Скачать и читать бесплатно Юрий Волошин-Гладиатор
Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава 2

Происшествие на вокзале поставило серьезную проблему не только перед Иваном, но и перед Крестным. О его просьбе к Ивану - о задании по ликвидации Кроносова было известно только двоим: ему, Крестному, и самому Ивану. Если Иван сочтет, что "охота на него сразу после завершения задания не простое совпадение, а попытка убрать исполнителя, то их отношения, до того "доверительно-родственные", грозят обостриться до последнего предела. Крестный знал, что Иван не любит, когда кто-либо пытается распоряжаться его жизнью. Если Иван Марьев идет навстречу смерти - это только его выбор, только его желание. Человек, который его подставил, может считать себя покойником. Конечно, Крестный мог уйти в глухую оборону и ждать, когда Иван опомнится, когда пройдет его обида и он начнет рассуждать спокойно. Людей у Крестного хватало, чтобы соорудить себе охрану не хуже, чем у Кроносова. Крестный горько усмехнулся. Во всех московских газетах сегодня красовались некрологи с сообщением о "скоропостижной смерти от сердечного приступа председателя совета директоров "Интегралбанка" Сергея Владимировича Кроносова", выражались сожаления, соболезнования и прочая мура. Газетные писаки изощрялись друг перед другом кто во что горазд. Доказательств ни у кого не было и быть не могло, но предположения об убийстве строил каждый второй, благо мотив был налицо - миллиардный кредит все еще отягощал счета "Интегралбанка". Хотя сообразительные чиновники из министерства финансов уже воспользовались поводом и подготовили к очередному заседанию правительства проект решения об отзыве кредита в связи с дестабилизацией ситуации в руководстве банка. Кое-что о целях, на которые должны были пойти эти миллиарды, зажатые Кроносовым, Крестному было известно. Взяв в руки какую-нибудь из газетенок, упражнявшуюся в красноречии, он иной раз вздрагивал от точности попадания. И тогда проблема собственной безопасности начинала беспокоить его еще сильнее. Он опять вспоминал необъяснимое происшествие с Иваном и еще больше расстраивался.
Сам Крестный считал стрельбу на вокзале чистой случайностью, никак не связанной с ликвидацией Кроносова. Он предпочитал считать именно так, потому что просто не хотел, не мог допустить иной возможности. О том, что заказ идет через него, знали только сами заказчики, а их Крестный никогда не считал серьезной силой в своей игре: слишком несамостоятельны и слабовольны. Они имели деньги, имели возможность их иметь, но для таких дел им нужен был он, Крестный. Он это прекрасно понимал и, завершив "обязательную программу", позволял себе "вольные упражнения", тасуя интересы людей, с которыми он сталкивался, наподобие колоды карт - так, как хотелось ему. В любой ситуации он имел пару тузов в руках.
Крестному нужен был Иван. Иван для него был не просто последним козырем. И даже не главным козырем. Скорее, неким неожиданным и неотразимым аргументом, всегда разрешающим ситуацию в его пользу... Иван никогда не бывал тривиален в своих действиях, за исключением тех случаев, когда от него уже ждали оригинального решения и готовились к этому. Тогда Иван принимал самое банальное из решений, и это становилось громом среди ясного неба для всех его противников... Иван был не ферзем, а пешкой, но пешкой, дошедшей до восьмой горизонтали и готовой в любую секунду заменить собой ферзя. Или любую другую фигуру. В этом и состояла его главная ценность - быть никем, но обладать способностью стать кем угодно. Это лучше, чем быть ферзем... Сама по себе попытка убрать Ивана не явилась неожиданностью. Такие попытки предпринимались и раньше. Понятно, они всегда заканчивались неудачей. Однако сам факт покушения каждый раз ставил Крестного в тупик - кому и откуда удавалось выяснить, что Иван находится в Москве? Но если имелась связь между покушением на Ивана и смертью Кроносова, то все выходило вообще из рук вон плохо. Поскольку это могло означать только одно: кто-то начал самостоятельную игру на том уровне, откуда Крестный получал заказы. Игру, правил которой Крестный еще не знал. И это очень сильно его беспокоило - до нервного тика в левой брови. Вчера, когда Иван позвонил среди ночи и по телефону открытым текстом начал выяснять, проверял ли Крестный свой личный состав и явился ли на вечернюю проверку лысый ублюдок, которого он, Крестный, отправил сторожить Павелецкий вокзал, Крестный быстро уловил, что с Иваном не все в порядке. - Ваня, как ты, сынок? - спросил он, очень надеясь, что Иван поймет, о чем его спрашивают.
Иван понял и ответил так, чтобы Крестный в свою очередь тоже кое-что понял: - Кайф ловлю... И опять понес какую-то пургу про лысого ублюдка, расшвырявшего свои мозги по мраморному полу вокзала. Крестному стало ясно: Кроносова Иван убрал. Но, видимо, сам он при этом чудом избежал смерти. Впрочем, такие чудеса с ним уже бывали, и не раз. Но еще ни разу не бывало такого, чтобы Иван заподозрил Крестного в намерении его убрать...

***

Позвонив Крестному, Иван немного успокоился. Ощущение опасности переместилось из правого полушария в левое, потеряло конкретность, просто слилось с прочими привычными условиями его существования, став такой же абстракцией, какой был для него, например, Уголовный кодекс, о существовании УК он, конечно, знал, но еще ни разу не испытал реального столкновения с ним. Он, собственно, звонил Крестному затем, чтобы проверить реакцию того на сообщение о стрельбе на вокзале. Нет, он не верил, что Крестный имеет отношение к происшествию на Павелецком. И, поговорив с ним по телефону, только лишний раз убедился в этом. Конечно, до конца он Крестному не доверял. Он и самому себе иной раз не доверял, прислушивался порой к своим мыслям, как когда-то - к шорохам ветреной чеченской ночи, готовым обернуться и выстрелом, и удавкой, и залпом огнемета.
Иван слишком хорошо знал цену того состояния обманчивой эйфории, того сладкого забытья, в которое впадает мозг, утомленный многочасовым напряжением. Однажды была с ним минута слабости, когда он, послав всю эту войну к чертям собачьим, на секунду, как ему тогда показалось, привалился спиной к скале и прикрыл глаза, сразу же погрузившись, как в какой-то колышущийся туман, в бездну забвения... Минута слабости превратилась в годы и годы терпения. Единственным смыслом его существования на долгое время стало вытерпеть боль и выжить. Выжить, убивая других. Это было условием задачи, которую поставила перед ним сама судьба. Убивая, но не превращаясь в убийцу, каждый его соперник всегда имел точно столько же шансов, сколько и он, победить, а значит, убить Ивана. Иван был бойцом, гладиатором, а не убийцей.
Он тогда очнулся от боли в запястьях, скрученных колючей проволокой, и от бьющей в нос сладковатой трупной вони. Иван лежал, уткнувшись лицом в собачий, как ему показалось, труп, на земляном полу какого-то подвала. Застонав, он привлек внимание черного, словно углекоп, чеченца, покуривавшего, сидя у стены. Увидев, что Иван очнулся, чеченец встал, за шиворот приподнял его с земли и заглянул в глаза. - Ты жив, русский собака? Ты пожалеешь, что ты жив... Сильно дернув Ивана за воротник, он посадил непослушное Иваново тело у
своих ног.
- Ты хорошо нюхал это? Это пахнет твой жизнь! - Чеченец нагнул его голову... Иван увидел то, что он принимал за труп собаки, а на самом деле было куском человеческого мяса. Разодранная грудная клетка белела уже обнажившимися от сгнившего мяса ребрами. Если бы не обрубок шеи и не остатки руки, оторванной по локоть, невозможно было бы признать в этих гниющих останках тело человека. Он разглядел даже червей, в изобилии копошившихся под обломками ребер. Чеченец пнул груду мяса ногой. В ноздри Ивану ударил тошнотворный запах гнили, его замутило. - Открой глаза, русский билять! - заорал чеченец. - Ты будешь есть этот падаль! Этот русский падаль! И ты сам будешь падаль! Падаль! Падаль! С каждым словом чеченец бил Ивана лицом о человеческий остов, разбивая в кровь его губы, нос и брови. Иван успел заметить, как струйка крови с его лица потекла вниз, окрасила кости, закапала с них на белых червей, превращая их в красные копошащиеся обрубки. Потом он потерял сознание... ...Иван мотнул головой - копошащиеся перед глазами красные от крови черви исчезли.
Он не позволял себе вспоминать Чечню: она ампутировала ему душу аккуратнее, чище, увереннее, чем скальпель хирурга-профессионала самой высокой квалификации... Чечня была тем "хирургом", который "избавлял" от души напрочь, - оставалось только ровное, гладкое место с таким же пушком волос, какой покрывал все остальное тело. Как будто ее никогда и не было. "Хирург милостью Божьей", - пришло вдруг ему в голову. Но он нисколько не смутился внутренней противоречивостью этой фразы и всего хода своих мыслей. Божий дар - душа - не казался ему милостью. Источник страданий, боли, ужаса, ненависти к самому себе и ко всему миру - вот что такое была душа. Милостью было избавление от души. Душу Иван принес в жертву Великой Смерти. Это, собственно, и помогло ему выжить. И только это. Ладно, хватит воспоминаний...
Раз Крестный здесь ни при чем, тогда кто заказчик? Кому понадобилась моя жизнь? *** ...Цену своей жизни Иван уяснил хорошо. Она равнялась той сумме, на которую заключалось пари между стариком чеченцем, его бородатым сыном и их гостем, для которого и устраивалось представление: бой между двумя дикими животными - двумя российскими солдатами. Труднее всего было решиться убить своего. Своего соплеменника, своего бойца, своего друга.
Убивать людей Иван умел. Правда, его научили убивать врагов. В лагере спецподготовки учили хорошо. Там он стал профессионалом, убивал уверенно и надежно, гарантированно - даже не требовалось контрольных выстрелов. Его первый же выстрел был и контрольным, смертельным. Иван проявил себя очень талантливым курсантом, при сдаче спецнормативов всегда показывал просто фантастические результаты, за что был любим начальством и часто получал поощрения и благодарности.
Когда он закончил спецподготовку в лагере и уже мотался со своей небольшой боевой группой, попавшей в окружение в чеченских горах, ежедневно вступая в мелкие стычки и короткие бои с чеченцами, Иван продолжал сражаться с противником, убивать врагов своей страны. Он оставался солдатом России, участвовал в ее войне - в силу обстоятельств сам себе и командир, и начальник штаба, и заместитель по воспитательной работе. Убивать врагов на войне всегда было вполне человеческим занятием. Как-то его группа попала в безвыходное положение в горах, у подножия вершины Тебулосмта, почти на границе с Грузией. Запертая в узком горном ущелье, по которому с легким шуршанием несся небольшой ручеек (ниже по течению он превращался в солидный приток Терека), группа Ивана находилась в относительной безопасности: вход в ущелье был узок настолько, что его мог надежно оборонять один человек с автоматом, а выхода из ущелья и вовсе не имелось - тупик... Высокие отвесные скалы создавали на дне ущелья "мертвую" для обстрела зону и не давали возможности даже местным чеченцам, знавшим каждую тропу, пробраться поверху, чтобы "посыпаться" на головы бойцам Ивана. Вода в ущелье была, но еды взять было негде - кругом один голый камень. Сухарей и консервов у бойцов оставалось дней на пять, поголодать без ущерба для боеспособности можно еще суток двое-трое. Но потом все равно нужно было либо сдаваться, либо вырываться из ущелья на оперативный простор. Однако вывести группу из ущелья представлялось столь же трудным, как и чеченцам войти в него, поскольку единственный автоматчик мог запереть ущелье и с другой стороны. Чеченцы могли как угодно долго блокировать Ивана с его людьми - хоть до тех пор, пока те не помрут с голода или не съедят друг друга.
Три дня сидел Иван со своими бойцами в каменном мешке. Он уже бесился от безвыходности положения. Они предприняли несколько попыток вырваться, но лишь потеряли троих, а чеченцев даже не увидели, не то чтобы убить хотя бы одного... Продолжать попытки прорыва было равносильно самоубийству. Сдаться Иван тоже не мог. Вся его натура протестовала как против самого слова, так и против смысла, в нем заложенного. Иван просто не умел сдаваться. Ему казалось - легче умереть. Правда, в то время он еще не понимал, что такое смерть. Хотя убивал людей не раз и не два. Смерть оставалась для него загадкой, которую он сам себе загадывал не раз, отнимая жизнь у врага...
До той поры ответ давала сама жизнь, предоставляя возможность убивать врагов ныне и впрямь, чтобы когда-нибудь перебить их всех и, наконец, победить... Но такой ответ уже не удовлетворял Ивана. Все чаще и чаще его посещали сомнения, что когда-нибудь все это кончится: выстрелы, взрывы, удары ножа, кровь, куски человеческого мяса, обгорелые трупы, постоянная настороженность и готовность нанести ответный удар - готовность убить врага, убить даже прежде, чем он сумеет ударить сам, еще только угадав в нем врага, почуяв звериным чутьем. Чеченская война выработала у Ивана такое чутье - способность распознавать врага по внешним признакам, а не по его действиям... Если будешь дожидаться, пока враг откровенно проявит свое намерение тебя убить, долго в Чечне не протянешь... Инстинкт самосохранения в его чеченском варианте заключался в умении выстрелить прежде, чем выстрелит противник, фактически - прежде, чем ты мог определить, является ли он твоим противником на самом деле... Стреляешь по движущейся цели, еще не видя, что именно движется...
Только так и остаешься в живых. Сколько глупых соек и молчаливых ворон Иван перебил, стреляя на шорох в кустах, на шевеление веток, на птичий крик, потому что реагировал прежде, чем успевал понять, что это всего лишь кричит птица. Иван вновь схватился за голову. Он чувствовал свою вину в том, что его отряд оказался в ловушке. Хотя кто же мог предположить, что это ущелье, с виду точно такое же, как и сотни других, которые им уже пришлось пройти, окажется глухим? Не надо было так долго убегать! Иван со злостью ударил себя по колену. Теперь и он, и его ребята вынуждены сдохнуть среди этих каменных стен: или от голода, или под пулями чеченцев - все равно верная смерть... Еще когда они только сворачивали в эту ловушку, Иван пожалел о том, что они сюда лезут. Какой-то безнадежностью повеяло от узкой щели между скал. Но Иван шел последним, поддерживая постоянный огневой контакт со стрелками Максуда, и ничего уже поделать не мог, хотя и понял, что ошибся. Все его ребята были уже внутри. Сейчас они молчали, никто не сказал ему ни слова. Хотя многие из них, конечно, понимали, что спрятаться в этом ущелье было не лучшим его решением. Но они все были российскими солдатами, а Россию здесь представлял их командир - Иван. От ее имени он командовал, она дала ему право распоряжаться их жизнями. Он нес ответственность перед ней за судьбу отряда... На войне проблема правильного или не правильного боевого решения командира существует только для самого командира, но не для солдат. Иначе просто не может быть. Это закон - такой же незыблемый, как законы природы... Каждый боец отряда был пальцем на руке командира. Пальцы сжимались в кулак, когда он принимал решение ударить, и вцеплялись мертвой хваткой в чужое горло, когда командир считал, что нужно задушить врага. И если кулак со всего маха врезался в камень или протянутая к горлу рука оказывалась вдруг в пламени костра, пальцы корчились от боли и молчали, ведь они не могли покинуть руку...
Но Иван не мог не предъявлять счета самому себе. "Что делать?" - в сотый раз за эти три дня спрашивал он себя и никак не мог найти ответа. - Андрей! - позвал он высокого, под два метра, парня, наполнявшего водой из ручья свою фляжку. - Выясни, на сколько выстрелов у нас патронов хватит. И скажи еще раз, чтоб без толку не стреляли. - Да не стреляет никто, - буркнул тот и пошел спрашивать у каждого из оставшихся в отряде людей, кто сколько выстрелов еще сможет сделать. Минут через десять он вернулся. - Командир, патронов до хрена, хватит - роту положить... - он запнулся. - Ребята говорят: выходить надо отсюда. Консервов пять банок всего осталось. Сдохнем...
- Выходили уже. Да пришлось вернуться... - Через неделю они нас голыми руками возьмут. - Андрей, - Иван положил руку ему на шею, ткнулся лбом в его лоб, - мы не сможем выйти отсюда...
- Не психуй, Ваня, мы еще живы, мы еще можем стрелять... - Нам пиздец, Андрюша! И они, те, что там, за входом в ущелье, это знают. Нам не выйти отсюда. - Иван перешел на громкий шепот. - Сдаться я не смогу. Убей меня, Андрей, а вы сдавайтесь. Хоть вы останетесь в живых. Скажете, пристрелили меня, потому что не хотел сдаваться. Эти ублюдки вам поверят... - Тише ты! Несешь хуй знает что. Ребята не должны этого слышать. Я тебя знаю давно. И понимаю, о чем ты. А они тебя не поймут. Они не сдадутся. Просто останутся без командира. Так ты их только под пули подставишь... - Я их уже подставил.
Иван с размаху ударил кулаком по камню. - Я не знаю, что делать! Понимаешь ты это? Не знаю! - Просто заткнись. Это уже будет хорошо... Иван увидел, что от узкого входа в ущелье к ним бежал один из троих
бойцов, постоянно там дежуривших. - Что там еще? - встретил Иван бойца вопросом, невольно выдающим его раздражение. - Атака? - Вань, там это... Пришел с какой-то портянкой, этот... - Что ты мямлишь, мать твою... Говори толком. И какой я тебе Ваня! В пивной будешь меня Ваней называть. - Командир, они тебя зовут... На переговоры. Иван напрягся. Ситуация менялась. Еще пока непонятно, как, в какую сторону, но хоть как-то менялась. Это уже было лучше, чем сидеть и дальше без действий и не иметь решения. Сидеть и сходить с ума от своего бессилия. Когда ситуация меняется, всегда могут возникнуть какие-то шансы на спасение. Ведь до того шансов не было вообще никаких. - Сколько их? - Он один пришел. С этой... С белой тряпкой. - Точно один? Или мозги ебут? Чтобы напасть неожиданно? Боец пожал плечами, ответил неуверенно: - Один... - "Один, один..." - передразнил его Иван. Он встал и крикнул: - Взвод!
Бойцы его взвода, за три месяца уменьшившегося вчетверо, повскакивали на ноги - кто где был, по всему ущелью. - Черножопые хотят поговорить, - сообщил Иван всем. - Андрей со мной, остальным быть готовым к атаке. Они с Андреем зашагали к выходу из ущелья. Путь их пролегал по узкой щели, где человек порой касался плечами сразу обеих стен, а идти приходилось прямо по ледяной воде ручья. Боец с поста сначала семенил рядом, потом вынужден был пристроиться сзади и на ходу выкрикивал Ивану то, что не успел сразу сказать:
- Командир, он говорил, что нам надо сдаваться. Но мы ему сказали: "Заткнись, сука!" - Заткнись и ты. Он сам скажет все, что ему надо. Последний поворот каменного коридора - и Иван увидел толстый зад Кузьмича, припавшего к каменным глыбам с автоматом наизготовку. Кузьмич был самым опытным из всего отряда и самым старшим по возрасту. Он пристал к группе Ивана месяца три назад, назвался "матросом Черноморского флота, ведущим сухопутные бои в глубоком тылу врага с превосходящими силами противника". Кто он на самом деле, Иван выяснять не стал, не считая себя представителем ни военной, ни гражданской прокуратуры. Но в отряд к себе взял, почувствовав почему-то доверие к этому усатому украинцу, полному и крепкому, как бочонок. Иван уже научился чувствовать людей интуитивно, не слушая, что они говорят, и не глядя, что делают. Он просто изначально, при одном взгляде на человека уже знал, на что тот способен. И ни разу не ошибался. Не ошибся он и с Кузьмичом: ему можно было доверить все, что угодно, - настолько он был надежен, этот сухопутный Боцман. Такая кличка прилипла к нему сразу же, хотя он утверждал, что был рядовым матросом. Но как же тогда выглядят боцманы, если не как Кузьмич? - Что там, Кузьмич? - спросил Иван. - Вон он сидит, сучонок. - Боцман посторонился, давая возможность Ивану заглянуть в прогал между крупными валунами. Впереди каменные стены раздвигались, образуя небольшую площадку в виде усыпанной камнями полянки с лужей воды посредине. Ручей устремлялся дальше и исчезал в такой же щели на другой стороне полянки, где засели чеченцы. Лужа находилась дальше от чеченской стороны и, соответственно, ближе к позиции отряда Ивана. Между Кузьмичом и чеченским постом было всего метров пятьдесят.
На небольшом камне у самой лужи сидел человек высокого, судя по длине рук и ног, роста, черноволосый, с черной бородой. Он был обнажен по пояс, и торс его выглядел настолько заросшим черной шерстью, что казалось: это не человек, а затаившееся перед броском неизвестное животное. Оружия ни в его руках, ни рядом с ним видно не было. На лице чеченца застыло сурово-высокомерное выражение, глаза неподвижно смотрели в одну точку - на камень у ручья, словно его, кроме этого камня, не интересовало ничто на свете. Белое вафельное полотенце, которым он размахивал над головой, когда шел от чеченской позиции, теперь лежало у него на волосатых плечах. Чеченец был спокоен и сосредоточен. Иван нервно пожевал нижнюю губу. - Чего он хочет, сука? - спросил Иван не столько Андрея с Кузьмичом, сколько самого себя. - Чтоб я к нему вышел? Я выйду. Один хрен, хуже не будет.
Как был, с пистолетом в руке и автоматом на шее, Иван вышел из-за служившей ему укрытием скалы, но тут же вернулся обратно. - Чего, Ваня? - спросил Кузьмич, вскидывая автомат. - Пальнуть? - Стой, Кузьмич! - Иван положил ему руку на плечо. - Не дергайся. На него посмотри... Мне тоже голышом надо идти. Чеченец у воды даже не шелохнулся, когда Иван сначала вышел из-за скалы, а затем спрятался опять. Он все так же сидел, не сводя взгляда с камня у ручья. Ивану лишь показалось, что он слегка усмехнулся. - Смеешься? - оскалился Иван. - Смейся, козел черножопый... Он невнятно бормотал ругательства, стаскивая с себя автомат и изодранную в клочья форменную куртку, сваливая в кучу за камнями планшет с замусоленной картой, связку автоматных рожков, фляжку. Иван остался, как чеченец, в брюках и сапогах, без оружия. Он вышел из-за укрытия и выпрямился во весь рост. Ни одного выстрела с чеченской стороны не последовало... - Смейся, смейся-смейся... - продолжал бормотать Иван, шагая к сидящему на камне чеченцу.
Не дойдя до камня трех шагов, он остановился, вглядываясь в невозмутимое лицо. Чеченец сделал первое за все это время движение - повернул голову в сторону Ивана и смотрел теперь на него с тем же спокойствием, той же отрешенностью, с какой только что смотрел на неживой камень. Иван стоял молча, не зная, что делать дальше. - Сядь, - сказал чеченец. - Что стоишь? Иван сел на камень напротив чеченца и оперся руками о свои колени. Они некоторое время смотрели друг другу в глаза. Иван, как ни старался, не мог проникнуть в душу этого человека, прочитать его мысли. - Я вэликий воин. Я с дэтства убиваю врагов. Я убил восэмдэсят русских. Троих я убил голыми руками. - Чеченец показал Ивану свои руки, как нечто особенное.
Иван в ответ лишь хмыкнул чуть слышно. Он никогда не считал, скольких убил голыми руками. Наверное, столько же, сколько этот черножопый хвастун убил всего, а может, и побольше. Но Иван молчал, не понимая пока, к чему клонит чеченец.
- Я мог бы убить вас всэх. Но вы - здоровые и сильные мужчины. Вы можэте много работать, если захотите остаться в живых. За вас дадут много дэнэг. Мнэ жалко портить товар.
Иван упорно молчал, не доверяя ни единому слову. - Я нэ знаю, что дэлать с тобой и твоими людьми, - сказал наконец чеченец и своими словами немало удивил Ивана. В суть этой фразы Иван поверил. Он-то думал, что это его отряд находится в безвыходном положении. Так оно, конечно, и было, но, оказалось, само их заточение в каменном мешке составляло проблему и для чеченцев. - Я нэ могу вас убить. Я нэ могу вас отпустить. Что мнэ дэлать, э-э? Иван опять промолчал - ждал, что будет дальше. Что-то будет, он чувствовал. Не мог чеченец прийти просто так, потрепаться. Он что-то придумал.
- Ты нэ можешь уйти, - продолжал чеченец. - Ты попал в капкан. Сдавайся. Я нэ убиваю тэх, кто сдался. - Я не могу сдаться, - покачал головой Иван, - не умею. Мы не сдадимся. Не можем уйти, говоришь? Ну что ж... Нам и там неплохо. Иван кивнул на ущелье, в котором была заперта его группа. - Мы пока там посидим. Патронов у нас навалом. Воды тоже хватит. - Иван поднял камушек, швырнул в ручей. Чеченец опять еле заметно усмехнулся. - Мой народ нэ воюет с сусликами. Воины нэ сидят в норе. Воины выходят на бой.
Иван тоже улыбнулся - зло, вызывающе. - Сами вы суслики. И в норе сами сидите. Хуже сусликов - шакалы. Взять нас не можете. Боитесь. - Мой народ нэ боится воинов. Я умэю драться. Я нэ умэю ловить трусливых мышей. Выходи из своей норы. Я буду драться с тобой. Эсли умрешь ты - твои люди сдадутся. Эсли умру я - мои люди уйдут. Думай, кто ты - суслик или воин?
Чеченец встал.
- Чэрэз дэсять минут, - сказал он. Иван тоже встал. - Я буду с тобой драться, - ответил он. - Но ты же обманешь. Я не верю тебе. - Нэ вэрь сэбэ. Эсли я обману - ты эбал мою мать. Я слово давал. Ты слово давал. Что эще, э-э? - Хорошо, - кивнул Иван. - Через десять минут. "Суслик, говоришь? - думал Иван, идя к своим. - Посмотрим, какой ты воин, азиат хвастливый. Может быть, и не обманет. Ребятам-то все равно хуже не будет, даже если он убьет меня. Их положение не изменится. Но этого быть не может - я убью его".
Для Ивана принятие предложения чеченца было лучшим выходом из ситуации. Оно освобождало его от необходимости решать проблему выхода из ущелья: "...По крайней мере, на какое-то время. Если чеченец меня убьет, решать, что делать дальше, будет уже кто-то другой. Скорее всего - Андрей. Если победа будет за мной, тогда посмотрим... Может быть, и не обманет азиат, уйдут его люди. Хотя - коварные они, суки..." - Ну что, командир? - спросил Кузьмич, едва Иван оказался в укрытии и сел, привалившись спиной к скале. - Сусликами нас обзывает. Я покажу ему сусликов... Андрей, что там с ребятами?
- Ждут ребята. Пострелять рвутся. - Попридержи их. Зря под пули не подводи... Я сейчас выйду, один на один, с этой черной обезьяной. Он слово дал, что нас выпустят отсюда, если я его убью.
Андрей схватил его за плечо. - Ты дурак, Ваня. Если ты его убьешь, в тебя тут же килограмм свинца всадят... А если он тебя - на хрен нам такой расклад нужен? Я тебя не пущу. - Молчи, Андрюша... Я должен идти. Понимаешь? Должен. Я себя уважать не буду, если не пойду. Жить не смогу, Андрюша... Андрей молчал, глядя на камни под ногами. Кузьмич крутился за укрытием, поглядывая то в чеченскую сторону, то на Ивана с Андреем. - Все, ребята, мне пора, - сказал Иван. - Держитесь тут... Он стиснул зубы и сделал первый шаг из-за обломка скалы в сторону чеченцев. В ту же секунду на противоположной стороне каменной площади появилась фигура чеченца.
Они сходились медленно, приглядываясь друг к другу, как два зверя, готовые вступить в схватку. Иван забыл, что за спиной чеченца остались его вооруженные до зубов головорезы, что они могли в любой момент открыть пальбу. Он не думал об этом - просто выбросил из головы. Сейчас перед ним стояла одна задача, была одна цель - убить этого мужчину-чеченца, убить на его земле... Отобрать у него право на эту землю, право на жизнь. Хотя какая тут земля? Голые камни. Да и зачем она нужна была Ивану? Он и сам не знал. Но древний инстинкт требовал - в бою выяснить, кто хозяин на этом зажатом среди скал клочке пространства. И толкал Ивана вперед, наполняя его мускулы силой, а голову - всеми вариантами атаки, какими только он владел... Для победы в рукопашной схватке важно одно - знать, каким оружием располагает противник... Ни у Ивана, ни у чеченца не было копий, мечей, крепких сеток, остро заточенных трезубцев - всего того, чем мужчины в древности убивали друг друга на полях сражений, на гладиаторских аренах, в пьяных драках или при разборках из-за женщин. Не имелось даже ножей, не говоря уже об огнестрельном оружии. Только их собственные тела, которые они должны были сделать орудиями убийства. Если у противника нет иного оружия, кроме рук и ног, главное - выяснить, как он умеет их применять. Если ты знаешь о противнике все - ты его победил. Так учили Ивана в лагере спецподготовки, и он не раз убеждался в справедливости этого утверждения... ...Иван не знал о своем враге практически ничего. Лишь то, что боец, по-видимому, опытный - раз предложил Ивану встретиться один на один. Но какими приемами он владеет, чего именно следует опасаться? И самое важное, - чего он не умеет? Где его слабое место?.. Противники остановились шагах в четырех-пяти друг от друга и посмотрели в глаза, стараясь внушить страх, победить взглядом. Иван не мог представить себе, что выражал его собственный взгляд, но не сомневался - это все, что угодно, только не страх. И еще Иван был уверен - там не отражалось даже малейшего сомнения, даже намека на то, что он, Иван, может быть побежден... Взгляд победителя, брошенный им на противника за несколько мгновений до победы. Глядя в глаза чеченцу, Иван интуитивно почувствовал, что схватка будет короткой, очень короткой. Глаза его врага были непроницаемы, темны... Чеченец сознательно тушил их блеск, не пуская взгляд Ивана вглубь, скрывая что-то от него. Иван вдруг понял, что чеченец его боится. Вряд ли он боялся Ивана осознанно, вряд ли признался бы в этом самому себе, но чувство страха в нем жило, и Иван это уловил. Страх! Великое чувство, спасающее человеку жизнь и толкающее его на гибель. Дающее человеку энергию и парализующее его волю. Страх - это спасение или смерть. И тут не угадаешь, что ждет тебя через мгновение, твой страх сам выберет тебе судьбу. Иван понял это давно, еще на спецтренировках, когда их учили преодолевать трех-четырехметровые пролеты между крышами домов. Те, кому страх мешал набрать нужную скорость перед прыжком через зияющую впереди пропасть, срывались вниз с высоты восьми-девяти этажей, не имея никакой страховки. А ты должен был прыгнуть следом, сразу, когда еще не успел затихнуть внизу вопль сорвавшегося, и забыть о своем страхе, чтобы не повторить его ошибки... Сорвавшиеся - это был "брак", неудачники, не сдавшие теста или экзамена, а у "брака" в лагере спецподготовки одна судьба - "естественная убыль", как писали в отчетах начальники. Из лагеря существовал только один путь - в профессионалы. Вот и теперь у Ивана лишь один путь, один выход - победить. И он привычным усилием воли отбросил свой страх перед смертью, забыл о нем, загнал глубоко внутрь.
У чеченца же страх был где-то совсем рядом, близко - вот-вот отразится в глазах, и потому он гасил их лихорадочный блеск, чтобы не давать Ивану преимущества в схватке. Но Иван, хоть и не разглядел этого страха, все же почувствовал его. "Если враг тебя боится, значит, он захватил с собой дубину", - этой мудрости боя их тоже учили в лагере. С "дубиной" даже трус чувствует себя героем.
Посмотрев чеченцу в глаза, Иван через мгновение уже знал, что тот вооружен. "Нож?" - промелькнуло в голове у Ивана. Да, это был нож. Иван краем глаза заметил его в правой руке чеченца, когда тот бросился на него, сделав ложный выпад влево и затем атакуя справа. Атака чеченца не отличалась большой изобретательностью. "Великий воин" надеялся, вероятно, больше на свой нож, чем на свою ловкость. Хотя в этом был смысл, и если бы Иван не приготовился к появлению ножа, он позволил бы чеченцу ударить себя кулаком в живот - сконцентрировавшись и превратив его в непробиваемую стену мускулов. Ивану требовалось только войти в контакт с противником, дальше тренированное тело само выбирало один из уже известных ему вариантов борьбы. Но чеченец выдал себя, и страх вел его к смерти, а не к победе... Под нож Иван подставлять свое тело, конечно, не стал. Противник с оружием - это уже другие правила игры. Он слегка ушел влево, пропуская руку чеченца с ножом мимо своего тела, но к нему. Затем обхватил его руку обеими своими руками снизу и резко дернул вверх, одновременно ударив чеченца головой в лицо. Кровь, хлынувшая у того из носа, залила лицо Ивана, попала в глаза, лишила возможности видеть. Нужно было сделать лишь одно движение, чтобы стереть кровь с глаз, но у Ивана не было времени на это движение. Вывихнутая рука чеченца обвисла, но он не выпустил ножа, а рванулся всем телом назад, выдирая руку из Ивановой хватки, вспарывая ему ножом мускулы предплечья и кожу на груди. Иван успел перехватить руки и, уцепившись за кисть, не выпускающую нож, дернул чеченца на себя и ударил его коленом в пах. Чеченец согнулся, подняв плечи и втянув голову, и упал на колени. Все. Следующий последний удар был за Иваном. Уже повернувшись, чтобы нанести его, Иван на долю секунды замедлил свое дыхание - в голове его вдруг возникла картина: переполненные народом трибуны, тысячи разодранных в крике ртов, тысячи рук с опущенными вниз большими пальцами... Он будто услышал оглушающий, на весь мир разносящийся единый вопль: "Убей его!" Чеченец уже почти пришел в себя, когда Иван, резко очнувшись от своего видения, носком армейского ботинка сломал ему грудную клетку. Чеченец упал навзничь, выпустив наконец нож, сослуживший ему плохую службу. Вопль "Убей его!" все еще звучал в ушах Ивана. Он сделал шаг к лежащему чеченцу, упал рядом с ним на колени и взял в руки увесистый валун размером со свою голову. - Ты слово давал, - сказал Иван. - Сейчас я убью тебя. Чеченец лежал с открытыми глазами, глядя на Ивана уже без страха, только с ненавистью.
- Там никого нэт. Я одын. Они ушли. Вчера. Я хотэл взять вас в плэн. Я нэ вэликий воин. Убэй мэня... Иван опустил валун на его голову. - А-а-а! Су-у-ки! - заорал Кузьмич, поливая свинцом скалы и скачками приближаясь к позиции чеченцев. За ним, тоже с воплем, выскочил Андрей и помчался вслед за Кузьмичом. Он не стрелял, но сорвал кольцо с гранаты и на бегу замахивался, намереваясь всадить ее прямо в чеченскую щель. С криком "Стой!" Иван еле успел подскочить к нему и, перехватив его руку, сжать кулак Андрея сверху пальцами обеих своих рук. - Ты же нас похоронишь тут. Щель сейчас завалит и сдохнем все, как в могиле... Нет там чеченцев.
Кузьмич перестал палить из автомата, выглянул из щели, которую раньше занимали чеченцы, и сказал удивленно: - Командир, тут нет никого... - Кузьмич, быстро выводи наших, пока мы с Андрюхой отдохнем на камушках, - сказал Иван и усадил Андрея на валун, где еще недавно сидел чеченец. - Извини, Андрюша, я тебе помогу ее держать. Через две минуты остальные восемь человек Ивановой группы уже перебежали каменную площадку и скрылись в щели, ведущей к выходу из ущелья. За ними двинулись и Иван с Андреем, в три руки неся одну гранату. Когда они вышли из ущелья, Иван отпустил руку Андрея и скомандовал: - Бросай! Грохнул взрыв, скалы дрогнули, глыбы чуть сдвинулись, и вход в ущелье перестал существовать. Ручей, отрезанный от своих истоков, убежал вниз, оставив в своем русле только мокрые камни... Через пять минут около ущелья не было ни души - группа Ивана быстро уходила подальше от этого места. Ведь никто не знал - надолго ли ушли чеченцы, оставив часового сторожить попавших в ловушку русских? Тишина и покой на какое-то время завладели пространством, даже звенящий ручей укатился вниз по склону горы. Только за стеной скал - на месте поединка Ивана с чеченцем - обстановка все время менялась: поток прибывающей с гор воды, не находя привычного выхода, останавливался перед каменной преградой, вода непрерывно заполняла ущелье, постепенно покрывая каменное дно, труп убитого Иваном чеченца и валун у бывшего русла ручья, глыбы гранита, за которыми прятался Кузьмич с автоматом... Вода поднималась все выше и выше, ища выхода из запертой камнями теснины, и пока, не находя его, скапливала энергию для того, чтобы потом, когда будет найдено слабое место в стене камней, обрушиться вниз по склону все сметающим на своем пути потоком... ***

Да, убивать врагов Иван умел. Но чеченцы научили его убивать друзей. Вскоре после поединка с чеченцем в ущелье Иван и попал в плен, вместе с Андреем и Кузьмичом. Чеченец все же основательно попортил Ивану руку. Рана была не особенно глубокой, но длинной, с неровными краями. А главное, Иван потерял порядочно крови, пока возились с гранатой и уходили от ущелья, пока он окончательно пришел в себя и вспомнил об израненной руке. Серьезных опасений рана не внушала, но тем не менее Ивана лихорадило, бросало то в жар, то в холод, а отлеживаться и лечиться не было возможности. Как всегда, раны приходилось зализывать на ходу.
В ту злополучную ночь он пошел проверить пост: как там Андрей, не уснул ли на дежурстве. За последние дни они все основательно вымотались, поднимаясь на перевал, и заснуть каждый мог в любой момент - не то что на посту, а даже просто на ходу. Добравшись с группой до перевала, Иван убедился, что дальше его люди идти не смогут, необходимо дать им отдохнуть. Впереди, в долине, уже лежала Грузия, где можно было и отлежаться, и подлечиться, да и вообще - там заканчивался их чеченский поход. Возможно, кто-то из его группы и добрался до Грузии - Иван этого так никогда и не узнал. Андрей с Кузьмичом стояли в дозоре с чеченской стороны перевала, все у них было в порядке, если не считать крайней усталости, написанной на лицах и у того, и у другого... Чечня осталась позади, впереди ждал отдых: возможность впервые за долгие месяцы нормально помыться, поесть, выспаться в постелях, а не на голой земле... Иван сел, прислонившись спиной к скале, прикрыл глаза и, послав всю эту войну к чертям собачьим, на секунду, как ему показалось, расслабился... Иван не мог потом найти объяснение тому, как это чеченцам удалось незаметно подойти вплотную к их посту. Видно, усталость сказалась на остроте внимания, а близость Грузии расслабила обоих часовых, и Андрея, и Кузьмича. Что стало с остальными, Ивану было неясно... ***

С разбитым в кровь лицом Ивана волоком отволокли в какой-то сарай, так как сам он идти уже не мог. С трудом приподнявшись, Иван сел и оперся спиной о стену. Посредине помещения он увидел обнаженного Андрея, привязанного колючей проволокой к столбу. У противоположной стены лежал бревном обмотанный все той же "колючкой" Кузьмич... Разговаривать не хотелось. Да и о чем было говорить. О том, что им неповезло? Или о том, что они проиграли, не дойдя нескольких шагов до своей цели? Или о том, что теперь им, всем троим, конец? Зачем говорить об этом, когда и без слов все ясно. Их продали через сутки, так ни разу и не освободив от "колючки"... В сарай вошел старик чеченец, долго по очереди их разглядывал: щупал мускулы, цокал языком, рассматривал рану Ивана, проверял, целы ли зубы, мял зачем-то яйца Андрею, поглядывал на его рост и качал головой, вздыхая и что-то бормоча по-своему...
Старик был старейшиной в своем ауле и даже вождем племени или рода в этом селении. Но война и неуемная агрессивность его сыновей, внуков и правнуков "очистили" селение от мужчин почти полностью. В живых остались, кроме него самого, лишь старший сын с женой и старший внук. А остальные... Те, кто уцелели на войне, поубивали друг друга. Поделив и земли, принадлежащие роду, и награбленные деньги, они не поделили власть - не смогли миром решить, кому она достанется, когда старик чеченец умрет. Умнее всех оказался старший сын: воевал только с русскими и не лез в междоусобицы, потому и остался жив. Старик возглавлял хиреющий, можно сказать умирающий, но чрезвычайно богатый чеченский род. Кроме всего прочего, он еще и выращивал опийный мак на плантации в горах, в укромном месте, а сын возил сырье на продажу, причем хорошо умел находить покупателей, преимущественно русских, а не чеченцев. Сами они на поле, естественно, не работали, старик покупал рабов из числа пленных русских солдат, благо денег у него хватало. Конечно, он старался брать что подешевле, ведь товар был специфический, чаще всего подпорченный, мало кто сдавался в плен без драки. А где драка, там и увечье - какой из пленного после этого работник? Если и стоит приобретать, то за гроши. Но за хороший товар старик денег не жалел. У хороших, сильных, здоровых рабов был всего один недостаток - они постоянно норовили удариться в бега, а то и убить хозяина. Чтобы беглых рабов ловить - держали собак. А насчет убийства хозяина... Чеченцы врагов-то не боятся, что уж про рабов говорить. В итоге старик купил их, всех троих. Причем каждого со своим прицелом, со своей тайной мыслью. Он заранее все обдумал. Кузьмича брал работать на плантации - у того были широкие крестьянские ладони, и вообще Кузьмич выглядел мужиком крепким. Ивана старик приглядел как "бойцового" солдата, которого можно выставлять в "солдатьих боях" - новой забаве военного времени, распространившейся в чеченских селениях. Эти "бои" рассматривались не только как забава, но и как достойный способ заработать, поставив на хорошего бойца. А то и разбогатеть, если боец принадлежит тебе. Андрей должен был пока дожидаться своего часа. Его старик купил, исходя из своих далеко идущих планов. С деньгами всегда расставаться было жалко, даже если они шли на дело. Старик решил разводить рабов дома. Вот и купил Андрея "на племя". Какая-то русская баба с широкими бедрами, большой грудью, крепкая и здоровая у него уже была, на заказ брали для него в одной из ставропольских станиц. Вот ее-то Андрей и должен был "покрыть". А что с ним делать дальше - потом видно будет? Может быть, тоже "бойцовым" станет. Старик погрузил их всех в телегу и увез высоко в горы, в свой аул. Неделю они там подлечивались, отлеживались. Кормили их полным дерьмом, но зато давали много: вонючей похлебки приносили по полведра на каждого. Однажды утром сначала увели на работу Кузьмича и притащили волоком часа через два назад, жестоко избитым. Работать, как видно, он отказался. Потом Андреем занялись - и тоже получился облом: не годился он "на племя", не стоял у него вообще, хоть ты тресни. Его тоже измочалили основательно. Бил рабов старший сын старика - сорокалетний, "черный", как все чеченцы, и бородатый. Он и от роду был злобен, а уж русских ненавидел всей своей чеченской душой. Иван ожидал, что вот-вот будет очередь и за ним, но его пока не трогали. Кузьмича так и не сумели заставить работать на поле. Избив пару раз до полусмерти, оставили в покое. От Андрея тоже отстали, тут вмешался случай... Внук старика, четырнадцатилетний пацан, сам каждый день забавлялся с запуганной насмерть русской женщиной, лупя ее плеткой, если она пыталась сопротивляться. И когда она ему надоела, придумал новое развлечение: затащил ее в сарай, где ночевали собаки, привязал "раком" к каким-то перегородкам и помог трем своим кобелям по очереди вскочить на нее. Пацан просто млел от удовольствия, глядя, как кобели уже сами обнюхивают и лижут ее, а затем сами вскакивают передними лапами ей на спину. Он даже кончил два раза подряд, наблюдая за всем этим... Когда он отвязал женщину, она уже вряд ли понимала, что делает: как была раздетая, она вышла из сарая и с остановившимся взглядом, не ускоряя, но и не замедляя шагов, направилась прямо к обрыву в пропасть. И не дрогнув, сделала последний шаг... Сознательно ли или же находясь в беспамятстве она так поступила - кто знает?.. Старший сын - отец парня - сильно кричал на него, ругая по-своему, по-чеченски, и даже отстегал розгами. Тот разревелся и долго оглашал окрестности противным визгом. Старик не ругался, не бил никого розгами - просто сидел и смотрел в одну точку полдня. Затем что-то сказал своему сыну, тот засобирался и отправился куда-то, а его жена принялась суетиться больше обычного по хозяйству.
К вечеру сын старика вернулся с гостями. Зашел в сарай, где держали на привязи рабов, показал пальцем на Кузьмича и на Андрея и сказал: - Будэте драться пэрэд гостями. До смэрти. И ушел, хлопнув дверью. ...Иван не видел, как дрались Андрей с Кузьмичом. Он только слышал доносящиеся снаружи резкие выкрики чеченцев, мат Кузьмича и лай возбужденных собак.
А минут через сорок Андрей вернулся в сарай. И Иван ни о чем его не спросил. Ивана заставили драться с Андреем на следующий день вечером. На ровной площадке, вдалеке от хижин чеченцев и других строений, с одной стороны горели полукругом костры, образуя своего рода арену, а с другой расположились зрители. Их было человек десять. Лица рассмотреть было трудно, лишь изредка пламя костра освещало бороды, суровые глаза, кулаки, сжатые на рукоятках кинжалов, винтовки и автоматы на груди, за плечами или в черных от волос и копоти руках.
Обрезком железной трубы чеченец разогнал "бойцовых" по разным сторонам круга и крикнул хриплым голосом: - Стоять здэсь. Гости будут дэлать ставки. Гости молча разглядывали Ивана и Андрея, пытаясь оценить силу и ловкость того и другого: щупали глазами их тела, прикидывали объем мышц, рост, пытались по выражению лиц понять, кто чувствует себя увереннее. Иван смотрел на Андрея, плохо себе представляя, как будет драться... Драться с тем, кого он знал еще по лагерю спецподготовки, с кем не расставался больше года, кого выручал не раз, спасая от верной смерти, уже здесь, в Чечне. И сам Андрей не единожды заслонял Ивана от пули и от кинжала. Как же они будут убивать друг друга? Но... Убил же Андрей Кузьмича - не вернулся тот вчера вечером в их сарай...
- Где Кузьмич, Андрюша? - крикнул Иван застывшему в ожидании Андрею. - Внизу, в ущелье, - хрипло отозвался Андрей. - Они заставили меня его убить. Чеченцы насмотрелись на них и загалдели по-своему, ударяя друг друга по ладоням и плечам. В руках замелькали зеленоватые бумажки, в которых нетрудно было узнать доллары.
"Интересно, по скольку на нас ставят?" - подумал Иван. Он все еще не знал, что делать. У него было только два выхода - убить Андрея или быть убитым самому. Хотелось прямо сейчас броситься на чеченцев, расшвырять их и скрыться во тьме... Но Иван хорошо разглядел автоматные стволы, направленные на него и Андрея: он успеет сделать не более одного шага в сторону гостей, и тело его будет изрешечено пулями... Понимал он и то, что Андрей хочет остаться в живых, а значит, будет стараться убить его, Ивана. По крайней мере, попытается это сделать, хотя и знает, что Иван сильнее... Ивана вывел из оцепенения легкий тычок железкой в плечо. - Давай! - крикнул ему чеченец. - Убэй его! - и, огрев по пути Андрея обрезком трубы по плечам, присоединился к зрителям. Иван в растерянности смотрел на ограничивавшие пространство костры, на застывших в напряжении чеченцев, на Андрея, который, согнувшись, легким кошачьим шагом приближался к нему. Все казалось ему каким-то нереальным, словно происходило с ним во сне или же он просматривал голливудский кинофильм о древнеримских гладиаторах... "Идущие на смерть приветствуют тебя!" - мелькнуло у Ивана в голове. И он расхохотался. Кого приветствуют?! Этих черных ублюдков с винтовками в руках, шелестящих бумажками и бряцающих кинжалами? Вот этих, которые боятся выйти в круг костров сами, а потому посылают туда Ивана и обезумевшего от страха смерти Андрея, чтобы быть свидетелями смерти, испытать острое наслаждение, наблюдая чье-то мучительное умирание?..
Сын чеченца-хозяина поднял винтовку и выстрелил не целясь. Он боялся за свои деньги, которые поставил на Ивана. Пуля, чиркнувшая Ивана по уху, оборвала его смех. Только в голове застрял обрывок фразы: "... смерть... приветствуют тебя!"
Андрей был уже близко, в трех шагах от Ивана, который, ничего не предпринимая, пока только следил за его движениями и машинально поворачивался к нему все время лицом. Иван в какой-то момент поймал взгляд друга и поразился: никакие человеческие чувства не отражались ни на лице Андрея, ни в его глазах. Словно Иван смотрел в глаза животному, вступившему в смертельную схватку с соперником... - Андрей, - тихо сказал он с каким-то недоумением в голосе, - я должен тебя убить...
Он еще не успел договорить, когда Андрей бросился на него. Иван встретил его ударом колена в грудь и, упав на спину, перебросил через себя прямо в костер. Вопль Андрея слился с возбужденными криками чеченцев. Боль от ожогов заставила Андрея выпрыгнуть из костра и вновь броситься на Ивана. Тот ушел вправо, слегка дернул Андрея за плечо, разворачивая так, чтобы было удобнее нанести удар, и врезал ему в челюсть. Андрей покатился по земле, разбрасывая в стороны свои длинные руки и ноги. Не докатившись до чеченцев метра два, он сел на корточки, опираясь на руки, спиной к Ивану и, постепенно приходя в себя, уставился на зрителей. Седой чеченец, напротив которого сидел Андрей, поднял автомат и его стволом слегка качнул в сторону Ивана - иди, мол, продолжай, мы на тебя деньги поставили. Андрей все сидел, не поднимаясь. Он был явно слабее Ивана и понимал это сам. Понимали это и зрители-чеченцы. Седой и еще двое зрителей вдруг резко заговорили, перебивая друг друга и показывая руками то на Ивана, то на Андрея. Старший сын хозяина подошел к старику, своему отцу. Они посмотрели друг на друга, сказали по паре непонятных Ивану фраз, после чего старик кивнул головой и что-то произнес скрипучим голосом - уже для всех. Чеченцы опять возбужденно затараторили. Опять замелькали по рукам зеленые бумажки. Сын хозяина нырнул в темноту, вернулся всего через пару секунд и воткнул в землю рядом с Андреем обычные вилы с коротким полутораметровым черенком. Андрей вцепился в черенок правой рукой и, развернувшись, уставился на Ивана. Ивану вил не дали. "Вот как! - подумал он. - Уравняли, значит, силы". Андрей вскочил на ноги. Он приближался к Ивану, держа черенок вил обеими руками, - очевидно, намеревался не наносить колющий удар, слишком велика вероятность промахнуться, а порезать Ивана острыми концами вил. Такой расклад заставил Ивана изменить тактику: он начал постоянно менять позицию, уклоняясь то влево, то вправо от вил, со свистом пролетающих перед его грудью. Вскоре надоела эта игра. Он уже подумывал, что пора отобрать у Андрея вилы и выкинуть их к едрене фене, а самого его вновь отправить к чеченцам, как вдруг Андрей после очередного взмаха вилами резко развернулся и черенком сильно ударил Ивана по лицу. Иван упал. Он еще не успел сообразить, что произошло, а Андрей уже занес над ним вилы. И в этот момент Иван словно вынырнул из своего заторможенного состояния. Скорость его реакций резко увеличилась. Время для него как бы почти остановилось. Он видел концы вил, которые медленно, очень медленно опускались в направлении его живота. Иван просто посторонился, и вилы, звякнув о камни, отлетели в сторону. Иван поднялся, как ему показалось, не торопясь. Однако он уже стоял на ногах, а Андрей еще только поднимался. Иван сделал шаг к нему и подошвой ботинка толкнул в голову. Андрей попятился и сел на камни рядом с валявшимися на земле вилами. - Бери вилы! - заорал на него Иван. - Бери вилы! Иначе я тебя не убью! Бери вилы! Нападай! Ты же можешь убить меня! Можешь! Бей точнее и попадешь! Ну же! Андрюха! Вставай! Ты мужик! Пусть они обосрутся от страха, глядя, как мы с тобой деремся. Вставай, Андрей! Все равно победит один из нас, а не они. Вставай, Андрюша, пришла пора умирать... Андрей схватил вилы, вскочил на ноги. Иван сразу отметил перемену, которая в нем произошла. Теперь это был боец, а не загнанное в угол животное. Движения его стали четкими и выверенными, концы вил не дрожали, не шарахались из стороны в сторону, а были точно нацелены на Ивана, чтобы в подходящий момент мгновенно впиться в его тело. Иван понял, что только теперь началась настоящая схватка. И если он вдруг вспомнит, что Андрей его друг, что сам Иван когда-то учил его обращению в бою с куском арматуры или ломом, то это будет конец - можно считать себя покойником. Иван встал в стойку, не сводя взгляда с глаз Андрея и одновременно держа в поле зрения вилы. Андрей в глаза ему не смотрел, переводя взгляд с его живота на грудь и обратно. Значит, туда и будут направлены вилы - либо в живот, либо в грудь. Он спровоцировал Андрея на атаку. Выпрямившись, опустил руки, создав впечатление ослабленной защиты и рассеянного внимания. И в ту же секунду последовал бросок Андрея, которого ждал Иван. Правда, Иван не угадал точного направления броска и не сумел полностью уйти с линии атаки. Вилы всеми тремя концами воткнулись ему в левое плечо. Чеченцы дико заорали, Андрей - тоже. Иван молчал. Все шло почти так, как было им задумано. Ему важно было обезоружить Андрея без серьезного для себя ущерба. Подставляя свое тело под удар, Иван хотел лишить противника оружия... Выдернуть вилы обратно Иван Андрею не дал. Схватив правой рукой руку Андрея, держащую черенок, Иван дернул ее на себя и вправо и развернул таким образом Андрея спиной к себе. Когда он ударил Андрея головой в затылок, у него уже не было сомнений в том, что через мгновение тот будет мертв. Андрей рухнул ничком на камни. Иван попытался наклониться к нему, но вилы, торчащие из плеча, мешали. Он ухватился правой рукой за черенок, сморщившись, выдернул вилы и зашвырнул их в костер. Затем наклонился, перевернул Андрея лицом вверх. Он хотел попросить у него прощения за то, что забирает его жизнь, но... просить было уже не у кого. Плохо понимая, что он делает, Иван взял тело Андрея обеими руками - здоровой правой и пробитой вилами левой, которая отозвалась жгучей болью, но все же слушалась, - поднял его над головой и повернулся к чеченцам. Те замерли, перестав возбужденно обсуждать поединок. Иван сделал шаг в их сторону.
- Ну что, суки? - хрипло сказал он. - Я убил его. Вы заставили меня его убить. Но не заставите меня сдаться. Я обещаю вам всем, всей вашей Чечне, что убью вас, убью голыми руками. Так же, как убил сейчас Андрюху. Иван сделал еще шаг в их сторону. Чеченцы что-то заорали, повскакивали со своих мест... Он же со всей силой, какая у него еще оставалась, швырнул труп Андрея в их сторону, сбив с ног троих или четверых. Иван услышал звуки выстрелов и одновременно почувствовал резкие удары в раненое вилами плечо, будто каким-то молотком или ломом. Боль волной захлестнула его, Иван потерял сознание...

***

...Второй звонок Ивана успокоил Крестного. Иван верил ему. На данный момент это было важнее всего. Слишком большие планы Крестный связывал с Иваном. Его нужно было оберегать... От кого именно оберегать, какие силы вступили в игру? Кое о чем Крестный догадывался. Но он не гадалка с Тишинского рынка, чтобы уверенно выдавать свои предсказания, а на самом деле столь же верить в них, сколь адвокат верит в искренность подзащитного! Крестный хорошо знал цену человеческим заблуждениям. Самообман, к примеру, шел по твердой таксе: неверная интерпретация важного факта - жизнь... - Ляг на дно, Ваня, - сказал Ивану Крестный по телефону. - На пару дней. Тебя ищут. Не знаю пока, кто именно. Но серьезные люди. Может быть, посерьезнее меня. Жди. Я постараюсь выяснить. Крестный рассчитывал на встречу с Лещинским, помощником руководителя аппарата правительства. От Лещинского он должен был получить оставшуюся часть вознаграждения за ликвидацию строптивого банкира. Аванс был получен до операции, и Крестный уже перевел на секретный счет Ивана круглую сумму. Он был в курсе, что Иван никогда не проверяет, сколько ему заплатили. Но у Крестного не возникло даже такой мысли - пожадничать, сэкономить на оплате работы... За такую работу не жалко никаких денег! Лещинский, занимая достаточно скромную должность, на деле был весьма большим человеком в правительстве. Статус его даже превышал статус человека, помощником которого он числился. Не все, правда, это знали. Ну и слава Богу! Роль его Крестный сопоставил бы со своей ролью, только Лещинский действовал внутри правительства, а он, Крестный, - снаружи, вне системы... Через скромного помощника руководителя аппарата шли все заказы определенного рода от чиновников и часть заказов - от политиков. Он обладал колоссальной информацией о связях чиновничества с криминалитетом и мог утопить любого, кто захотел бы утопить его. Молодой и симпатичный Лещинский знал все и обо всех, но это делало его существование не только в правительстве, но и вообще на свете крайне неустойчивым. Жизнь его могла оборваться каждую секунду, стоило лишь сделать неверный шаг, даже еще не сделать, а только ногу занести для неверного шага, только захотеть этого. Опасность исходила не от "динозавров". Каждый из них своим кланом, своими каналами для выкачивания денег, своей охраной и даже своим спецназом, каждый любовно возделывал свой "огород", не допуская к своей "капусте" молодых и голодных "козлов" и ведя регулярный отстрел "браконьеров". "Динозавры" поделили сферы влияния давно, еще когда он, Лещинский, был сопливым студентом Плехановской академии, алчно, с голодным блеском в глазах поглядывал на их вотчины и собирал информацию о каждом. Эта-то информация и дала ему возможность понять, что соваться в их закрытые структуры чужаку не следует - "динозавры" все страдали ксенофобией, и кадры для своих команд тщательно ковали и взращивали сами, с соблюдением всех требований современной селекции. Можно обмануть человека, но систему обмануть невозможно. Лещинский сделал такое заключение уже через пару лет своих студенческих исследований правительственных структур, настойчиво выявляя островки стабильности в турбулентном, вечно штормящем море государственной жизни России последних лет. Он научился понимать логику событий, в которых на первый взгляд вовсе не было никакой логики, научился видеть житейский рационализм в государственном абсурде. Лещинский искал нишу или хотя бы точку безопасного существования в условиях постоянной деструктуризации жизни... Открытие, которое он для себя тогда сделал, не имело "народнохозяйственного" значения. Это была, по существу, банальная аксиома
жизненного устройства, но по его личной шкале оценок открытие тянуло на Нобелевскую премию... Его место не "внутри", а "между" - вот что понял Лещинский. Системе нужен координатор, одной из функций которого будет учет и поддержание баланса интересов каждой корпорации, каждой группы. Пожалуй, даже главной функцией, от выполнения которой станет зависеть его существование, его безопасность, его уровень доходов и, соответственно, жизни. Что еще может входить в его задачи? Все, что угодно. Координатор в идеале способен подчинить себе структуру любого уровня, предназначенную для выполнения любых задач. Нужно только не увлекаться, обуздывать свое тщеславие и не стремиться на самый верх. Крестному понравилась напористость Лещинского и интенсивность, с которой он поставлял заказы. Прежде приходилось держать целую команду, так сказать, менеджеров, осуществлявших связь с правительством. Теперь всех их заменил собой один Лещинский.
Уже при втором контакте Лещинский изложил свою просьбу-предложение: "Мой начальник, руководитель аппарата, слишком хорошо знает свою работу. Его компетентность - реальная помеха нашему столь удачно начатому сотрудничеству. На его месте должен быть другой человек... Нет, я вовсе не себя имею в виду. Нужен такой человек, который просто не будет мешать работать..." Эта-то фраза и убедила Крестного, что Лещинский именно тот, с кем следует сотрудничать. Если бы он заикнулся о собственной карьере, это была бы последняя их встреча. Крестного всегда убеждала логика целесообразности, здравый смысл. В Лещинском этого смысла было хоть отбавляй. И Крестный пошел ему навстречу. Спустя сутки начальника Лещинского нашли в самом центре Москвы, в Кремлевском переулке, с обширной гематомой в области затылка. Никто не мог ответить на вопрос, как он, никогда не покидавший пределов Кремля пешком, без машины, попал в этот аппендикс Красной площади. Впрочем, голову над этим ломали недолго. Вскрытие показало, что начальника хватил инфаркт, а гематома, скорее всего, образовалась от удара головой об асфальт при падении... Еще через два дня на освободившееся место назначили человека, показавшегося Крестному вполне подходящим. Он сам его выбрал, надавил на кое-кого из должников, кое-кого попросил, кое с кем попарился в Сандунах, заплатил кое-кому - короче, кадровый механизм скрипнул, шевельнулся, и нужный человек оказался на нужном месте. С Лещинского не взял ни копейки. Во-первых, потому что сам был заинтересован в конечном результате. Во-вторых, Крестный всегда предпочитал иметь кого-то в должниках, а не самому быть в долгу у кого-то. А потратив некое количество долларов на нужное дело, он не обеднеет. Скорее - выиграет. Вот так Лещинский и обосновался на своем месте. И, надо сказать, обжился на нем неплохо. Для Крестного он был человеком из правительства. Для тех, кто обделывал через него свои дела, - связным с криминальным миром, его представителем. Лещинского и то, и другое вполне устраивало. На деле он не собирался становиться ни чьим, хотел быть сам по себе. Все знать обо всех, все или почти все мочь, видеть на много ходов вперед и, благодаря этому, иметь возможность уходить от опасности. Уже через полгода Лещинский мог реально влиять на события в России, направлять их в нужную для себя сторону. С "динозаврами" у него проблем не было. Он пас их "стада" и вовремя отгонял пытавшихся совершать набеги "хищников", подсовывая тем добычу попроще, менее сытную, но более доступную. Старики были довольны и не доставляли ему особых хлопот: со своими мелкими проблемами они справлялись самостоятельно. Гораздо больше мороки было с функционерами новой формации, которые ворочали мозгами не хуже Лещинского, но так и не нашли кормушки, способной удовлетворить их аппетиты. Да и аппетиты у них были - не сравнить со стариковскими. Их ненасытность его порой просто раздражала. Если у стариков мерки хорошей жизни были наши, российские, эталоны сохранились еще со времен Брежнева, когда ограниченность закладывалась в самих эталонах, то новые функционеры ориентировались на новые мерки. Представления о жизни "новых русских" сформировались под воздействием двух факторов: эталоном служил для них образ жизни миллионеров Нового Света; в их инфантильной психике сложился приоритет ментального "Хочу!" над реальным "Возможно". В основном от них Лещинскому и поступали заказы. Иногда они оказывались по своей сути совершенно неожиданными, даже для него, и, к сожалению, довольно часто - невыполнимыми. Один деятель, например, вызвался оплатить организационные усилия по перемещению столицы на Урал. Лещинский был несколько ошарашен. Подумав, увидел целесообразность этого проекта сразу для нескольких российских экономических групп. Но все решила простая мысль, вовремя пришедшая ему в голову: "А мне-то это на кой хрен?" И он выбросил проект из головы. Но это все так, экзотика.
Гораздо хуже было то, что некоторые из молодых, но резвых, бредящих большой властью и большими деньгами - большими по меркам нового времени - создавали свои тайные параллельные силовые структуры с целью активно вмешиваться в плавное течение традиционной российской неразберихи. И в последнее время эти структуры начали проявлять активность, в частности вмешиваться в дела, относящиеся к его, Лещинского, компетенции. Это его озадачивало, поскольку он не знал, как этому противостоять... Например, ситуация с "Интегралбанком". Ведь с самого начала деньги предполагалось выводить из бюджета через другой банк, не такой крупный и, уж точно, не такой строптивый. Так нет же, в последний момент было принято иное решение, и деньги попали к Кроносову. Кто вмешался? И как им удалось прижать министерство финансов? Этого Лещинский не знал. Но вызволять эти деньги довелось ему. И Крестному. Кстати, последнему пришлось туго. Наделал немало шуму... А закончилось все банальным инфарктом. Счастливая случайность? Повезло Крестному? "Повезло всем нам, - поправил себя Лещинский. - В конце концов, это уже не мое дело, от чего умер Кроносов. Его нет, деньги из банка попали к тем, кому предназначались. Заказ так или иначе выполнен и должен быть оплачен..." Поэтому Лещинский вез на встречу с Крестным туго набитый долларами дипломат - гонорар за выполненную работу. Кроме того, был у него к Крестному еще разговор, в перспективе стоящий гораздо дороже, чем несколько таких дипломатов...
...Свой разговор был и у Крестного к Лещинскому. Прежде всего, что за идиотизм - своими руками отдают в банк деньги и тут же начинают вызволять их обратно. При всей российской неразберихе в других делах с деньгами у нас всегда обращались четко и продуманно, это Крестный знал твердо. Деньги никогда и нигде не лежали безнадзорной кучей и всегда попадали по назначению... Если, конечно, назначением считать не строку в бюджете, а реальное, конкретное, а порой и именное, использование... Хотя этого самого пользователя, или потребителя, чаще всего знали два-три человека во всей России. "Деньги с пути не собьются" - одна из поговорок Крестного, в которых он формулировал свои представления о жизненных законах. Тревожило его и другое. Что-то охрана у Кроносова была чересчур сильна. Не подобает банкам иметь в своем распоряжении таких вот головорезов с гранатометами, к тому же действующих столь профессионально. Для безопасности от мелких шавок, время от времени проверяющих надежность банковских стен, вполне достаточно и традиционной, втрое и даже вчетверо меньшей по численности, охранной службы. Никогда он не видел и не слышал, чтобы где-нибудь банковская охрана имела на вооружении гранатометы. Было в этом всем что-то необычное, что-то не так... И наконец, кто хотел убить Ивана? Лещинский должен во что бы то ни стало выяснить, кто заказчик, пусть хоть наизнанку вывернется! По мнению Крестного, один Иван стоил гораздо больше, чем тот же "Интегралбанк" вместе со всеми его знаменитыми бронированными потрохами для хранения денег, и даже вместе с содержимым этих потрохов... При мысли об Иване Крестный помрачнел. Не запсиховал бы Иван! Где гарантия, что он действительно заляжет на дно, как советовал ему Крестный. Специально для него, и только для него, Крестный держал свободной квартиру в Одинцово, о которой, кроме него и Ивана, не знал никто. Квартира и предназначалась именно для таких случаев. Но верит ли теперь ему Иван? Крестный хорошо изучил его повадки: Иван действовал, скорее, инстинктивно, чем рассудочно. Если Иван "психанет", как называл это Крестный, он ни за что не послушает совета и не пойдет на квартиру. Затеет игру со смертью. Будет, наоборот, торчать в самых людных местах, где у киллеров появятся тысячи возможностей всадить ему пулю в затылок. Почему в затылок? Крестный усмехнулся. Да потому, что в лоб ему никто и никогда не успеет даже прицелиться - раньше получит пулю от Ивана. Крестный пару раз видел его в деле. Это выглядело не просто красиво - страшно в своей красоте... В отточенности и строгой целесообразности движений будто присутствовала сама смерть собственной персоной. Иван как бы одаривал ею своих врагов, награждал их за достойное соперничество... Что греха таить, Крестный боялся Ивана. Любил и боялся.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)