Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава 3

1993 год. Июль

После взрыва на дороге, когда его чуть не вышвырнуло в преисподнюю и где погибла незабвенная Ираидка, наперсница его души, Елизар Суренозич толком так и не оправился, но жить ему стало веселее. Утешная мысль баюкала по ночам: раз уж перемолол. Пересилил самою криворукую, то почему бы теперь на покое не дождаться окончательного и близкого заката человечьего рода. Примет к тому было много, но главная была та, что большинство людишек в их удивительном отечестве буквально на глазах, за последние год-два из обыкновенного скотского состояния переместилось в какое-то уж вовсе непостижимое измерение, как-то так видоизменилось и испохабилось, что нынче и скотами их назвать язык не поворачивался. Он глядел на них иногда в окно, а иногда по телевизору и усмехался отрешенно.
Огромными, безумными стаями, как при переселении крыс, они вместо прежних митингов носились теперь бесцельно по городу, вдруг сбиваясь в гомонящие муравейники возле всевозможных контор, откуда на свои последние гроши получали липовые бумажки, для смеху названные кем-то многозначительным иноземным словом - "акции". С помощью этих самых "акций" одураченный, ошалевший люд, похоже, надеялся как можно дольше не околеть с голоду.
Еще большее презрение вызывали у Елизара Суреновича управители, пастухи, так сказать, этого одичавшего стада, розовощекие, упитанные, каждый Божий день вылезающие на экран и с плотоядными ухмылочками, с глубокомысленно-тупым видом несущие несусветную чушь о каких-то реформах, стабилизации, инфляции - да о чем угодно. Эти тоже были не скотами, а еще хуже, потому что даже волк не охотится вблизи своего логова и режет на пропитание только самую немощную жертву, понимая, что наступит завтрашний день, когда опять захочется жрать. Эти осатаневшие от легкости грабежа, уже нюхнувшие кровцы крушили все подряд, своих и чужих, куда доставала рука, оставляя после себя, как саранча, только выжженную пустыню.
Пораженный Благовестов догадывался, что свершается Суд Божий и в отчаянной схватке с судьбой он и сам потерпел сокрушительное поражение. Нельзя построить счастливое царство на опустошенной земле.
О собственных капиталах Елизар Суренович не беспокоился, они давно "прокручивались" в иных государствах, опекаемые надежными, преданными людьми, большей частью не российского происхождения. Да и вообще никогда не был он так порабощен и одурманен деньгами, как нынешние, так называемые бизнесмены, у которых при слове "доллар" рожи вытягивались, как у бурлаков с картины Репина.
После взрыва организм Елизара Суреновича приобрел оригинальные особенности, которым он отчасти умилялся. Печень опустилась куда-то в область желудка, который ему наполовину урезали, череп немного сплющился, отчего он теперь напоминал юродивого, который постоянно чему-то загадочно улыбается; шейные позвонки поскрипывали, как дверные петли, требующие смазки, правая нога не сгибалась и при движении то и дело игриво подворачивалась под костыль. Но духом он был по-прежнему бодр, на аппетит не жаловался, и сердце мощно отмеривало все те же семьдесят толчков в минуту.
С утра до обеда, до двух часов, он путешествовал по своей огромной квартире, располагаясь на отдых в самых неожиданных местах: то на кухне, то в туалете, то прямо на полу, на ковре, куда валила неожиданно подвернувшаяся нога. Повсюду у него были разбросаны любимые книги, стояли склянки с лекарствами, бутылки с вином. К красному вину он пристрастился, как мальчик к леденцам, и за день успевал опорожнить две-три бутылки грузинской "Хванчкары" или итальянского кьянти. На телефонные звонки больше не отвечал, изредка, в случае крайней необходимости, отзванивал кое-кому, отдавал ядовитые, не всегда внятные распоряжения. После нескольких стаканов душа его умиротворялась, и он уже не удивлялся, наталкиваясь в каком-нибудь углу на Машу Копейщикову, единственную свою нынешнюю прислугу, санитарку, сиделку и подружку.
Машу Копейщикову привел в дом Иннокентий Львович просто так, для обозрения, неизвестно какими соображениями руководствуясь, и первым желанием Благовестова было спустить чумовую девицу с лестницы. Уж больно она была страхолюдной. Лет тридцати от роду, укутанная в какие-то пестрые тряпки, с вытаращенными коровьими глазами, с кривым ртом и нечесаными космами, закрывающими пол-лица, как у проституток из Сомали. Но дело было даже не во внешности.
Привыкший доверять Груму во всем, что касается житейского обихода, Елизар Суренович по возможности ласково обратился к девушке: - Ну что же, дитя, хочешь немного поработать у дедушки Елизара? Поухаживаешь за больным старичком? На что странная девица ответила басом:
- Нам-то что. Мужик да боров - все едино. Постелить да обиходить - дело привычное, - и заржала идиотским смехом. Благовестов велел ей побыть на кухне и спросил у Иннокентия Львовича: - Ты кого это привел, старый насмешник?
Верный соратник усмехнулся:
- Сиротка она. Существо безответное. Погоди злиться, может, после спасибо скажешь. Оставил ее Елизар Суренович единственно потому, что была во всем этом маленьком происшествии какая-то загадка, задевшая его любопытство. Да и ситуация сложилась так, что после больницы все прежние пассии как-то враз ему опостылели и никакой из них он видеть не хотел.
- Ладно, Кеша, пусть пошустрит денек, после заберешь. Но не дольше. Стоило Груму захлопнуть за собой дверь, как Маша явилась в спальню, но совершенно в ином обличье. Она была абсолютно голая, зато на голову напялила его собственную старую фетровую шляпу с широкими полями.
Первой мыслью Благовестова было, что поганец Грум, воспользовавшись его немощью, устроил диверсию и оставил его наедине с полоумной. Однако поразило и другое. В разобранном виде она уже не казалась уродиной, отнюдь, скорее, напоминала кустодиевскую "Русскую красавицу", только с еще более плотными, упитанными, ухоженными телесами.
- Ножонки будем на ночь мыть? - пробасила, сверкнув исподлобья свирепым взглядом. Сразу не опомнясь от ошеломляющего впечатления ее победительной розовой телесной мощи, Благовестов осведомился: - Ты по какому же это случаю вдруг растелешилась?
- Чего, не нравится, что ли? Обыкновенно мужчины это приветствуют. - Чего - это?
- Ну, чтобы бабенка, значит, наизготовку была, навскидку, значит, - и опять призывно загудела неудержимым, клокочущим смехом. На ночь она не только помыла ему ноги, добыв где-то внушительных размеров фаянсовый таз, но и протерла влажным полотенцем каждую его ложбинку и впадинку, заодно ловко прощупав, промассировав все косточки. Он как бы заново родился в ее сноровистых, сильных руках и невольно пустил слезинку по безвременно ушедшей Ираиде Петровне, с которой ему иногда бывало так же хорошо. Потом чудная девица накормила его необыкновенно вкусным, ароматным диетическим варевом, которое она назвала "гурьевской кашей", и напоила отваром каких-то неведомых ему трав.
Первую ночь после больницы он спал как убитый, без кошмаров и сожалений о нелепо скомканной жизни. Когда через два дня Грум приехал для обычного доклада и, лукаво усмехнувшись, поинтересовался, не забрать ли Машу, Благовестов попросту отмолчался, а еще через месяц так привык к ее неназойливому присутствию в квартире, как привыкают к стрекочущему за печкой сверчку. У нее обнаружилось бесценное свойство:
Маша возникала перед глазами, только когда в ней случалась надобность, когда требовалось что-то сделать, подать, услужить. Стряпала она превосходно, точно чутьем угадывала любимые Благовестовым блюда, и при этом подавала все вовремя и в меру разогретое или остуженное. За весь месяц капризный Благовестов только раз на нее накричал, да и то по пустяку: в утреннем омлете обнаружил зеленые прожилки укропа, который на дух не переносил.
- Ты что же, крыса безмозглая, отравить хозяина вздумала, - только начал он распаляться, но не успел даже вмазать по ее толстому заду, как она уже вернулась с кухни с новой тарелкой и с новым омлетом.
Однажды его озадачило, откуда Маша берет деньги на продукты. Он позвонил в колокольчик, и она мгновенно возникла в дверях, по обыкновению голая и в фетровой шляпе. У него было впечатление, что за все это время она так ни разу и не оделась.
- Скажи, пожалуйста, чумовое дитя, - спросил Елизар Суренович благосклонно. - На какие шиши ты все покупаешь? Вот вчерашнюю телятину, например? На свои, что ли? Маша присела на свой узаконенный пуфик, расставя ноги так, чтобы хозяин мог полюбоваться ее пышным лобком. - Деньги покамест есть, - сказала равнодушно. - От прежней работы сохранились. - А где ты прежде работала?
Маша захохотала, отчего у Благовестова привычно зачесалось в левом ухе. - Да где работала, там уж нет ничего. Один пепел.
- Понятно, - кивнул Благовестов, ничего не поняв. - Ну, а вот жалованье тебе какое-нибудь от меня должно причитаться, как ты полагаешь? - Дак мне же Иннокентий плотит. Я не в обиде.
Мне много не надо.
- Сколько же он тебе плотит?
- У вас что, хозяин, денежки кончились? Могу дать взаймы. Но немного. Тысячи четыре. Благовестов ненадолго задумался. Он думал об Иннокентии Львовиче. Этот матерый финансовый жучила и, возможно, его единственный оставшийся в живых друг, которого он искренне уважал и ставил мысленно почти с собой вровень, ничего не делал без дальнего прицела. Значит, и в том, что он внедрил к нему в дом розовое, пышнотелое чудовище, тоже был какой-то умысел. Но какой? И почему он был так уверен, что сия марьяжная дамочка, у которой мозги явно набекрень, придется ему по душе? Не подметил ли прозорливый соратник своим хищным оком, что у самого Елизара Суреновича умишко поехал вкось? А если это так и если Грум лелеет тайную мыслишку подтянуть его потихоньку поближе к желтому дому, то следовало вскорости принять тяжелое, но мудрое решение, касающееся дальнейшего пребывания самого Иннокентия Львовича на грешной земле. Именно в этом случае ему очень не хотелось торопиться, но законы крутого бизнеса, увы, непреложны; не опередил с ударом - спокойно заказывай саван в коммерческой фирме "Тихая пристань".
Тем более совсем недавно ему был знак: Ангел-Хранитель посветил лампадкой на крутом изгибе дачного шоссе. - Платить тебе буду сам, - сказал Благовестов. - Двести долларов в месяц и на всем готовом. За особые услуги отдельное вознаграждение. Согласна? - Еще бы не согласна, - Маша истово почесала свое могучее бедро, - Только нам зелень ни к чему. Желаете облагодетельствовать, дак купите сапоги. Мои-то старые совсем сносились.
- Хорошо, - согласился Благовестов, - Тогда ответь еще на один вопрос и можешь идти. Почему ты все время голая? Тебе жарко? Как и ожидал Благовестов, проняло ее лошадиным гоготом, отчего груди запрыгали, как два баскетбольных мяча. - Смешно вы спрашиваете, добрый хозяин. А вдруг вам приспичит? У больных старичков позывы короткие. Промедлишь мгновение, а уж он усоп. Я к вам приставлена, чтобы в неприкосновенности содержать. А как же! Мы денежки берем не за красивые глазки.
- Кто это - мы?
- Ну, которые для Божьей милости предназначены.
- Все, - сказал Елизар Суренович, - Свободна. Чего на обед приготовишь? - Чего заказано. Супец с куриными потрошками, плов бараний. Желаете, польской водочки подам? - Когда это я пил польскую?
- Вы, барин, честное слово, как дитя малое, неразумное. Жрете сутками краску поганую, французскую, а на ноги подымает только беленькая. Уж я-то знаю, чего говорю. Помнилось Благовестову, из-под полей шляпенки полыхнул на него желтый огонь, в недоумении он даже ладошкой прикрыл лицо. - Все, ступай! Долго с тобой говорить нету мочи.
Всякий раз, когда натыкался на нее в путешествиях по квартире, первобытная красавица намекала ему на необходимость облегчения по мужицкой части. Делала она это так. Испуганно вскрикнув, изгибалась вдруг в какой-нибудь сверхъестественной порочной позе и так замирала, будто под гипнозом.
- Ну чего ты, чего ты из себя корчишь, дурища неумытая? - сердился Благовестов. - Как же, барин, боязно. Вдруг снасилуешь!
- Тьфу ты пропасть! Гляди, будешь зубы скалить, выгоню! Вдоволь наржавшись, Маша сочувственно басила:
- Напрасно, барин, избегаете наслаждений. Остерегаться грех. Коли уж сюда доковыляли, со мной вполне управитесь. Надо токо примоститься поудобнее. Я уж подсоблю, не сомневайтесь. В щель войдете, как огурчик в банку. Иначе застой бывает. Скоко таких трагедий известно. Избегает мужик ласки, бережет силенки неизвестно для чего, а там - брык и навзничь. Это уж проверено на опыте многих жмуриков.
- Ты эти шутки, говорю тебе, брось. А то устрою такую ласку, башка в пузо провалится. Грозил понарошку, всерьез на нее как-то не мог психануть. Да и здоровьем укреплялся день ото дня на ее харчах и заботах. И вот настал час, когда трое врачей, светила медицинской науки, приведенных Грумом на консилиум, в один голос ему объявили, что все самое страшное позади и пора выбираться на природу для воздушных процедур.
Именно в этот день, в тихий вечерний промежуток засиделись они допоздна с Иннокентием Львовичем за дружеской беседой. Грум пил чай с медом и кокосовым печеньем, Елизар Суренович сосал неизменную "Хванчкару", а голышка Маша прикорнула на коврике, готовая в любой момент очнуться и оказать самую невероятную услугу. Беседовали вполголоса, чтобы не потревожить невзначай чуткий девичий сон. Иннокентий Львович, измотанный дневными хлопотами до прозрачной синевы под глазами, излучал какую-то особенную, почти ангельскую приязнь. На каждую фразу владыки так готовно и радостно кивал, что постепенно голова у него сникла почти до колен.
- Прикидывал я так и эдак, - заметил задумчиво Благовестов, - но понять не могу. Убивать-то меня, старичка, никому не выгодно. Даже тебе, Грумчик. Верно? Зачем тебе кровавые эксцессы, ты же не "новый русский"? Потом живи и оглядывайся. Какой резон? Кровь-то больше по молодости да по дури льют, - Все правильно, - подтвердил Иннокентий Львович. - Я все же больше склоняюсь к Алешиной кандидатуре. Хотя почерк определенно не его.
- Именно что не его. Чересчур профессиональная работа, кагэбэшная. Но оттуда клянутся, что ни сном ни духом. И я им верю. Им сейчас не до нас. Самим бы головы уберечь. Им Борис Николаевич перекличку сделал - вот их главный враг. Или он их додавит, или они его. Но кому же тогда приспичило? Всякие Серго да Гогенцоллерны - жила слабовата. Ты говоришь, Алешка?
А ему на кой хрен? Наши пути не пересекаются, у него свой бизнес. Ну и моральный фактор имеет значение. Он меня четыре года назад вполне мог завалить, был у него фарт, да сплыл. А уж я со своей стороны сто раз его цыплячью шейку щупал, дунь - и нету. Но глядика, оба живы-здоровы. Зачем же ему ни с того ни с сего заново баламутить? Он человек рисковый, но не безалаберный, нет. Знает, поганец, как его люблю. Он мне как сын почти.
Иннокентий Львович, распрямившись, сглотнул чайную ложку липового меда, поморщился от избыточной сладости. - Алешку придется убрать, - заметил горестно.
- Придется, - согласился Благовестов, - а жалко.
Такой светлый паренек. Бесстрашный, чистый - и голова на плечах. Жена у него хорошая. Наивная такая девочка, я ее невинности лишил. - Хотя бы для профилактики, - добавил Грум.
На коврике шевельнулась Маша Копейщикова и гулко хохотнула во сне. - Все-таки недобрый ты человек, Грумчик, - сокрушенно обронил Благовестов. - Почему бы тебе до кучи и ее не убрать? Все равно ведь сорная трава. - Она под контролем. Алешку мы больше контролировать не можем. За флажки вымахнул. Возразить было нечего. Елизар Суренович с удовольствием просмаковал глоток густого, багряного вина. Почмокал губами совсем по-стариковски.
- Ты про такую - Француженку - ничего не слыхал, Грум? Иннокентий Львович вскинул брови:
- А что?
- Да вот любопытствую, что за чудо произросло на гнилой российской почве. Стелется по трупам, как по болотным кочкам, и ни царапинки на ней. - Дьявол тебя побери, Елизар, эк тебя бросает. Она же чокнутая. Мало нам своих честных, добросовестных исполнителей? Распорядись только, за остальным я уж сам прослежу. Не впервой, слава Богу.
Благовестов огорчился:
- Стареешь, Грумчик. По одной тропе зверье на водопой ходит. Там его и стерегут охотники. Да и Алешку низко ставишь. Все твои исполнители у него в семейном альбоме на фотокарточках. А многие, полагаю, у его другана Мишки Губина на подкормке.
- Есть залетные, - обиделся Иннокентий Львович. - Вполне солидные господа. Оба камикадзе, прямо из Абхазии доставлю в почтовом вагоне. По документам оба давно расстреляны.
Благовестов еще глотнул вина:
- Чепуху ведь мелешь, стыдно слушать. Абхазы, армяне, магометане. Негра еще прихвати. Тоже там, по слухам, отчаянный народец и совершенно безмозглый. Давай действуй. Посмеши Алешку. Только потом не обижайся, когда тебя Губин враскоряку поставит. Отстал ты от жизни, коллега. Привык нашим овечкам из банков сопли в глотку вбивать. Алешка не банкир и не брокер. Он в городе себя чувствует, как рысь на лесной поляне.
Иннокентий Львович, внимая владыке, теперь уж вовсе уронил башку к коленям и не поднимал глаз, чтобы не заметил Благовестов усмешки. Но тот и по затылку угадал, о чем он думает.
- Нет, Грумчик, я не в маразме и Алешку не боюсь.
Скоро сам поймешь, что я прав, а не ты. Еще одно скажу по секрету - не хочу спешить. Оторванную тыкву на другой стебель не присадишь. Таких, как ты, Кеша, больше на свете нету, но и Алешка в единственном числе уродился. Поверь старику, не надувай щеки. Предоставь-ка лучше к завтра Таню Француженку. Погляжу, кто такая.
Грум выгнулся снизу бледный, как после плача.
- К завтра не сумею. Послезавтра приведу.
- Чаек-то остыл? Пни-ка животину, пусть кипяточку принесет...
***

Утром Француженка чувствовала себя скверно и все пыталась вспомнить, кто же мог ее сглазить. Пришла к выводу, что не иначе это был старенький инвалид в метро, которому она сдуру подала милостыню. Непонятно, что на нее накатило. Нищих в Москве с каждым днем становилось все больше, они торчали повсюду, как ромашки в поле; привычный фон новой завидной жизни горожан, и никто, кажется, а уж Таня тем более, не обращал на них внимания. Разве что какой-нибудь особенный калека, похожий на выходца с того света, заставлял прохожих брезгливо поджимать губы и сторониться, потому что многие инстинктивно чувствовали, что нищета - такая же заразная болезнь, как холера.
Бывали попрошайки совершенно экзотические, как бы сошедшие с театральной сцены, вроде того молодого темноволосого трубача в подземном переходе у Октябрьской, который, в блаженном экстазе закатив глаза, часами выдувал из своего хилого инструмента пронзительную пародию на былой государственный гимн. Или недавно влетела в вагон расхристанная цыганка с черным, кривоногим, пузатеньким то ли карапузом, то ли вороненком; и этот самый вороненок с масляными озорными глазенками начал теребить пассажиров за коленки, требуя подачки. Одного солидного гражданина с министерским портфелем в руках он таки вывел из себя, и тот отвесил ему подзатыльник, отчего вороненок, хохоча и ухая, прокатился по всему проходу, пока не ухватился коготками за поручень. Мама-цыганка тут же добавила ему науки и на остановке вышвырнула дитятку из вагона.
Старичок, которому Таня подала милостыню, был без одной ноги, на костылях и с ужасным двусторонним горбом впереди и сзади. Она бросила ему в шапку пятисотенную и - не убереглась! - встретилась глазами с липким взглядом, словно прикоснулась к издыхающему насекомому. Тут-то он ее и достал. Из потухающего костерка чужой жизни пахнуло на нее горьким и паленым. "Чтоб ты сдох поскорее!" - от души пожелала ему Таня, но было уже поздно.
Чтобы перебороть сглаз, надо было помолиться, и она это сделала. "Милостивый Боже, - попросила смиренно, - отпусти вины, вольные и невольные, пощади и пожалей рабу твою Танечку, защити от страшного мира, который гнет и ломает твою зеленую, цветущую веточку!"
Пока прибиралась в квартире и чистила перышки, горбатый злодей, напустивший на нее морок, постепенно отодвинулся в эзотерическую даль. Вскоре приехала массажистка Груня, дебелая бабища из Центра здоровья на Варшавке. После сеанса Француженка угостила гостью супом из куриного пакета и котлетами собственного приготовления. Подала ей белого вина, а сама ограничилась чашечкой крепкого бразильского кофе да двумя печенинками.
Массажистка Груня, даром что кудесница, была придурковатой и всегда рассказывала одну и ту же историю про мужика, который собирался на ней жениться, а когда добился своего удовольствия, то надругался и бросил на произвол судьбы чуть ли не беременную.
Правда, от рассказа к рассказу мужик каким-то чудесным образом видоизменялся. В первый раз это был "вонючий хорек", который даже удовлетворить ее толком не сумел и лишь насажал синяков на все тело; а уже сегодня, после серии волшебных превращений, открылся воображению страдающей женщины этаким одиноким странствующим рьщарем, с которым ее разлучили злые люди.
- Я уж не сразу, только потом догадалась, - призналась массажистка, раскрасневшись от горячего супа и белого вина. - Соседка его сманила со второго этажа, дворничиха наша, рожа неумытая. Это такая прощелыга! Какой мужик покрасивше забредет в подъезд, она его к себе и тащит. Выскочит из дверей, цап за руку - и волокет на кухню. А там у ней склянка с приворотом.
Мужчина-то подумает, водка, обрадуется, глотнет стакашку - и без всякого ума. А уж мой-то тем более. Доверчивый, как телок. Ему токо поднеси, на стенку полезет трахаться. Как думаешь, Танечка, он ко мне вернется? - Куда ему деться? Кто ты и кто она. Подумаешь - дворничиха. - Не скажи... Эти стервы всякие приемчики знают.
Нам с тобой такое в голову не придет, что они с мужчинами вытворяют. Заперев дверь за перевозбудившейся от любовных наущений массажисткой, Таня снова легла в постель. Взяла в руки книжку, но не читалось и не думалось ни о чем. Она не любила такое настроение, когда кажется, что отпущенный для земных дурачеств срок вот-вот оборвется. Потянулась за зеркалом и стала себя разглядывать. Никто не дал бы ей двадцати шести лет, но... От грустных размышлений ее оторвал телефонный звонок.
В трубке загудел вкрадчивый голос, принадлежавший пожилому человеку: - Вы меня не знаете, Таня, но нам необходимо повидаться по очень интересному для вас делу. - Кто вы?
- Мое имя вам ничего не скажет.
- Кто вам дал телефон?
- Разве это так важно?
- Если вы просто пожилой шалунишка, - сказала Таня, - то советую поскорее забыть этот номера - Извини, Танюша, - добродушно отозвался незнакомец. - С тобой хочет поговорить Елизар Суренович.
Про такого, надеюсь, слышала?
- Вы сами кто?
- Моя фамилия Грум; Я его сотрудник.
- Вас зовут Иннокентий Львович?
- Польщен, дорогая Француженка, очень польщен.
- Куда я должна приехать?
- Завтра, в шестнадцать ноль-ноль... - И Иннокентий Львович продиктовал адрес, который она запомнила.
***

Елизар Суренович приказал Маше одеться и сидеть в чулане, пока сам ее не позовет. - Если появишься раньше времени, тут тебе и крышка, - предупредил он. Маша хмуро поинтересовалась, почему она не может сидеть в чулане голая, но он так на нее глянул, что паче обыкновения она молчком улизнула и затаилась.
Ровно в четыре часа ординарец Петруша, свирепый и немногословный осетин, ввел в гостиную высокую красивую девушку, наряженную в строгий, английского покроя, светлый шерстяной костюм. Лицо, платье и приветливая улыбка в ней были настолько соразмерны, что Благовестов ощутил давно забытое волнение.
- Вон ты, значит, какая! - молвил он, сделав Петруше знак удалиться. - Про тебя легенды складывают, детишек тобой пугают, а ты совсем еще девчонка. Что ж, садись вон в то кресло, там тебе будет удобно. Давно хотел с тобой познакомиться. Как прикажешь себя величать?
Таня послушно уселась, скромно сдвинула колени, на лице сохраняла удивленно-радостное выражение сироты, узревшей живого Деда-Мороза. - Как хотите называите, Елизар Суренович. Всегда ваша покорная рабыня. - Ишь ты! Чем угощать тебя, рабыня? Винца моего откушаешь? Оно слабенькое, но сладкое. - Как угодно, Елизар Суренович.
Кряхтя, Благовестов дотянулся и наполнил два бокала "Хванчкарой". - Ну, как говорится, за доброе знакомство!
Таня вино пригубила, Благовестов осушил бокал целиком. Гостья очень ему приглянулась. Он такой ее и представлял: невинная, очаровательная, стерильная смерть в упаковке секс-бомбы. Ему захотелось дотронуться до нее, проверить, не тряхнет ли током.
- Не поведаешь ли немного о себе, милое дитя?
Кто родители? Откуда родом? Как дошла до жизни такой? Не стоишь ли на учете у психиатра? Нам ведь с тобой, возможно, интересное дельце предстоит сварганить. - Елизар Суренович, кажется, вас не правильно информировали. Никакими такими дельцами я больше не занимаюсь. Напротив, третий год грех замаливаю. Новую жизнь начала. Хочу замуж выйти да детей рожать.
Извините, если разочаровала.
С той минуты, как Петруша ее привел, Благовестов испытывал приятное возбуждение, и теперь ему было крайне любопытно, сколько времени она сумеет изображать наивную идиотку. Игра, которая между ними сразу затеялась, одинаково развлекала обоих.
- Раньше бы нам перевидеться, - искренне заметил он. - До этой злополучной аварии. - И что тогда?
- Сама знаешь - что... Вот давай прикинем. Ты в Москве примерно лет десять, так? За последние два года на тебе четыре трупика. Это только те, которые в нашей картотеке. Да какие трупики! Один Ваня Сидорук чего стоит. Ему же укороту не было, все Подмосковье курировал. Нет, размах у тебя нешуточный, и при этом ни одного прокола. Как тебе это удается?
В одиночку ведь промышляешь, если честно говорить. - Не понимаю, о чем вы? - Ее глаза восхитительно округлились. - О каком Ване Сидоруке? Который в фильме "Неуловимые мстители" играет? - Талант, вижу, незаурядный талант, но ведь этого мало. Как же так, без прикрытия, без связей... Просто уму непостижимо. Ты мне знаешь кого напоминаешь? Покойного Гришу-снайпера. Уж как я его любил, никого, наверное, так не полюблю. Его тоже ангелы небесные долго охраняли. Беззаветный, радостный был стрелок. Как бы рожденный для вечных попаданий. Но где он теперь? Давай-ка, детка, выпьем за его святую, неприкаянную душу.
Расчувствовавшись, Елизар Суренович сделал два крупных глотка прямо из горлышка темной нарядной бутылки. Таня сказала: - Вы чего от меня хотите, Елизар Суренович?
- Боже мой, вот она, старость. Уже тебе и скучно просто так посидеть со мной, посудачить. Прежде-то, бывало, женщины так и льнули, так и ловили каждое словцо. Но не такие, как ты, нет, не такие. Помельче, конечно. Хотя были две-три... Эх, да что теперь... Но поработать хоть на меня поработаешь? Не побрезгуешь?
Неожиданно метнул на нее темный, яростный, обволакивающий взгляд, тот самый, от которого самые строптивые подельщики мгновенно приходили в себя и задумывались о мимолетности текущей жизни. Таня даже не поморщилась. Улыбнулась преданной улыбкой дочери, у которой отец заблажил с похмелья.
- Елизар Суренович, вы великий человек, я это знаю и хочу сказать вам правду. У меня нет ни отца ни матери, я от них отреклась. У меня нет прошлого и нет будущего. И настоящее призрачно, как мечты гимназистки. Может быть, я исчадие ада, а может быть, и нет.
Но как бы то ни было, со мной вам придется забыть о своем величии. Вам меня ни напугать, ни подчинить не удастся в том смысле, как вы привыкли с другими. Забудьте об этом. Вы можете меня только убить. Мы оба знаем, как это несложно. Так и убейте сразу, не обижусь. Или говорите по существу. Я же не девочка по вызову.
Ее неожиданную отповедь, при которой она все же ухитрилась сохранить любезную доверчивую мину, Елизар Суренович принял со вниманием и беззлобно. Ему не было жалко потерянного времени. -Он уж и не помнил, чтобы кто-то разговаривал с ним в таком тоне. Да и случалось ли это вообще? Она была права: прихлопнуть ее нетрудно. Все равно что жужжащей мухе оторвать головку. Но ему вдруг захотелось, чтобы она жила вечно, такая, какая есть, какая сидит перед ним: в строгом английском костюме, с пухлыми губками, с тайным ядом во взоре. Чтобы охладить запылавшее нутро, он запрокинул голову и допил вино до дна.
- Когда-нибудь, - сказал, он мечтательно, - милое дитя, в этой же комнате, на этом ковре ты станешь на колени и со слезами счастья на глазах, с моего позволения займешься французской любовью. Это будет переломный момент в наших отношениях. Потом мы подружимся и, возможно, я тебя удочерю.
- Если хотите, - насмешливо отозвалась Таня, - могу сделать это прямо сейчас. Удовольствие недорогое. Елизар Суренович хлопнул в ладоши, и в мгновение ока на пороге возникла Маша Копейщикова, больше, чем обычно, взлохмаченная, в своей законной фетровой шляпе, но туго обернутая вокруг бедер вафельным полотенцем.
- Водки, - распорядился Благовестов, - и чего-нибудь закусить. Живо! Таня Француженка завистливо поглядела ей вслед:
- Какая симпатичная обезьянка.
- Хочешь - подарю?
- Нет уж, спасибо.
Водки выпила не чинясь, полную рюмку. Расстегнула верхние пуговки у костюма. Теперь лицо у нее было сосредоточенным. - Итак, слушаю вас, дорогой Елизар Суренович.
- Алешку Михайлова знаешь?
- Креста? Нет, лично не встречалась, но, конечно, наслышана. - Справишься с ним?
Таня непроницаемо молчала.
- Ты что - оглохла?
- Это трудное дело.
- Я спрашиваю - да или нет?
- Все зависит от цены. И времени понадобится не меньше месяца. - Но справишься?
- Почему бы и нет? У него одна голова.
Благовестов понюхал рюмку, скривился.
- Когда будешь в моих годах, переходи на сухое.
- Хорошо, я запомню.
"Век бы ее не отпускал отсюда", - подумал Елизар Суренович. Вслух сказал: - Какие могут быть проблемы?
- Возможно, кто-то из его людей знает меня в лицо. У него большая кодла. - Да, большая, - согласился Благовестов. - Вот мы ее немного и подсократим. - Пятьдесят тысяч зеленых и, если понадобится, документы. - Где надеешься отсидеться?
- В Европе, где же еще? Но паспорт нужен чистый.
- Хорошо, детали обсудишь с Грумом. Когда будешь готова, дашь знать. Но без особого сигнала - нини! Поняла? - У меня правило - половина бабок вперед.
- Бедная, отчаянная девочка, - жалостливо усмехнулся Благовестов. - Да я тебе хоть всю сумму выдам авансом, мне-то что. Это твои трудности. Она прекрасно поняла намек. Что-то в ней дрогнуло, нервным движением она открыла сумочку. Благовестов невольно глубже угнездился в кресле. Если бы ему был ведом страх, то сейчас как раз он бы испугался и даже подумал: не промахнулся ли Петруша, хорошо ли ее обшмонал? Но достала она всего-навсего пачку ментоловых сигарет.
- Вот и Гриша точно такой был, - сказал Благовестов, - то ничего-ничего, а то вдруг как тявкнет. Иной раз приходилось строгие меры принимать. - Я не тявкаю, - улыбнулась Таня прежней детской улыбкой. - Я молчаливая. - Да это я так, к слову... - Благовестов нажал какую-то кнопку, и в комнату заглянул бритоголовый Петруша. У него была особенность, которая сразу бросалась в глаза: головной мозг у него помещался в гениталиях. Когда он взглянул на Таню, то забавно, по-бычьи шмыгнул ноздрей.
- Что скажешь, Танечка, а? - почмокал губами Благовестов. - Хорош жеребец? Чистопородный, прямо из стойла. Хочется все же тебя одарить для знакомства. Не взяла Машу, бери этого. Пригодится в хозяйстве. Таня на безответного Петрушу не оглянулась.
- Спасибо, Елизар Суренович! Ваша щедрость поражает воображение. Но у меня свой такой уже есть. Зачем мне два? - Наше дело предложить. Деньги получишь у Грума... Петруша, проводи гостью. Да гляди у меня, рукам воли не давай. Петруша недовольно засопел. Благовестов прикрыл глаза как бы в изнеможении. Озорно на прощание сверкнул его черный зрак. Таня сигаретку не успела зажечь, как уже оказалась на улице. Петруша поймал такси. Из машины, уже на ходу, она послала ему воздушный поцелуй.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)