моя. При мысли о том, чем они могли начинить мою новенькую "ауди", мне стало дурно. Нет, взрываться я не хочу. Итак, машина. Это будет проблемой, потому что, к сожалению, машина могла мне пригодиться достаточно надолго и для весьма дальней поездки. На юг, как я уже сказала. Но увы, с машиной придется подождать. Значит, до Сочи мне придется добираться каким-то другим путем.
И, наконец, была еще одна проблема - проблема оружия. Стилет Узколицего, который я прихватила с собой из квартиры, у меня уже был. Но я плохо представляла себе, где и как раздобыть настоящий пистолет. А если я его и найду, то что я с ним буду делать? Ведь стрелять я все равно не умею. Вздохнув, я с сожалением отказалась от этой бредовой идеи и решила при первом удобном моменте купить в магазине баллончик с каким-нибудь адским нервно-паралитическим газом, чтобы валил с ног даже разъяренного носорога.
Сидя на скамейке под аккомпанимент грохочущих поездов подземки, я сосредоточенно грызла кончик шариковой ручки. Ну, вроде бы все. А потом я открыла свою потрепанную записную книжку и стала тщательно, подряд, просматривать фамилии и телефоны всех моих друзей, хороших знакомых и просто приятелей. И думать, подходят они для моего плана, или нет. И могу ли я доверить ему или ей хотя бы часть того, что я задумала.
Это была трудная задача. Но в конце концов я, умная кошка, нашла то, что нужно!
***

На улице по-прежнему шел мелкий, моросящий дождик, прохожие сутулились под мокрыми куполами зонтов. Я снова жутко замерзла. К тому же я успела вымокнуть до нитки, пока шла от метро "Китай-город" до ее дома. Такси или частника я побоялась ловить - у меня в ушах все еще стоял грохот взрыва, разнесшего на молекулы мою бедную Катерину. Поэтому я торопливо, беспрестанно оглядываясь (быстро же я приобрела хреновые привычки!), шлепала по лужам, стремясь поскорее до нее добраться.
Она жила в путанице грязных проходных дворов, в одном из старых доходных домов прошлого века совсем недалеко от меня, почти на углу Солянки и Яузского бульвара. К ее дому лучше всего было проходить со стороны Солянки, в арку неподалеку от перекрестка.
Когда я до нее дозвонилась, она ничуть не удивилась, услышав меня, хотя последний раз мы с ней виделись наверное с полгода тому назад. И недовольства тем, что я собираюсь к ней нагрянуть, я в ее голосе не заметила, скорее наоборот - она явно была рада повидаться. Я, естественно не рассказала ей по телефону, что со мной приключилось. Да и рассказывать все не собиралась, зачем ей это: меньше знаешь, - лучше спишь.
Я прошмыгнула в темный, пахнущий пригоревшей капустой подъезд. Отряхнула плащ и поднялась по обшарпанной лестнице на последний, пятый этаж. Нажала белую пуговку звонка возле высокой двустворчатой двери, обитой драным черным дермантином.
За дверью послышались торопливые шаги, забрякали запоры, дверь с душераздирающим скрипом распахнулась и она, радостно улыбаясь, обняла меня прямо на пороге. - Ух, как же я рада тебя видеть, Миц-Миц! - завопила она, втаскивая меня в квартиру. И именно тогда я отчетливо поняла: впереди замаячил реальный шанс на спасение. Она, не дав сказать ни слова, протащила меня в самый конец изломанного полутемного коридора коммуналки: ее комната была почти рядом с огромной, безалаберно заставленной кухней: в кухне стояло три плиты, сушились на веревках пеленки и теснились кухонные столики всех остальных семи жильцов, с которыми она делила эту некогда роскошную барскую квартиру.
В коридоре мы никого не встретили, только из-за многочисленных разнокалиберных дверей доносились невнятные голоса да детский плач. Так же деловито она втолкнула меня в свою комнату, и немедленно заставила скинуть не только плащ, но и джинсы, и свитер, и мокрые колготки. Натянула на меня огромную, явно мужскую, мохеровую кофту, заставила залезть с ногами в старое продавленное кресло и укрыла потрепанным, но очень теплым пледом из толстой шотландки. И тут же сунула мне в одну руку фарфоровую кружку с горячим кофе, а во вторую - стопарь этак грамм на сто, полный коньяка.
- Пей, Миц-Миц. Сразу. До дна, - безапелляционным тоном заявила она, нависая надо мной. Лучше с ней не спорить, это я знала по собственному опыту. И потому безропотно махнула стопку. Отдышавшись и запив коньяк кофе (который оказался еще и с молоком - именно так, как я люблю), я посмотрела на нее.
Она совсем не изменилась. Все такая же стройная, примерно моего роста и комплекции. Из-под темно-каштановой челки, перехваченной тонким кожаным ремешком, внимательно смотрят на меня чуть смеющиеся глаза. Хиппоза немного похожа на молодую Ахматову. Но только посимпатичней будет - у Хиппозы не такой ярко выраженный рубильник, как у покойной Анны Андреевны. И одета Хиппоза была примерно так же, как всегда: драные голубые джинсы "Рэнглер" (при этом - невообразимый клеш), поверх джинсовой же рубашки с закатанными рукавами - какой-то немыслимый вязаный то ли жилет, то ли сюртук без рукавов (явно из "сэконд-хэнд - такие сто лет, как вышли из моды), и целый хомут серебряных цепей, цепочек и побрякушек на шее. И на тонких запястьях - тоже фенечки-мулечки позвякивают.
В общем, Хиппоза, она и есть Хиппоза.
Хиппоза - это ее давнее, школьное прозвище, слегка видоизмененная цитата из романа всеми нами тогдашними одноклассниками и одноклассницами любимого стиляги Васи Аксенова. В миру же Хиппозу зовут Валентина. Валентина Авдюшко. Не Авдюшкина, а Авдюшко, как она любит уточнять при знакомстве. Она девушка старомодного воспитания (как и я, впрочем), и всегда при знакомстве называет свою фамилию.
А Хиппозой она стала в десятом классе, когда буквально у всего нашего класса поехала крыша, у каждого по-своему, - видать время такое было. Кто-то ударился в бизнес, кто-то стал мажором, один запанковал, другой крепко запил. А Валентина, по-моему единственная из всей нашей элитарной школы, что находится в переулке возле Поварской улицы, подалась в хиппи. И не просто подалась, а убежала из дому с компанией старомодных динозавров-хиппарей, каковыми они казались мне тогда, да и кажутся по сей день. Родители нашли ее где-то на юге, со скандалом вернули домой, она снова сбежала, потом еще и еще - так она окончательно стала Хиппозой. А я с шестого класса, как раз с того времени, как наша семейка вернулась из Забугории, получила не без помощи Хиппозы кличку "Миц-Миц". А все потому что я, по приобретенной у тевтонов скверной привычке, всех отечественных кошек (а кошек я просто обожаю) неизменно подзывала не русским "кис-кис", а немецким "миц-миц". Что вызывало почему-то дикий восторг у моих необразованных обалдуев-одноклассников.
Сразу после окончания школы Валентина-Хиппоза вообще послала своих стариков на три буквы и переехала жить в эту самую коммуналку к своей престарелой бабуле, которая ее родителей-артистов на дух не переносила, а во внучке души не чаяла. Даже закрывала глаза на то, что Хиппоза иногда в открытую покуривала в этой комнате дурцу. Хотя, может быть, наивная бабуля и не врубалась до конца в это дело. Потом бабуля окончательно закрыла глаза, а двадцатисемиметровая комната с большим пятиугольным эркером, из которого видны водопады московских крыш, досталась Хиппозе по бабулиному завещанию. Где она с тех пор и жила-поживала беспечально в гордом одиночестве, лишь время от времени с треском выгоняя очередного любовника-нахлебника - характер у Хиппозы тот еще: свирепый, как у меня. А вообще-то Хиппоза девушка во всех отношениях симпатичная, хотя и суровая временами.
Существовала же Хиппоза за счет того, что верные дружки-обожатели толкали на разных вернисажах и художественных толкучках ее картины, которые она пекла с неимоверной быстротой. Особенно, когда была под кайфом. Сама Великая Хиппоза никогда не опускалась до того, чтобы лично менять свой талант на презренный металл на какой-нибудь тусовке, покупателей она и на порог своей комнаты не пускала. Поэтому на Хиппозу работали ее многочисленные приятели. Все они, как правило, были хиппарями и все хоть немного, но в Хиппозу были влюблены. И поэтому отдавали ей все до последнего цента. А она, знай милостиво принимала эти подношения.
Изготовляла Хиппоза свои нетленки в какой-то непонятной, ею самой изобретенной технике: пастелью и маслом с дальнейшей прорисовкой флюоресцентными и люминисцентными красками, а потом еще присобачивала на картины кусочки фольги, клочки меха, ракушки, старые ручные часы, шкурки ящериц (я сама видела!) и прочие невероятные прибамбасы. Но на зрителей и особенно (что важно) на потенциальных покупателей, впечатление эти ее экзерсисы производили просто умопомрачительное. Особенно на иностранцев. Я это утверждаю, потому что в чем, в чем, а в живописи я все-таки прилично разбираюсь. Тем более, что все работы Хиппозы были сделаны, как ни странно, в достаточно реалистичной манере. А ко всему прочему ее полотна были насквозь пропитаны отчаянной эротикой - по этой части Хиппоза всегда была дока.
Плюс к этому, насколько я знала, Хиппоза пользовалась в тусовочно-киношных кругах большой популярностью, выступая время от времени (только после длительных уговоров и если ей давали полную свободу действий) в качестве художника-постановщика на съемках всяких авангардных клипов наших молодых волков-клипмейкеров. Ее комната-мастерская, насколько я успела рассмотреть, по-прежнему была завалена разнообразным хламом и старьем, из которого Хиппоза на съемочной площадке ваяла свои клиповые фантазии. Она даже пару раз работала на съемках у Владика. У покойного Владика. Больше она у него не поработает. Эта мысль мигом вернула меня в сегодняшний день, и мне опять стало так тошно, что, видимо, это тут же отразилось на моей физиономии.
Потому что Хиппоза плюхнулась в кресло напротив и, привычными движениями набивая пустую беломорину смесью травки и табака, сказала: - У тебя что-то случилось, Миц-Миц. Иначе ты бы не прикатила так поспешно. Давай, давай, выкладывай. Не стесняйся, все свои. Я внимательно посмотрела на Хиппозу, прикидывая - какое количество безопасной для нее же правды можно вывалить. И то ли коньяк на меня так расслабляюще подействовал, то ли полная безысходность, - не знаю. В общем, я рассказала ей абсолютно все, без утайки. Со всеми подробностями, именами и своими переживаниями. Даже про Ломоносова поведала.
Рассказывала я долго, бессвязно и испуганно. Время от времени меня начинало колотить, и тогда Хиппоза подливала мне в рюмку коньяка. Хиппоза сидела молча, слушала, почти не перебивая. Только иногда задавала вопросы о каких-нибудь не совсем понятных ей деталях и событиях - я ведь перескакивала с пятого на десятое. Она засадила косячок, а второй мы с ней дружно выкурили на пару во время моего бесконечного монолога. После косячка я почти совсем успокоилась и закончила свою печальную повесть уже без истерического надрыва. Не то что начала.
Наконец я замолчала.
- Это все? - спросила Хиппоза.
- Да вроде, - не очень уверенно сказала я. - Может, я чего и забыла... Но так, несущественное. - Понятно, - кивнула Хиппоза и встала.
Подошла к окну и стала смотреть на мокрые от дождя крыши, утыканные антеннами, как ежики иголками. А я уставилась на ее худую спину и ждала, чем же она мня порадует. - Насколько я поняла из твоего почти полуторачасового лепета, влипла ты - по самые, что называется, не балуйся, - утвердительно сказала Хиппоза. - Угу, - буркнула я.
- И ты, видимо, придумала, как вылезти из этой жопы? - Угу, - опять буркнула я.
- И тебе нужна моя помощь.
- Нужна, - подтвердила я, потихоньку закипая.
- Но это будет немного рискованно, не так ли? - задала она очередной вопрос, по-прежнему не оборачиваясь ко мне. - Ну, да! А то ты не понимаешь? Что ты мне допрос с пристрастием устраиваешь? - не выдержала я. Хиппоза повернулась ко мне.
- Не ори, Миц-Миц. Это ты ко мне за помощью пришла, а не я к тебе. Я тут же заткнулась. Крыть было действительно нечем. Хиппоза внимательно на меня смотрела. Потом широко улыбнулась и сказала: - Рассказывай, как мы выведем на чистую воду этих подлых негодяев. Иногда Великая Хиппоза любит выразиться эдаким возвышенным штилем. Я со вздохом облегчения улыбнулась ей в ответ и стала рассказывать.
***

Часа через полтора первый этап моего плана был завершен. Хиппоза сдернула простынку, обвязанную вокруг моей шеи и бросила на пол, где уже валялись длинные пряди моих волос. Подвела меня к большому мутноватому зеркалу и сама встала рядом.
- Ну, как? - спросила она меня.
- Здорово, - согласилась я.
Я превратилась в стриженую темно-каштановую шатенку. Конечно, я не стала точной копией Хиппозы. Но если учесть, что мы переоделись в практически одинаковые майки и джинсы, и то, что Хиппоза сделала с моей головой с помощью ножниц, нескольких флаконов краски и элементарной расчески, то на расстоянии метров десяти мы вполне могли бы сойти за близнецов. Разнояйцевых, правда. А когда Хиппоза рядом с моим лицом показала страничку паспорта со своей фотографией - я совсем успокоилась. Я действительно стала на нее похожа. И на фотографию в паспорте тоже - это было самое важное.
- Очень хорошо, - согласно кивнула и Хиппоза. - Вылитая я. Ну, а теперь давай займемся твоими показаниями. Она вытащила из-под хлама на своем огромном письменном столе пачку чистой бумаги, сдула с нее пыль, протянула мне ручку и я начала писать. Сочиняли мы их еще около часа. Я расписала в подробностях свой визит на фазенду Антонио, все, что слышала и видела, и постаралась по мере сил описать внешность всех бандюг, включая набриолиненых латиносов, Светловолосого и Усатого. Даже про смерть Узколицего написала - на этом настояла Хиппоза. Наконец труд был закончен - всего получилось шестнадцать страниц убористого текста.
Хиппоза безжалостно раскурочила рамку, вытащила из нее фотографию Антонио с телеведущим. Забрала мою рукопись, фотографию, велела сидеть спокойно и быстро испарилась, ничего не объясняя.
Я послонялась по комнате. Потрогала всякие хиппозины штучки-дрючки, которыми был завален стол, поглазела на ее новые творения, висящие на стенах. В коридоре послышались шаги, и в комнату ввалилась Хиппоза, стряхивая капли дождя со старомодного черного зонтика. Она вытащила из пластикового пакета две пачечки бумаги и шлепнула их рядом со мной на диван.
- Вот. Все в порядке, - довольным тоном сказала она. Это были моя рукопись и ее очень качественная ксерокопия, включая фотографию Антонио. Мы засунули их в два конверта. На обоих я своей рукой надписала адрес Лубянки (Хиппоза нарыла его в каком-то справочнике) и пометку: "Главному начальнику отдела по борьбе с наркомафией". Так придумала Хиппоза - мы ведь не знали, как там на самом деле у них все называется. В первый конверт я также засунула отдельное письмо, в котором перечисляла контрразведчикам все условия нашей сделки и как со мной связаться. Через Хиппозу - она на этом настояла, как я ее ни пыталась отговорить.
Потом Хиппоза быстро сварила десяток сосисок и кастрюлю макарон, мы с ней наелись от пуза и тщательно обговорили, как будем действовать дальше. Настенные часы в дальнем углу комнаты захрипели и стали мерно отбивать удары. Я посмотрела на ажурные бронзовые стрелки: пять часов дня. Боже мой! Ведь еще не прошло и суток с того момента, как за мной заехали Катерина с Владиком. И столько всего приключилось. А сколько неприятностей еще меня ожидало? К черту! Я отогнала прочь эти мысли и стала слушать Хиппозу.
Она, оказывается, уже звонила в аэропорт (и когда только успела?) и узнала расписание рейсов на Сочи. Есть пара вечерних, на первый из которых я нормально успеваю, если выехать через пол-часа.
- Кстати, а деньги у тебя есть? - вдруг спросила она. - Да, - ответила я. - Баксов сто двадцать.
- Это кошкины слезы, а не деньги, - презрительно фыркнула Хиппоза. - А если ты, не дай Бог, сразу не состыкуешься с предками? Если тебе надо будет их подождать? Если они, по приезде из Греции, сразу куда-нибудь умотают на пару деньков?
- Куда ж это они умотают из гостиницы? - поинтересовалась я. - Разве что на пляж. - Ну, на какую-нибудь экскурсию. На озеро Рица, например. Я там в детстве была. С родителями. Супер. Полный рок-н-ролл. - Какое озеро Рица? Ты спятила, Валентина? Там же война только что прошла! - Какая такая война? - на полном серьезе поинтересовалась Хиппоза. - Кто с кем воюет? Вообще-то Хиппоза девушка разумная, но иногда из нее так и лезет чудовищная наивность и дремучесть. - Фашисты с нашими, - вздохнула я. - Ладно, проехали. Хиппоза не обратила никакого внимания на мою реплику. Резко встала, подошла к столу и начала выдвигать один за другим ящички, ящики и ящичищи своего необъятного творческого полигона. При этом она с видом Плюшкина что-то недовольно бормотала себе под нос.
- Ага, попались! - наконец радостно воскликнула Хиппоза. - Я знала, знала, что вы где-то здесь, мои маленькие. Она вернулась и положила мне на колени четыре мятых купюры по сто долларов каждая. - Держи. Вернешься - отдашь.
Я попыталась было протестовать, но Хиппоза отмахнулась от меня, как от надоедливого насекомого: - Прекрати. У меня там где-то еще есть. Много.
В этом я не сомневалась.
Мы с ней быстро обговорили последние детали нашей боевой операции и стали одеваться. Все свои шмотки я сложила в белый рюкзачок, который нарыла в шкафу Хиппоза. А оделась я в то, что она мне дала: футболку, теплую американскую солдатскую куртку, гольфы и кроссовки. Размер обуви, слава Богу, у нас был один. Джинсы я тоже не поменяла, осталась в своих. Потом для полноты картины Хиппоза натянула мне на голову бейсболку с эмблемой "Лос-Анжелес Кингс", а на нос нацепила черные очки в стиле пятидесятых. И протянула мне, как я ни отказывалась, свой "волкмэн" и несколько кассет. Чтобы веселей в полете было. Полюбовалась на творение рук своих и довольно сказала:
- Круче тебя только яйца, выше тебя только звезды. Я бы на месте твоих бандюг испугалась. И добавила деловито:
- Ну, что, еще по косячку на дорожку?
Я от угощения решительно отказалась и ее уговорила не подкуривать. Потом я сказала, что по дороге в аэропорт должна купить баллончик с каким-нибудь газом - для собственного спокойствия. Хиппоза, не говоря ни слова, снова порылась на своем необъятном столе и показала мне упакованный в пластик приличных размеров баллончик.
- Это тебе не какой-нибудь там слезоточивый газ, - пояснила она, распаковывая баллон. - Это похлеще. Красный перец и еще какая-то невероятная гадость в распыленном виде. Лупит как минимум на три метра и гарантированно отрубает любого клиента на пол-часа. В Штатах такие у каждого полицейского на жопе болтаются. Поосторожней с ним.
- Что ты гонишь? - возмутилась я. - Я все же не полная дура, чтобы первому встречному в нос им шибать. - Да я не про это, - сказала Хиппоза. - Просто, кажется, именно эту гадость у нас еще официально иметь не разрешено. Так что по-лишнему не светись. Я забрала баллон, рассовала по карманам куртки деньги, сигареты и хиппозин паспорт, и мы выкатились из квартиры. Я думала, что мы двинем ловить тачку, но Хиппоза решительно поволокла меня за угол дома. Там, зажатые глухими брандмауэрами кирпичных домов, притулились рядком несколько старых железных гаражей. Хиппоза повозилась с амбарным замком на обшарпанных воротах одного из них, распахнула створки и исчезла внутри. Из темноты гаража раздалось утробное урчанье и подвывание, и спустя минуту оттуда довольно-таки резво выкатило авточудовище ядовито-фиолетового цвета с кожаным поднимающимся верхом. К тому же оно было расписано желтыми подсолнухами и белыми ромашками. Чудовище было неизвестного мне происхождения и явно древнего возраста. Может быть, оно родилось еще до второй мировой. За рулем монстра восседала Хиппоза. Вид у нее был донельзя самодовольный.
- Садись, - заорала она в открытое окно, перекрывая рыканье двигателя. - Только гараж сначала закрой! Я была потрясена до глубины души не столько видом допотопного автомобиля, сколько тем, что Хиппоза самостоятельно им управляла. И к тому же весьма ловко, без видимых усилий. Ведь она, как истинный хиппи, всегда питала недоуменное презрение к фетишам машинной цивилизации. В общем, я была удивлена и поэтому молча заперла гараж и залезла в рыдван рядом с Хиппозой. Внутри он оказался на удивление в прекрасном состоянии, даже сиденья были обиты натуральной кожей.
- О, Господи! Что это? - спросила я, постучав по передней панели, отделанной (ничего себе!) красным деревом. - Мой автомобиль, - гордо ответствовала Хиппоза. - Пуппи-Хруппи подарил. На день рождения. Пуппи-Хруппи - это бессменный и верный поклонник Хиппозы, один из тех динозавров-хиппи, о которых я уже упоминала. Он, кажется, ровесник моего папули. Пуппи-Хруппи знает сто двадцать семь языков, невероятно образован и постоянно путешествует автостопом в интернациональной компании таких же престарелых хиппарей по всему миру. А когда устает от впечатлений, совершает набеги в Москву, и в частности, в логово Хиппозы. К тому же Пуппи-Хруппи какой-то невероятный авангардистский писатель, он пишет на русском и английском, и его круто печатают на Западе. Но там он жить не хочет, потому что седовласый Пуппи-Хруппи любит Хиппозу, как она сама выражается, "невероятно". И, что удивительно, Хиппоза тоже отвечает ему взаимностью. Правда, в зависимости от настроения, погоды и количества выкуренной дурцы.
- А как это создание называется? - спросила я. - "Лорен-Дитрих"? Видно, издевка прозвучала слишком явно, потому что Хиппоза ответила слегка обиженным тоном: - Что ж ты меня, совсем за дуру держишь? Это тебе не "Антилопа-Гну". Это настоящий "воксхолл" сорок шестого года, в отличном состоянии. Да таких тачек сейчас вообще, во всем мире, всего-то с десяток насчитать можно!
- А у Пуппи-Хруппи она откуда? - заинтересовалась я. - А ему ее подарил какой-то английский миллионер, когда Пуппи-Хруппи у него в имении под Ипсвичем гостил. Миллионер знатный, баронет, но псих, конечно. Хороший его знакомый. Он на пуппи-хруппином психоделическом творчестве вконец тронулся, торчит от него, ну, просто как лом в пирожном. Но я думаю, что на самом деле он просто-напросто голубой и в Пуппи-Хруппи втюрился. А Пуппи-Хруппи на это наплевать с высокой вышки. Он тачку прямо там, в Англии, перекрасил, потом с помощью психа-миллионера сюда переправил, заплатил пошлины и подарил мне. Сам-то он водить ни фига не умеет.
- А ты?
- А я, как видишь, научилась. Теперь по доверенности вожу. - А права?
- Купила, - кратко ответила Хиппоза, открывая мне еще одну сторону своего непредсказуемого характера. Она переключила скорость, и мы покатили к выезду со двора. Хиппоза очень лихо обращалась с рулем. А когда мы, наконец, выскочили на Ленинский проспект, то Хиппоза подбавила газку и дивный подарок Пуппи-Хруппи на удивление резво и мягко помчался, легко обгоняя современные тачки, которые по возрасту годились ему во внучата.
До Внуково мы доехали меньше, чем за час, сделав по пути единственную остановку: в одной из касс Аэрофлота я без особых проблем купила билет на коммерческий рейс до Сочи. Предъявила я паспорт Хиппозы. Не без внутренней дрожи, конечно. Но толстая тетка за стеклом кассы окинула меня коротким безразличным взглядом и тут же все оформила.
Так что первый блин не вышел комом.

***

Мы с Хиппозой нежно распрощались у здания аэропорта, прямо в машине. Как она ни настаивала, я категорически не разрешила меня провожать до посадки в самолет. Две почти одинаковые девчушки непременно бы бросились в глаза тем, кто мог меня там сторожить. Ни к чему было рисковать.
Хиппоза напоследок вывалила на меня кучу всяких полезных советов и завела двигатель. Я дождалась, пока Хиппоза на своей удивительной машине скроется из виду и, решительно вздохнув, направилась к дверям. Регистрация шла уже минут двадцать, и я решила не тянуть до последнего: мне надо было замешаться в очереди улетающих пассажиров и по возможности не светиться.
Продравшись сквозь потную толпу, я отыскала на светящемся табло своей рейс, номер стойки регистрации и пошла по залу, напоминающему развороченный муравейник во время лесного пожара. Гомонящая круговерть людей дико меня раздражала: нервы у меня были на пределе, вот я и вертела головой, словно летчик-истребитель, пытаясь увидеть своих преследователей, прежде чем они меня засекут.
И я их все-таки увидела. Первой.
Я шмыгнула за угол коммерческой палатки и, сдерживая дыхание, всмотрелась. Да, это были они. Вернее, он. Светловолосый Владимир Николаич, экс-гэбешник, а ныне преуспевающий мафиози. Он стоял чуть поодаль, у стойки, за которой регистрировался рейс на Сочи, и внимательно (хотя и незаметно), приглядывался к пассажирам. Возле него индиффирентно маячили еще двое плечистых мордоворотов.
Меня прошиб холодный пот.
Господи, еще минута, и я бы подошла к стойке, а там... Они могли сделать со мной все что угодно: забрать, показав какие-нибудь фальшивые удостоверения, или незаметно сунуть под нос тряпку с хлороформом (граждане, посторонитесь, девушке стало плохо!), или... Да что там тряпка! Ткнули бы в ногу зонтиком, как тому несчастному болгарскому диссиденту - и ку-ку, Гриня! - откинула бы я копыта в самолете по неизвестной причине. Ахай потом, разбирайся. И ничуть бы меня не грело то, что я все успела записать и передать Хиппозе. А ведь они и до Хиппозы могут добраться!
Тут мне стало совсем не по себе. И я боком-боком, раком-раком, не сводя глаз со своих внезапно появившихся врагов, попятилась, натыкаясь спиной на людей, бормоча онемевшими враз губами бессвязные извинения и - о, счастье! - наконец незамеченной вывалилась из гудящего, как улей, здания аэропорта на площадь, на свободу и - в жизнь.
Только вот не знаю, правда, сколько мне еще ее отмеряно, жизни-то. То, что они безукоризненно просчитали мои планы и немедленно оказались в аэропорту, совсем меня подкосило. Это какой же нужно обладать организацией, средствами и возможностями, чтобы устроить тотальную охоту на девчушку в почти десятимиллионном городе? И найти ее? И что же еще они могут? Наверное - все. И милиция наверняка за мной гоняется, и эфэсбэшники. Не уйти мне.
Но все это я обдумывала потом, гораздо позже, когда мои мозги снова вернулись на место. А сейчас я, бедная загнанная кошка, чесала, беспрестанно оглядываясь, трясясь мелкой дрожью от страха и холода, через редкоствольный лесопарк прочь от аэропорта, в сторону московской трассы. Наваливались быстрые осенние сумерки, сердце мое колотилось отчаянно - то ли от быстрой ходьбы, то ли от страха (а скорее всего от обоих сразу); на мокрых от дождя дорожках парка появлялись редкие прохожие и каждый раз я резко сворачивала в сторону - подальше, потому что теперь боялась даже собственной тени. Правда, тени у меня не было, потому что не было и солнца - все небо от края до края было затянуто низкими клубящимися тучами.
Спустя какое-то время я выбралась к трассе. Но не пошла по ней - надо быть полной идиоткой, чтобы переть по обочине, где только слепой меня не заметит. Я поплелась по раскисшей тропинке в сторону Москвы (почему не от Москвы - не знаю) вдоль дороги, метрах в ста от нее. Дождь все усиливался, я чувствовала, что совсем выбилась из сил, но по-прежнему продолжала бездумно переставлять ноги в хлюпающих, промокших кроссовках. Тропинка увела меня в лесок, где дождь не так барабанил меня по плечам и бейсболке. Шум машин со стороны дороги становился все тише и наконец совсем стих. Стало уже так темно, что дальние стволы деревьев терялись во мраке. К тому же, сгущаясь на глазах, потянулся белесый туман. Я поняла, что вот-вот наступит ночь, и с ужасом представила, как я заблужусь в этом дурацком подмосковном лесу, да еще, чего доброго, упаду обессиленная в какую-нибудь яму, да еще сломаю ногу, и буду долго-долго мучительно помирать, а потом, весной, мои обглоданные лесным зверьем, выбеленные кости появятся из-под стаявшего снега и...
Но тут, на мое кошачье счастье, деревья впереди расступились. Я из последних сил прибавила шагу и, спотыкаясь, вывалилась из леса на бескрайнее поле, теряющееся вдали в туманной сумрачной темноте. Темноте, в которой не было видно ни единого огонька.
И впереди я увидела спасение.
Это был большой, видно уже достаточно давно поставленный стог сена. Я добралась до него, скинула рюкзак и, подвывая от холода, страха и одиночества, принялась рыть нору. Страх придал мне силы, я отчаянно, словно загнанный собаками енот, вырывала куски слежавшегося сена, не чувствуя боли в онемевших пальцах, выкидывала куски наружу и углублялась в стог все дальше и дальше. Пока не добралась, судя по длине моей норы, чуть ли не до середины стога. Я увеличила пространство своей пещеры вверху, выкинула лишнее сено, а потом втянула в нору свой рюкзачок, смутно белеющий в темноте, и закидала отверстие изнутри сеном. Стало абсолютно темно. Ну и черт с ним - клаустрофобией, я слава Богу, не страдаю. Я положила рюкзак под голову, сунула руки в рукава куртки и, свернувшись в клубок, закрыла глаза. Меня перестало трясти - в моей сенной норе было тихо и тепло.
Но все равно передо мной продолжало дергаться и мелькать, словно обрывочные кадры из разных-разных фильмов, все, что со мной случилось за прошедшие сутки: взрывающаяся машина, летящий с балкона Узколицый, Катерина, мамуля с папулей, бандиты с пистолетами, ухмыляющийся Антонио, ревущие на взлете самолеты, деревья, лица бабулек, московские улицы, Владик с бокалом "мартини" в руке и танцующий хохочущий Ломоносов.
Я заплакала - тихо и безнадежно.
А потом почему-то передо мной всплыло бородатое лицо Пуппи-Хруппи, который сказал мне, весело улыбаясь и подмигивая с заговорщицким видом: - Слушай, Хиппоза: нюхнем кокаинчику, а?
Это я-то - Хиппоза?!
Тут я с удивлением поняла: кажется, я засыпаю, несмотря на все свои невзгоды. И я действительно провалилась в сон.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)