Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



2. ЛАВРЕНТИЙ БЕРИЯ

Берия потерял сознание. От страха и внутреннего сопротивления тому, что с ним вскоре случится.
Это он понял, когда очнулся.
Потому что был жив.
Но сколько прошло времени после яростного припадка отрицания действительности, он не понял.
Потому что было совершенно темно.
Видно, в камере перегорела лампочка.
Здесь всегда было тихо, до отвращения тихо, - подземная тюрьма! Но сейчас тишина даже давила на уши, такой абсолютной она оказалась. Сколько времени он был без сознания?
Берия пошарил руками вокруг себя, рядом валялось смятое одеяло. Кровать была холодной. Но в самой камере - не то чтобы совсем холодно и даже не зябко, а подвально. Бывает же в подвале не очень холодно. Но воздух там особенный.
Там пахнет сырой пылью.
Лаврентий Павлович встал на пол. Пол был цементный, холодный, а Лаврентий Павлович был босиком. Почему босиком? Ах да! У него же отобрали перед смертью ботинки!
Берия пошел направо, потому что направо должна быть дверь. Чуть сбился с пути, ударился ногой о рукомойник, отшатнулся - в темноте трудно рассчитывать движения, - задел ногой парашу. К счастью, пустую, она зазвенела, как кастрюля.
Наконец он у двери.
Ощупал пальцами холодную шершавую поверхность. Вот и глазок. Ни звука, ни движения снаружи, хоть Лаврентий Павлович и приложил ухо к щели. Ему не хотелось стучать в дверь - посетила дикая мысль, что о нем забыли, ушли встречать Новый год и забыли. И может, о нем и не вспомнят больше... Но тут же он чуть было не засмеялся, трезво оценив такую надежду. Забыли? В подземелье? И он теперь помрет с голоду, а через двадцать лет будут проводить инвентаризацию секретных объектов и найдут высохший скелет бывшего министра и члена Политбюро...
Никто ничего не забывает.
У нас так не принято.
Значит, что-то случилось. Какое-то ЧП. Может быть, все-таки произошел долгожданный переворот? Но почему тогда его не ищут? А потому не ищут, понял Берия, что никто и не подозревает о том, что он жив. Охрана сбежала, дверь закрыта, объект пустой. Ну кто сюда сунется, особенно если они обесточили подземелья? Как дать знать о себе?
И тогда Лаврентий Павлович решился. Он принялся бить кулаком по железной двери, удары были громкими. Но не раскатистыми. Звуки как бы застревали в темной пустоте.
Ощупью Берия возвратился в центр камеры и принялся водить рукой по столу. Стол был чист. Тогда он наклонился и нащупал табурет - тяжелый и крепкий. Он подошел к двери, прижал табурет сиденьем к животу, и принялся тыкать ножками в дверь, потом совсем разозлился и стал бить им с размаху, занося над головой, как колун. Звук был громче, но недостаточно, чтобы кто-то услышал.
Берия отбросил табурет и оперся о дверь.
Что-то надо придумать. Он устал. И голова устала думать. Нервный срыв. Все же не мальчик, а над ним так издеваются.
Глаза настолько устали смотреть в кромешную темноту, что в них крутились светящиеся червячки, да и сама голова кружилась - порой казалось, что падаешь, и хотелось одного - лечь и замереть. Он уже знал - никого в этой тюрьме нет. И не будет.
И ему суждено теперь подохнуть от голода и жажды в этом каменном мешке. И это не плод его больного воображения, это не сон - он может ущипнуть себя, ударить, сделать себе больно...
Он смертельно устал стучать и кричать, биться, как мышь в мышеловке. Лаврентий Павлович нащупал в темноте койку, натянул на себя одеяло и накрылся им. Теплее не стало - впрочем, ему и раньше не было зябко. Надо заснуть, думал он. Надо заснуть, потому что тогда появляются шансы на то, что это все приснилось. Вот именно - это страшный сон. А когда он начался? Если он начался вчера, то есть сегодня под Новый год, тогда лучше не просыпаться - а то проснешься от того, что в дверь входят палачи. Может, сон начался, когда его арестовали свои же товарищи по партии, ничем не менее жестокие и уж куда более подлые, чем он.
Тогда тоже не надо просыпаться...
Лежа с головой под солдатским одеялом, Берия понял, что сон как выход из тупика его не устраивает. И даже лучше погибнуть здесь самому в одиночестве, а не от пули какого-то мерзавца.
Время для Лаврентия Павловича перестало существовать. Пытка, которой его подвергли - а ему виделась в темноте и тишине изысканная пытка злобных врагов, - растянулась в бесконечности. А как человек может определить длительность пытки? Ведь он уже полгода как живет вне времени, не видя дневного света, а в последние дни - часы? - он лишен и света вообще.
Как-то Лаврентию Павловичу доложили, что есть такие специалисты - спелеологи, которые забираются в пещеры и там сидят по нескольку дней, чтобы сделать какие-то опыты. Он велел тогда отыскать ему этих спелеологов, чтобы они полазили по подвалам и подземным ходам вокруг Кремля, поискали библиотеку Ивана Грозного. А на самом деле его интересовала не библиотека, а возможность пробраться в Кремль. Потом спелеологов, которые никакой библиотеки не отыскали, зато нашли несколько неучтенных ходов и туннелей, пришлось ликвидировать, чтобы не лазили куда ни попадя. Но образ людей, которые сидят в кромешной тьме, остался неприятным воспоминанием. Неужели и ему придется завершить свой жизненный путь в пещере? Спелеолог вздернутый!
Он никак не мог заснуть. Хотя, конечно, он не был уверен в том, что ни разу не заснул. Все равно глаза закрыты. Или открыты. Порой он вставал, подходил к двери, стучал в нее, не надеясь услышать ответа. Потом снова лег на койку.
Он сам удивился тому, что не пьет и не ест, но не мучается от жажды и не умирает. Но его и на парашу не тянуло. Одно объяснение приходило на ум: времени прошло мало, слишком мало, только в этой темноте оно кажется длинным. Кажется, и все тут.
Он сходил с ума и отдавал себе в этом отчет. Я схожу с ума, говорил он в темноте. И пускай это произойдет поскорее, потому что я тогда не буду переживать и бояться. А то по мне вчера или позавчера пробежал по груди таракан, и я чуть не умер от неожиданной спазмы страха. А может, и не было таракана?
Однажды его слуху, невероятно обострившемуся от тишины, показалось, что по коридору кто-то бредет. Шлеп-шлеп - шаги, совсем не военные, домашние шаги.
Берия скатился с койки, побежал к двери. Стал стучать, никто не отозвался.
Он еще стучал. Кто-то подошел к двери и стал возиться с засовом. - Вы кто? - спросил Лаврентий Павлович.
Тот человек не ответил. И снова стало страшно.
Казалось бы, сколько можно бояться? Разве может быть хуже? Он отпрянул от двери и кинулся к койке - он завернулся в одеяло и сообразил, как оно провоняло.
И тут он услышал, как скрипит засов.
Дверь чуть-чуть приоткрылась.
- Ох! - произнес кто-то.
В голосе было отвращение.
И дверь захлопнулась. А затем послышались уходящие шаги. Кто-то в тапочках или шлепанцах спешил прочь. Испугался.
Чего он испугался?
Своим испугом он снял страх с Лаврентия Павловича. Берия вновь поднялся с койки, накинул на плечи одеяло и пошел к двери. Только бы тот, который убежал, не закрыл ее вновь на засов. Нет, дверь - невероятно, но это случилось, - дверь легко поддалась. За ней была такая же темень, как и внутри. Но совсем другой воздух, настолько другой, что показался отравленным. Берия даже отшатнулся обратно в застойную теплынь камеры. И вдруг понял, отчего сбежал его спаситель - запах камеры был для него невыносимым.
Интересно, сколько же прошло времени? Я, как Илья Муромец, тридцать три года сиднем просидел?
Лаврентий Павлович провел рукой по лицу - бороды не было. Раньше брился каждый день, а порой, если важная встреча, то и вечером еще раз. А сейчас ничего, так, щетина незначительная... Значит, та же ночь. Куда идти?
Наверное, следом за убежавшим спасителем.
И чего его принесло сюда?
А какое счастье, что принесло, - какая-то случайность, одна миллионная шанса. Но правы тибетские астрологи, правильно вычислили его гороскоп - ему еще жить и жить, он мужчина крепкий, даже одиночное заключение его не сломило.
Лаврентий Павлович пошел по темному коридору, придерживаясь рукой за стену, добрался до лестницы наверх, на четыре пролета. Он еле поднялся, такая одышка, видно, совсем отвыкли ходить мышцы ног. Но когда же будет свет?
А свет начался, когда он поднимался по четвертому пролету. Он скудно лился из коридора.
Лаврентий Павлович увидел его и возрадовался, словно те самые цыгане, которых вывела из джунглей старуха Изергиль. Он вспомнил, как Горький читал эту сказочку по личной просьбе Хозяина, а тот качал головой и шевелил губами - знал наизусть.
Лаврентий Павлович шел все медленнее, как бы оттягивая момент встречи со светом. Это только в сказках дурачье несется к лампочке как мотыльки. Свет выбивался из-под обыкновенной двери, из узкой щели. Лаврентий Павлович постоял, глядя на светлую полоску, потом открыл дверь.
За дверью была обыкновенная служебная комната. Давным-давно пустая, и не потому что пыльная, хотя и пыль была, а потому что у нее было такое состояние.
В комнате было окно - совершенно невероятно, но в комнате было окно. Он подошел к окну. Сердце билось, пропуская удары. За окном - обширный пустырь, ограниченный железным сетчатым забором. В заборе - приоткрытые ворота.
А там дальше полз редкий, но непрозрачный туман.
Лаврентий Павлович боком сел на подоконник, чтобы не выпускать из виду пейзаж и подходы к объекту.
"Где же люди? - подумал он. - Как давно меня здесь не было". Наверное, произошла атомная война, которую развязали империалисты, об этом предупреждала разведка, хотя в это ему самому верить не хотелось. Но может быть, войну устроил Никита? В борьбе за власть - он же оголтелый, неподконтрольный.
Кто бы это ни сделал - все погибли. Так может быть, если случилась цепная реакция, и сейчас земля заражена. Людей нет, но зараза оставалась. Лаврентий Павлович вышел в скучный серый вестибюль и выглянул через застекленную дверь наружу. Солнца не видно, низкие облака какого-то осеннего неопределенного цвета. Освещение предвечернее, как бы специально подобранное для ослабевшего зрения.
Холода нет. Скорее - прохладно, и если говорить о температуре воздуха, то ее нет тоже. А когда температуры нет, ты быстро забываешь о ней, о погоде, об освещении.
Радиация, наверное, здесь опасна, но у Лаврентия Павловича не было с собой специального прибора, изобретенного неким Гейгером, позволявшего эту радиацию определить.
Лаврентию Павловичу было приятно осознавать, что память и умение быстро соображать его не покинули, несмотря на длительное заключение. Он перенес это испытание лучше многих других, которые сходили с ума или кончали с собой. Радиация, как он вспомнил, очень опасна в первые минуты, а потом разлетается в стороны. Наверное, большинство людей умерло от первой радиации, а те, кто остался, скрываются в других частях страны, так что вряд ли кому теперь есть дело до бывшего министра. Но на всякий случай надо придумать себе псевдоним, партийный псевдоним, не в первый же раз приходится это делать. И если сказать, то и в муссаватистской разведке у Лаврентия была кличка. Он числился агентом у полковника Марченко-Алиева, но, естественно, делалось это для разоблачения планов муссаватистского отребья. Затем стало опасно вспоминать о романтическом периоде молодости, потому что Лаврентий Павлович, как орел, высоко взлетел, а внизу множились бескрылые враги. Верный друг Кобулов тогда достал из бакинского архива все его дело - маленькую папочку, и Берия положил его в свой сейф. Где-то теперь эта папочка? То, что ее нашли, сомнений не было: ведь среди обвинений на этом липовом суде была и строка о службе в муссаватистской охранке, и он тогда сказал - да, было, по поручению партии. Они пропустили это мимо ушей. И Руденко пропустил. А ведь еще недавно кричал о своей дружбе. Было же, было? Выходить наружу Лаврентий Павлович не стал, а решил начать со здания. Будем исследовать помещение, помня притом, что по крайней мере один человек здесь есть. Нечаянный спаситель Лаврентия Павловича. - Эй? - негромко произнес Берия.
Гулко отозвалось эхо.
Справа Лаврентий Павлович увидел выгородку, барьерчик, за которым положено сидеть вахтеру.
Он подошел к барьеру и заглянул за него.
Опыт не подвел Лаврентия Павловича.
Прижатый толстым стеклом, на столе остался лист бумаги со списком комнат и телефонов. Хотя самого телефона на столе не осталось. Берия приподнял стекло и вытащил список.
Кабинет директора института был на втором этаже. Лаврентию Павловичу стало любопытно, как можно было позвонить к нему, в тюрьму. Телефоны были разлинованы по этажам. Второй этаж: директор и заместители. Третий - лаборатории. Четвертый - какие-то кабинеты. Там же бухгалтерия, плановый отдел... Первый этаж - совсем мало телефонов. Значит, не все записаны, даже вахтерам не положено знать. "Комендатура-1", "Комендатура-2", "Спецкомендатура" - слишком много комендатур для одного института. А что ниже? В подвале? Всего один телефон. "Дежурный". Вот и все. Так и должно быть. При Лаврентии Павловиче тоже придерживались такой системы - если ты прячешь куда-то алмазик, то лучше в кучу стекол такого же размера. И чем меньше народу знает об алмазе, тем лучше.
Он пошел по коридору первого этажа, заглядывая в комнаты. Странное впечатление оставалось от этих комнат.
Двери всех были открыты или по крайней мере не заперты. Создавалось впечатление, что, уходя отсюда, люди брали вещи по странной логике. Например, стульев почти нигде не было, а вот столы остались. Ящики их были пусты, хотя в некоторых можно было найти какие-то бланки, книжки для чтения, копирку, ластики, порой записки личного содержания, но ничего, что помогло бы Лаврентию Павловичу понять причины беды. Зато на столе лежал перекидной календарь.
Вот его изучением Лаврентий Павлович и занялся.
Календарь был за 1953 год. Что и требовалось.
Владелец календаря был человеком аккуратным и не помещал в него секретных или каких-нибудь сомнительных записей. Но вот 3 марта. Черным и красным карандашами комендант сделал на свободном поле рамочку и внутри написал: "Скончался наш Вождь и Учитель. Вечная слава! Мы осиротели".
Лаврентий Павлович перелистал календарь, не обращая внимания на значки и записи, значения которых ему все равно не понять. Его интересовали две даты. Во-первых, день, когда его сюда привезли.
Ничего особенного. Или почти ничего.
В нижнем углу маленькими аккуратными буквами написано: "Особый режим". Можно предположить, что комендант знал о появлении здесь какого-то лица или об изменившихся обстоятельствах. Вернее всего, когда Берию привезли сюда, то подкрутили гайки, пугнули местное начальство. А теперь давай посмотрим, что он пишет... по поводу Нового года? Как случилось, что за мной не пришли на расстрел?
Последний листок календаря - 31 декабря.
"Рыбный паек", написано чернилами. И ниже синим карандашом: "Поздравить Л.Л."
Следующего листка нет.
Впрочем, его и быть не может. Даже если что и случилось - если война оборвала ход жизни, то в календаре это не отражено. Любой календарь кончается именно 31 декабря.
И все же обидно. Лаврентий Павлович перевернул страницу, поглядел на обороте. Конечно же, чисто.
Берия знал по собственному опыту, что новый календарь ставился на стол именно тридцать первого. А может быть, секретарша... какая, к черту, секретарша у простого коменданта или сотрудника комендатуры! Поглядим повыше.
Уже обжившись в этом здании, потеряв опаску, Лаврентий Павлович поднялся на второй этаж, к директору. Интуиция его не обманула. В предбаннике на столе секретарши в верхнем выдвинутом наполовину ящике лежала пачка листков - заготовленный перекидной календарь на 1954 год. Заготовила, но не успела положить на стол шефу.
Берия заглянул и в кабинет. Там лежало опрокинутое кресло, в открытом шкафу висел плащ, хороший добротный серый плащ с квадратными широкими плечами. Берия тут же вспомнил, что он-то сам ходит как бродяга, закутавшись в одеяло, и первый же прохожий его сдаст куда следует. Плащ был коротковат, но по ширине в самый раз. Значит, директор здесь был приземист и в теле. Жаль, что он не оставил хороших ботинок и костюма. И сорочки с галстуком.
"Не гневи судьбу, Лаврентий", - сказал он себе.
Он кинул взгляд на свои ноги - ноги были, к сожалению, босыми. Но холода он не чувствовал, и то хорошо.
С появлением плаща настроение немного улучшилось - если попался плащ, будут и ботинки. Доберемся до города, найдем людей, найдем одежду... В плаще, куда более похожий на приличного человека, он снова вышел на улицу. Ну хоть бы сандалии, хоть бы резиновые сапоги! Ведь не исключено, что именно на земле эта радиация остается дольше всего. Ты идешь, она в тебя сквозь голые пятки лезет! Да и вообще негигиенично и опасно ходить в его возрасте босиком по земле, когда неизвестно, какое стоит время года. Земля не ледяная, но прохладная и голая.
Лаврентий Павлович, мучимый такими мыслями, осторожно и с оглядкой шел по дороге, ведущей от фасада его тюрьмы. Ворота в решетке расступились. Он рассудил, что дорога обязательно упрется в шоссейку, а там уж разберемся по указателям, куда идти дальше, где переночевать и пообедать. Надо сказать, что пейзаж по обе стороны дороги был странным и каким-то неправильным. Деревьев почти не было, а если и были, то высохшие, неживые, обломанные, а то и просто высокие пни. Такая вот полустепь протянулась далеко вперед, тая в легком бесцветном тумане. То есть местность была как бы открытая и в то же время ограниченная в видимости. Поэтому терялось ощущение перспективы, и когда Берия услышал, как играет какая-то дудочка или свирель, он не сразу даже сообразил, откуда доносится звук. Он замер - потом увидел музыканта.
Впереди среди пней и редких стволов шел человек и играл на свирели. Он шел по обочине, не глядя под ноги и не боясь споткнуться о корни или камни, которыми была усеяна местность вне узкой асфальтовой полосы. - Эй! - крикнул Берия. - Погодите.
Человек не обернулся - может быть, не услышал, так как сам производил звуки - он продолжал приплясывать, сам себе оркестр и сам себе танцор. Берия пошел быстрее, он вдруг понял, что ему плевать, кто этот человек - беженец, псих или просто гуляка, - но оказалось, что больше всего на свете Лаврентий Павлович мечтает о человеке и хуже, чем смерть, - одиночество.
Человек не спешил, но шел так, что расстояние между ними не сокращалось.
И тут Берия выбежал на шоссе. Сам не сразу сообразил. Теперь музыкант шагал по обочине шоссе, а Берия семенил за ним по центру асфальтовой полосы, перепрыгивая через трещины. Дорожный указатель справа - "Матвеевская". Черт ее знает, какая Матвеевская и правильно ли мы бежим.
- Эй, постой!
Впереди показалась речка. Небольшая речка, но сотворившая себе за долгую жизнь глубокую долину, как бы громадный желоб, по которому она спокойно виляла, окаймленная по сторонам повалившимися заборами и пустыми грядками - когда-то местные жители здесь что-то сажали, а потом убежали. Музыкант начал спускаться по тропинке, вниз от шоссе. Звук дудки, и без того прерывистый и негромкий, пропал, и Лаврентию Павловичу пришлось прибавить ходу, чтобы догнать мужчину.
Но когда он добежал до начала тропинки и поглядел вниз, то музыканта не было ни видно, ни слышно.
Лаврентий Павлович довольно долго стоял над крутым склоном, поводя головой и стараясь отыскать пропажу, но тщетно.
Впрочем, укрыться музыканту было негде, если не считать стоявших вдоль берега шалашей, сарайчиков и домиков в различных стадиях деградации. Вернее всего, именно в одном из них и спрятался музыкант. Но идти туда и шарить по шалашам не хотелось, тем более босиком. Он так и стоял в нерешительности, потом решил все же спуститься к речке, посмотреть на бегущую воду - он соскучился по зрелищу живой воды. Лаврентий Павлович начал спускаться по тропинке, глядя под ноги, чтобы не наступить на стекло или гвоздь, - в этих местах очень много опасного мусора.
Спустившись шагов на сто, он понял, что вокруг стало темнее - шалаши, заборы и загородки, а также иные остатки человеческой строительной деятельности были многочисленны, и он потерял свободу обзора. Конечно, здесь никого не найдешь, а тропинка уже стала сырой, под ногами хлюпнуло. Еще шаг - и попадешь в болото, тем более неприятное, что в нем была не растительность, а валялись консервные банки. Лаврентий Павлович поскользнулся и ухватился за тонкий столб. Удержавшись на ногах, он поднял взгляд, и оказалось, что он стоит перед металлическим листом, прибитым к двум толстым шестам. На листе очень приблизительно и аляповато был нарисован олень. Так рисуют оленей на дешевых базарных ковриках. А раньше таких зверей можно было увидеть в Тифлисе над дверью в духан.
Пока он рассматривал некстати появившегося тут оленя, рядом с ухом свистнуло, и железный лист задрожал от удара стрелы. Да-да, самой обыкновенной стрелы, как у Робин Гуда. Еще не хватало здесь мальчишек с настоящими стрелами. - Так и убить можно, понимаешь! - выкрикнул Лаврентий Павлович. - Я тебе уши оборву.
Но на всякий случай он отошел, шагнул в сторону и тут же провалился в жижу глубже колен.
- Мать твою-перемать! - закричал он в сердцах. - Плащ совсем новый. Плащ сейчас был его единственной материальной ценностью, он уже успел полюбить его - и тут такая неприятность!
Откуда-то со стороны и в то же время сверху появился человек. Он показался Лаврентию Павловичу очень большим и опасным. Берия отпрянул еще на шаг и оказался в грязи по пояс.
- Я не в вас стрелял, - вежливо сказал человек, не производя никаких враждебных движений. - Я оленя убил. Так что вылезайте. - Вылезайте! - вдруг рассердился Берия. - Вы же меня пугнули и заставили сюда свалиться. Неприлично как-то получается. Разве можно так к людям относиться!
- Ну давайте лапу, - сказал человек, и Лаврентию Павловичу ничего не оставалось, как протянуть и схватить за пальцы высокого человека. А он оказался высоким - на полторы головы выше Лаврентия Павловича. Но очень худым. Лицо украшала бесцветная эспаньолка и бакенбарды серого волоса, который так и не приобрел благородного серебристого цвета. Лицо человека было бледным, морщинистым, на голове фуражка офицерского образца, но далеко не новая, френч, брюки-галифе и высокие, до блеска начищенные сапоги - как только можно сохранить такой блеск в этой грязи! Но самое удивительное заключалось в том, что вместо сабли или кортика на портупее у этого человека висел кожаный колчан с оперениями стрел наружу, а в свободной руке он держал нечто схожее с луком, но куда короче, - Лаврентий Павлович не разбирался в старинном оружии, но понял, что это вовсе не детская игрушка.
- Ах, у вас нет обуви! - расстроился высокий человек. - Или вы потеряли?
- Нет, у меня не было.
- А как вы сюда попали? - Человек обвел рукой окрестность, как бы давая понять, что пойма речки - его собственность.
- Тут был человек... очевидно, со свирелью, - признался Лаврентий Павлович, - я им заинтересовался. Я давно не видел людей... Интересно, подумал он, а рад ли я, что вижу этого человека? - А, крысолов, - сказал высокий мужчина. - Опять заманивает. Значит, он вас вывел из города и хотел утопить, но вы не успели? - Я не собирался топиться.
- А он всегда так действует. Надоел мне безумно, - сказал мужчина. - Заманивает и делает попытки утопить. Ну кого вы в наши дни утопите, а? - Никого, - согласился Берия. Он явно столкнулся с сумасшедшим, на психику которого так повлияла атомная война. А может, и сама радиация. - Разрешите представиться, - сказал высокий мужчина и протянул руку Берии, - Николай Николаевич, Николай Николаевич младший. Вам приходилось обо мне слышать?
- А фамилия, простите?
- Фамилия обыкновенная - Романов.
- Из тех самых Романовых? - догадался Лаврентий Павлович. - Приходился дядей покойному императору, - сказал высокий мужчина, отчего Лаврентий Павлович окончательно убедился в том, что имеет дело с сумасшедшим, которого лучше не сердить.
- А это мои края, - сказал Николай Николаевич, - мои заповедные, так сказать, леса. Здесь я охочусь, думаю, отдыхаю от дел. - Ну конечно, конечно...
- Господи, - вдруг рассмеялся Николай Николаевич, глядя на Лаврентия Павловича сверху вниз. - Да вы, как кажется, меня полагаете психопатом, то есть человеком ненормальным. Смотрите же: вот мое оружие, и вы видели его губительную силу. А если хотите, мы можем сыграть в Вильгельма Телля - вы слыхали о таком? Вы киваете, значит, я имею дело с образованным человеком. Кстати, я не люблю разговаривать с людьми, которые не умеют или не хотят вовремя представиться.
- Лаврентий Павлович, - сказал Берия, - Лаврентий Павлович. - И давно вы у нас, Лаврентий Павлович?
- Недавно, - сказал Берия.
Он правильно рассчитал, что нет вреда назвать себя полным именем. По той причине, что если этот сумасшедший изображает из себя дореволюционного князя, то не может ничего знать о Берии. А если покажет, что знает - хотя бы слышал, то тут...
Николай Николаевич ничего не знал о Берии, да и не стремился узнать. Вместо этого он рывком вытащил стрелу из железного листа, как раз из груди оленя, и сказал:
- А ведь неплохой выстрел. Точно в сердце. Уложил с первого раза. А бил вон оттуда... - Николай Николаевич обернулся и показал на шалашик метрах в ста на склоне долины.
- Хороший выстрел, - осторожно согласился Берия.
- Я ведь и живу охотой, - сказал Николай Николаевич, - можете называть меня просто князь - тут приходится быть демократом. - Хорошо, князь, - сказал Лаврентий Павлович, и тут его поразила страшная догадка: а что, если после войны погибло социалистическое государство и к власти снова пришли дворяне? Ну и что - туда ему и дорога, родному государству. По крайней мере среди дворян нет его врагов. Подумал - и сам испугался своих мыслей. Как так нет? А сколько мне пришлось, выполняя жестокую волю Сталина, расстрелять или иными способами уничтожить этих самых князей? Ведь до самой смерти вождя, до начала пятидесятых, мы их вылавливали и ликвидировали. Нет, наверно, я был не прав, когда открылся. Этот не заметит, другие заметят. - А вы охотитесь? - спросил великий князь.
- Я давно не охотился.
- А вы откуда будете родом?
- С Кавказа, князь.
Ах, как легко ложится на язык это слово! Будто и не забывал его. - На Кавказе отличная охота, Лаврентий Павлович, - я там служил. А вы служили?
- Я позже служил, - сказал Берия.
- Этого и следовало ожидать. Но если вы питаете слабость к охоте, я вам должен показать одну штуку, я, знаете, одного хищника тут поднял, а он потом залег. Если вам не сложно, пошли, я попытаюсь его взять. А об олене не беспокойтесь, потом егеря придут и унесут его ко мне в резиденцию. - Простите, я босой, - сказал Берия.
- Я же сказал - два шага. - Голос Николая Николаевича прозвучал неприятно. Он не любил, когда ему перечили. А Лаврентий Павлович не был склонен сейчас кому-нибудь перечить, тем более больному манией величия, который выдает себя за дядю императора.
Николай Николаевич сложился почти вдвое и начал подкрадываться к чему-то скрытому заборами и завалами сухостоя. Берия пошел за ним, и Николай Николаевич время от времени приостанавливал его движение ладонью, опасаясь, что Берия спугнет зверя.
Вот он замер.
И начал медленно поднимать свой лук или как его... арбалет. Он готов уже был спустить тетиву, как совсем близко раздался резкий звук дудочки. Той самой дудочки.
Князь выстрелил и тут же закричал:
- Как ты посмел! Ты мне под руку заиграл! Я же из-за тебя промахнулся. - А я нарочно! - раздался голос из-за шалаша. - Вы знаете, князь, что диких животных осталось так мало, что каждая особь на счету. Я вам столько раз говорил - стреляйте в людей!
- Да пошел ты! - закричал в ответ великий князь и кинулся вперед. Резким движением он откинул груду сухостоя, и глазам изумленного Берии предстал еще один железный щит, на котором ярко и аляповато во весь рост был изображен лежащий тигр с гнусной ухмылкой на роже. Стрела вонзилась в щит где-то возле тигриного хвоста. Берия тоже сделал шаг вперед, чтобы получше разглядеть это диво, но Николай Николаевич услышал, как треснула ветка, и крикнул: - Не подходите, Лаврентий Павлович. Вы же видите, он только легко ранен и раздражен. Если он бросится, я не смогу вас защитить. - И не надоело? - С другой стороны шалаша появился согнутый человек с деревянной дудкой в длинных угловатых пальцах. - Ваши звери - беспомощные жертвы дворянского произвола. Скоро в наших лесах перестанут водиться тигры. Разве мало вам того, что вы перебили всех динозавров! - Вот это вы зря, Бетховен! - откликнулся Николай Николаевич. - Никто вам не поверит. Динозавры вымерли сами, вам каждый ребенок скажет. - У нас детей нет!
- Не исключено, что будут. - И великий князь расхохотался. - Лучше убивайте людей. - Человек по имени Бетховен, совершенно на Бетховена не похожий и даже не глухой, показал дудочкой на Лаврентия Павловича. - Не зря же я его сюда заманил.
- Так это ваша работа!
Они забыли о Лаврентии Павловиче, будто он был и не человеком вовсе, а какой-то мошкой, на которую можно, не заметив, наступить. Конечно же, после радиации остались только психи.
- Моя, Николай Николаевич, моя! Я его отыскал в подвале, в тюрьме. И не зря отыскал. Великий мерзавец.
- Почему же вы так решили?
- Я куда моложе вас, великий князь. И прибыл сюда только в прошлом году. А раз так, то как бы застал его там. В тюрьме узнал о его печальном конце - у нас многие говорили. А потом кинули к нам в камеру одного капитана - бывшего капитана, не эмвэдэшного, а армейского, и тот сказал, что был в охране Берии, которого вроде бы не расстреляли, а приберегли для следующего случая. А он потом исчез. Вот вдруг подумал, а не наш ли это случай?
- Вы мне надоели, Бетховен, - сказал Николай Николаевич. - Я даже подозреваю, что вы вовсе не Бетховен. У него была совершенно другая прическа.
- Так вы думаете охотиться на этого вот, Берию?
- Я должен сейчас охотиться?
- Ну сколько вам нужно говорить! Я для вас выманил этого мерзавца. Николай Николаевич глядел на Берию, и во взоре его не было никакой решимости.
- А я хотел еще слона поискать, - сказал он наконец. - По-моему, вы здесь посходили с ума, - сказал Бетховен. - Я даю вам уникальную возможность избавить наш свет от убийцы и злодея, а вы предпочитаете слона.
- Погодите, погодите, - решил воспользоваться заминкой Лаврентий Павлович. - Почему никто не хочет выслушать моего мнения? - Помолчи, я таких, как ты, уже выманил с полдюжины. И буду ловить! - Бетховен прав, - сказал Николай Николаевич.
- Я требую открытого суда! Вы докажите, что я виноват! - Берия смотрел на князя.
- А он дело говорит! - сказал великий князь. - Займитесь, коллега, составом суда, подбором присяжных, и чтобы все как положено. Великий князь пошел дальше по берегу речки, высоко поднимая ноги. Его сапоги блестели, несмотря на грязь.
- Ну что, выкусил? - спросил Лаврентий Павлович. - Никакой ты не Бетховен, и мы еще выясним, кто ты такой.
- Здесь каждый выбирает имя, которое ему больше всего подходит. Должна же где-то быть свобода!
Они стояли по щиколотку в грязи, и понятно было, что никакого вреда друг другу они причинить не могут. Лаврентий Павлович, хоть и исхудал во время заключения и суда, сил не прибавил - он и выглядел бывшим толстяком. Пожилым, скорее немощным, даже если в молодости и отличался силой. Впрочем, никогда Лаврентий Павлович не отличался ни силой, ни ростом, ни красотой - все вместе это вело к желанию повелевать. И он присоединился к неистребимой армии претендентов на мировое господство, которые провели лучшие годы, набираясь сил. Присоединился - чтобы отомстить девочке Наде Иоселиани, презревшей его в шестом классе. А когда он достигнет таких высот, что может сказать: "Теперь ты будешь у меня в ногах ползать, умолять, чтобы я тебя в койку на ночь взял, иначе я весь твой род в порошок сотру", оказывается, что Надя не представляет уже интереса - пускай остается на своей коммунальной кухне со своими тремя шелудивыми ублюдками и алкоголиком-мужем!
Его противник был повыше ростом, зато худ и сутул. У него были печальные шоколадные глаза на очень белом лице, удрученном корявым носом. И тут Лаврентий почуял, что враг не уверен в себе.
Нет, музыкант по кличке Бетховен не чета министру Госбезопасности! - Что же еще тебе капитан наплел? - спросил Берия.
- Он рассказал, где вас содержат. Он сказал, что вам лично товарищ Хрущев велел писать воспоминания, то есть доносы. А потом вас все равно расстреляют, потому что для всех вы уже расстрелянный. - А какой твой интерес?
- Я подумал: такая сволочь, как вы, если дотянет до Нового года, наверняка попытается к нам прорваться. Надо было сегодня проверить. - Почему сегодня?
- Потому что сегодня первое января. С Новым годом, товарищ Лаврентий Павлович Берия!
- С каким еще годом?
- С наступившим. Вот я и пошел проверить. И решил, что если я, к сожалению, угадал, то обязательно вас уничтожу. Хватит у нас здесь своей нечисти.
- А чего же не уничтожил?
С каждым словом Берия как бы наливался силой, словно русский богатырь, прижавшийся к земле.
- Вы же понимаете... я не умею убивать. Я надеялся на великого князя. Если я вас выманю, он обещал вас подстрелить. Но промахнулся. - И что же будем делать? - спросил Лаврентий Павлович. - Не знаю, - признался музыкант.
- А на самом деле как тебя зовут?
- Семен Матвеевич, Гуревич Семен Матвеевич.
- А кличку себе придумал - Бетховен. Чтобы я не догадался о национальности? Ну и порода, ну и нация!
- Вы не думайте, что легко отделались, - сказал Гуревич. - Потому что я до вас доберусь. Или другие доберутся. Здесь таких немало. - У государственного деятеля всегда много врагов, - признался Берия. - Это неизбежно.
Лаврентий Павлович размышлял: то ли перевести разговор в товарищеское русло и выпытать у этого музыканта подробности ситуации - он быстро расколется. Или принять другой, более суровый тон? Последнее победило, потому что уж слишком противно было стоять в этой грязи. - А ну хватит! - крикнул он, набычиваясь. - Поговорили и хватит. Разувайся.
- Как так разувайся?
- Снимай ботинки.
- Но они же мне нужны.
- Мне нужнее. - Собеседник пасовал, отступал, и вдруг Лаврентий Павлович ощутил почти потерянное, забытое чувство силы - он так любил прежде заставлять людей делать по его воле, желанию, капризу, и делать то, что совершенно противно их природе. Когда-то Хозяина спросили, какое чувство ему всего ближе, и он ответил - месть. Лаврентий Павлович ответил бы - чувство власти. Месть мельче, о мести можно забыть... он был крупнее Хозяина!
Теперь Лаврентий Павлович уже полностью овладел положением. Он не спеша оглянулся, зная, что этот Бетховен всецело в его власти. Охотник попался в лапы дичи. Смешно.
Оглянувшись, Лаврентий Павлович увидел совсем рядом обвалившийся забор. Он резко рванул планку, вытащил ее - теперь он был вооружен. Хорошая плоская палка больше метра длиной. Ею можно еще как огреть по спине! - Осторожнее, - предупредил Гуревич, - там гвозди.
- Ах, гвозди! Ну тем лучше.
- Ну чего вы от меня хотите! - взвыл этот самый Бетховен. - Вы же сколько угодно ботинок найдете. - Он показал рукой куда-то наверх. - Зайдите в универмаг, там они стоят, рядами, выберите себе, что нужно. - Считаю до трех.
Бетховен ринулся на сухое место, Лаврентий Павлович было замахнулся, но сообразил, что Гуревич лишь хочет снять ботинки там, где удобнее. - Они вам будут малы, - сказал он.
- Ничего, кидай.
Бетховен кинул ботинок, он был мокрый.
- Ничего, - сказал Берия, - не хочу простужаться.
- Простужаться? - И вдруг Гуревич захохотал. Тонко, противно, но не притворяясь. - Как же вы, милостивый товарищ, намерены простудиться? - Очень просто.
Берия натянул ботинок. Тесновато, но зато как приятно - человек в ботинках совершенно иначе себя чувствует.
- Мне кажется, что вы, как бывает с новенькими, - сказал Гуревич, переминаясь с ноги на ногу (без ботинок ему было стоять неприятно), - вы до сих пор не представляете, куда попали.
- А вот это вы мне сейчас расскажете, - грозно сказал Берия. - Вы не так страшны, как хотите показаться, - ответил Гуревич. - Ботинки вы еще у меня отнять можете. Но этим ваши возможности практически ограничиваются.
- Пошли, - приказал Берия, показывая вверх по склону. Бетховен пошел впереди. Он вынул было свою дудку, хотел поднести ее к губам, но Лаврентий Павлович сразу догадался, что Бетховен намерен звать сообщников, а этого допускать нельзя.
- Если ты ее еще раз вынешь из кармана, я ее собственными руками разломаю, - предупредил он.
Тропинка была сырая, но не очень скользкая. Как приятно не глядеть под ноги.
Они поднялись на шоссе.
Где-то там внизу бродит по помойкам великий князь с его жестяной охотой. Его надо беречься, у него есть арбалет. А из арбалета можно и убить.
Бетховен прошел несколько шагов и уселся на асфальт. - Устал, - сказал он.
Берия хотел было съездить ему палкой по затылку, а потом решил, что пора менять тактику.
- Снимай штаны, - сказал он, - быстро.
- Вы не посмеете!
- Еще как посмею. Ты же меня знаешь. Ты меня знаешь? - Еще бы, - сказал Бетховен. - Вы моего отца убили, брата убили, жену заморили. Я все знаю...
- Тогда снимай штаны. Мне в штанах больше нравится, а то видишь - что у меня под плащом! Разве это штаны?
- Но у меня ненамного лучше, - признался Гуревич.
Берия присмотрелся.
- А ты говоришь, здесь можно достать?
- Конечно.
- И не радиоактивные?
- Да обычные, новые - нет проблем.
- Покажешь?
- Когда?
- Сейчас.
- Мне отдохнуть надо. Вы-то здесь новенький, у вас еще силы остались. - А ты не новенький?
- На полгода старше вас, а это здесь много значит.
- Радиация?
- Да что вы заладили со своей радиацией? Откуда здесь быть радиации? Берии не хотелось стоять.
Он уселся на асфальт в двух шагах от Бетховена. Если тот попытается убежать, Лаврентий Павлович его догонит.
- А если здесь нет радиации, то где народ? - спросил Берия. - Точно! - Почему-то Бетховен обрадовался. - Он ничего не знает! - А ты объясни старику, объясни.
- Я и пытаюсь объяснить.
- Война? Да? Американцы напали? Атомная бомба? Все погибли? Остались только психи и кто был под землей, да?
- Ах, вот какую теорию вы построили, Лаврентий Павлович! Нет, не выдерживает критики ваша теория. Не было атомной войны, не было радиации, и я вовсе не псих, а такой же, как вы, беженец. И мне даже смешно, что мы с вами оказались в одном положении. Я вас дудочкой заманивал... - Неудачно.
- Разумеется, неудачно, я не охотник и даже не настоящий крысолов. Но зато куда информированней вас.
Лаврентий Павлович поднялся и встал над Бетховеном. Тот не стал подниматься.
Лаврентий опирался на палку от забора. Как Геракл на дубинку. Бетховен смотрел на него снизу вверх.
- Говори, - приказал Берия. В нем росла тревога. Он уже понимал, что происходит нечто вне его понимания, даже более невероятное, чем атомная война.
- Этому еще нет настоящего научного объяснения, - сказал Бетховен. - Но, как вы знаете, отсутствие объяснения не закрывает тему. Вы попали на тот свет...
Бетховен смотрел на него, чуть склонив свою еврейскую голову. И, в общем, его не боялся. Испугался там, внизу, у речки, а сейчас уже овладел собой, потому что знал секрет, и секрет для Лаврентия Павловича вполне страшный.
- На тот свет? - повторил Лаврентий Павлович.
Этот вариант ему в голову не приходил, потому что он был убежденным материалистом, ленинцем, он знал, что тот свет - выдумки попов и всевозможных врагов пролетариата. Но в то же время он сам никогда не участвовал в разрушении церквей или убийстве священников. Если уж приходилось, то поручал другим. И все только потому, что Лаврентий Павлович не знал, что происходит с человеком после смерти. Он столько видел смертей и стольких людей убил сам, что волей-неволей стал мучиться мыслью - а что потом? Куда деваются все эти люди, мгновение между жизнью и смертью которых он наблюдал?
После смерти должно что-то быть. И марксизм не мог дать на это ответа. И как бы ты ни штудировал классиков и даже Хозяина, то ты, будь у тебя голова на плечах, приходил к выводу, что эти умные люди и сами не знают, что происходит после смерти.
- На тот свет... Нет! - Лаврентий Павлович был не согласен. - Отчего такая уверенность в себе? - спросил Гуревич. - Он не такой, - сказал Берия.
- Вам это доложили?
- Без иронии!
- Так в чем проблема?
Бетховен не издевался, он наблюдал за Лаврентием Павловичем, как ученый наблюдает потуги муравья, взбирающегося на песчаный холмик. - Все должно быть иначе.
- Никто с того света домой не возвращался.
- С чего вы-то так решили? Где ангелы и всякие ихние причиндалы? - Не бунтуйте, товарищ министр, - сказал Бетховен. - От этого ничего не изменится. Тем более что вы правы - наш свет отличается от всех вариантов, которые есть в религиях. Потому что он - материалистический. - Объяснись.
- Существует и, видимо, всегда существовала категория людей, которые мечтают о том, чтобы спрятаться, исчезнуть, не быть вместе с человечеством. Если им грозит неминуемая смерть или страшный позор. Вот возьмем ваш случай.
Берия кивнул. В самом деле, лучше понимать на своем опыте. - Вам грозила неминуемая смерть. Все ваши надежды рухнули. И пик ваших переживаний попал на момент Нового года - когда люди переходят из года 53-го в год 54-й. И вы, ваш организм, вопил: нет, я с вами не пойду! Идите без меня! Я согласен на все что угодно - только бы не идти с вами. - И что же?
- А то, что некая сила - назовем ее природой - эту просьбу согласна выполнить. Но с одним условием - это случается раз в году, в новогоднюю ночь. Погодите, не задавайте мне вопросов, на которые я не смогу ответить. Почему именно христианский новый год? Не знаю, я говорю о фактах. Раз в году, в одну минуту, в одну секунду - если вы отчаянно пожелаете уйти от человечества, ваше желание сбывается. Вы оказываетесь в мире, который вас сейчас окружает. В мире без времени.
- Почему без времени? Я же говорю с тобой, я хожу, значит, в нем есть то, что было раньше, и то, что будет после, - значит, есть время. - Не философствуйте, министр, - сказал Бетховен. - Факт остается фактом. Мы все здесь такие.
- Те, кто не захотел?
- Да. Вот я, например, был на краю смерти, и в то же время назавтра нас отправляли на этап, который мне не пережить... и я оказался здесь. - Но почему именно этот момент? Один момент?
- Я просил вас не задавать мне вопросов, на которые я не готов ответить.
- Но вы проверяли?
- Не надо проверять. Каждый новенький узнает о нашей жизни через полчаса после прихода.
- А потом? Что происходит потом?
- Потом? Мы существуем. Мы живем.
- Долго?
- Пока не износимся.
- Я не понял!
- Никто здесь не болеет, не стареет, не ест, не спит, не пьет, не любит... в этом нет нужды. Время остановилось, и кровь перестала течь в ваших жилах.
- Ну уж это в переносном смысле!
- В переносном. Но биологически мы все - мертвые. Мне рассказывал доктор - состав крови, тканей, всего довольно быстро, через несколько дней или недель меняется. Вы даже и не знаете, что температура наших тел на несколько градусов ниже, чем у нормальных людей.
- Ну меня-то ты с собой не путай! - рассердился Берия. - У тебя кровь, может, лягушачья...
- А у вас руководящая, да?
- Нормальная кровь.
Берия непроизвольно потрогал свою шею. Шея как шея. Нормальная шея. - Если холодное тронуть холодным, то не заметишь, - сказал Бетховен. - Перестань нести чепуху!
Берия пошел прочь по шоссе. Ему было страшно и противно. Ему сказали, что у него неоперабельная опухоль, - неужели он зря старался, бежал... А куда бежал?
Бетховен шел сзади и говорил, занудно, тихо, но Берия не мог его не слушать. И слушал.
- Вы думаете, нас много? Нет, люди не бессмертны, они конечны, хоть здесь никто и не умирает. Мы изнашиваемся, как вещи, и исчезаем, как вещи. Двести, триста лет и конец... да и поступления невелики. - Помолчи!
- Каждый новый человек вскоре начинает искать себе дело... Кстати, вы не хотите выступать в нашей стенгазете? У нас на Измайловском стадионе есть стенгазета. Ее делают такие чудесные люди! Интернационалисты, увлеченные своим делом, так сказать, пионеры первого набора. Вы были в пионерах?
Этот Бетховен совершенно обнаглел, забыл, наверное, как у него обувь отобрали! С другой стороны - пускай говорит, если не врет, а не похоже, что врет, значит, Лаврентию Павловичу предстоят нелегкие времена. Эти сволочи - тибетские мудрецы, может, предсказали и верно, но по присущей им подлости упустили пустячок - где он проведет последние годы жизни? В какой-то никому не нужной дыре?
Нет, так быть не может! Конечно же, этот мерзавец сошел с ума, и ему чудится этот нелепый мир.
- Видите, - Бетховен остановился, будто угадал мысли Берии, - мы с вами входим на территорию дачи Сталина. Это так называемая ближняя дача. Если вы и в самом деле Берия, вы должны знать, где помер ваш Хозяин. Хотите посмотреть?
- Там охрана, - уверенно сказал Лаврентий Павлович. - Даже если власть переменилась?
- Какая бы власть и как бы ни менялась, - сказал Берия, - там всегда будет охрана.
- Тогда пойдем поглядим?
Берия остановился. Он не мог заставить себя сделать первый шаг - не потому, что боялся охраны, мало ли что, начнет стрелять... нет, больше всего он боялся, что охраны не окажется. Потому что это означает куда более крутое крушение, чем просто смерть великого вождя. Берия мог быть циничен, но он же оставался коммунистом, то есть человеком, который уверен в незыблемости системы.
- Пошли? - спросил Бетховен.
Он стал спускаться с другой стороны шоссе, и они пошли по тропинке вдоль реки. Откосы берегов сблизились. На них валялись стволы упавших деревьев, валежник и сучья. Но ни одного зеленого дерева, ни полоски травы Лаврентий Павлович не заметил.
И тут Лаврентий Павлович догадался, что эту речку он знает по той, прежней жизни, даже спускался к ее берегу, где в чистой воде медленно плавали пескари. Он вспомнил, как ему пришлось строго наказать двух директоров фабричек, стоявших повыше по течению Сетуни и не сообразивших - ведь русского мужика пока не выпорешь, он не догадается, - что мерзопакости от их производств попадают в воду, а значит, доплывают, как сосиски дерьма, по воде до местности, где гуляет вождь. Он лично обещал Хозяину разобраться и принять меры и искренне был возмущен, как и Хозяин, тем, что плыло по речке в такой близости от дачи. Он сам забил до смерти и пристрелил уже доходивших директоров фабрик, приказал снести домики и огородики у берегов Сетуни, и главное - этим он мог гордиться, он ведь был награжден незаурядным умом - поставил у ограды при входе на территорию дачи вертикальную сеть и сменяющиеся бригады под наблюдением верных людей, чтобы они собирали с поверхности воды и из ее глубин все, что могло нарушить расположение духа Хозяина. Размышляя о себе и своей роли в истории России, Лаврентий Павлович дошел следом за Бетховеном до открытой полянки, летом обычно поросшей травой, окруженной дорожкой, по которой он столько раз гулял с Иосифом Виссарионовичем и обсуждал с ним не терпящие отлагательства дела государства. Сколько здесь, в неспешных прогулках, было решено человеческих судеб и сколькие фразы кончались смертью для того, о ком вспоминали. Эти прогулки доказывали судьбе, что страна-то маленькая, несмотря на полторы сотни миллионов ее обитателей. Как и при дворе Николая Павловича, который гулял по иной дорожке с Бенкендорфом, люди с фамилиями составляли вряд ли более десятой доли процента, и потому их было легко казнить и миловать. Остальные же имен и паспортов не имели, их казнили и миловали миллионами, по мере надобности промышленности и сельского хозяйства. Конечно, Лаврентий Павлович был умен, но не настолько, чтобы понять и усвоить - Сталин обладал гениальной способностью отыскать в своем окружении самого подлого и жестокого лакея, но обязательно лакея, и затем дать ему невиданную власть убивать. За исключением того, что срок его собственного пребывания на Земле ему не сообщался. Впрочем, Сталин и сам не знал, когда закончится нужда в Ягоде, Ежове или Абакумове. И в Берии.
Вид дачи вождя потряс Берию.
Он сначала решил, что у него галлюцинации.
Дом частично обрушился, крыша провалилась, покосилось крыльцо. Как бы долго ни отсутствовал Лаврентий Павлович, смерть вождя наступила столь недавно, что эти изменения с домом произойти не могли. Следовательно, это - злой умысел.
Но странный злой умысел: почему-то враги коммунизма и лично Иосифа Виссарионовича уничтожили лес - ведь здесь стояли могучие ели - лишь некоторые из них, сухие, без иголок, поднимались вокруг. Но их было слишком мало, даже не прикроешь забора.
Значит, Хрущев с Маленковым успели совершить это злодейство за то время, пока он сидел в камере.
Берия направился к дому. Из этого следует, что он все же не поверил в сказки про Новый год и возможность остаться в году старом, где нет нигде и никого, провалиться в прошлое. Да и как материалист может поверить в сказку о двойном мире, о мире естественном и мире подземном, в котором время стоит?
Чепуха какая-то! Мы этого не знаем и знать не хотим! Дверь была открыта. Надо хотя бы проверить, какие повреждения нанесены мемориальному комплексу - так дачу Сталина Лаврентий Павлович называл вполне искренне.
И в дверях Лаврентий Павлович замер.
Изнутри доносилось пение. В два голоса.
Два женских голоса тянули песню "Сулико", любимую песню вождя, исполнявшуюся столь часто и столькими певцами, что даже Лаврентию Павловичу она несколько надоела.
- Что такое? - спросил он у Бетховена.
Тот улыбнулся, и как показалось Берии, смущенно.
- Это милые, ни в чем не виноватые женщины, - сказал он. - Не надо их казнить и разоблачать.
Лаврентий Павлович поморщился. Он уловил издевку в словах Бетховена. И подумал: я до него доберусь. Он еще пожалеет... но о чем пожалеет Гуревич, он не знал, хотя был уверен, что не забудет. Не забывай обид - этому он выучился у Хозяина. И хоть не считал это главным своим занятием, распускаться Гуревичам он не позволит.
- Что они там делают? - Лаврентий Павлович направился к двери, прошел сразу в бильярдную - угадал, откуда идет звук.
Зрелище, представшее его глазам, было ужасно: на большом бильярдном столе, который в последние годы не использовался, стояли две женщины - молодая и старая, высокая и коротенькая. Одеты они были в школьные платья - коричневые, с рукавами, юбки-клеш. Поверх платьев - белые передники с кармашками на плоских грудях.
Одна из них была завита, а может, волосы завивались сами, а на другой был большой черный, не по размеру парик, какие носили когда-то сподвижники Людовика какого-то.
Женщины держались за руки и, тщательно выговаривая слова, пели любимую песню Иосифа Виссарионовича.
Но они были в той бильярдной не одни.
На стульях, принесенных из столовой, сидели еще два человека, мужчина и женщина.
Они образовывали собой аудиторию.
Когда Берия вошел, мужчина обернулся и приложил палец к губам, показывая необходимость блюсти тишину.
Берия с Бетховеном остановились в дверях.
Все в бильярдной было, как прежде, только окна разбиты и общее состояние свидетельствовало о запустении.
Женщины продолжали петь, но глядели на Берию и Бетховена со страхом, и потому одна начала фальшивить, а у второй сорвался голос, и она запела басом.
- Все! Все, все! - Мужчина встал и захлопал в ладоши. - Репетиция закончена. Я вас не выношу! Вы сознательные вредители. Мужчина был рыжим, невысокого роста, с крупным носом и темными усами. Лицо его было Берии знакомо, но он не мог сообразить почему. Женщины с трудом слезли с бильярдного стола, для чего им пришлось лечь на животы и сползать, нащупывая ногами пол.
- Вы не смотрите на меня так, - сказал рыжий человек, - я вас отлично знаю, Лаврентий Павлович, и рад вашему к нам прибытию. Это, конечно, случайность, что вам удалось обмануть жестокую старуху с косой, но не чудо то, что мы с вами воссоединились. Ну, обними меня, старый товарищ! - Вы не Сталин, - сказал Берия. - Вы только изображаете из себя Сталина.
- А я что говорила! - воскликнула одна из певиц. - Он всегда фальшивил, а Иосиф Виссарионович не допускал никакой фальши даже в самых сложных партиях.
- Значит, вы думаете, что он - не Сталин? - спросил Бетховен. - У нас были сомнения, и я привел вас специально, чтобы их развеять. - Но ведь я давно сюда попал! Посмотрите, какой я молодой! Я совсем юный, я из периода гражданской войны, когда под Новый год меня окружили беляки под Царицыным и для меня остался только один путь - сюда! - Простите, - сказал Берия, - а кто же тогда боролся с оппозицией, проводил коллективизацию, индустриализацию? Я, что ли? - Конечно, вы подобрали двойника. Может, даже нескольких двойников. - В то время, - сказал Лаврентий Павлович, поднимая указательный палец, - никто еще не подозревал, что Владимир Ильич Ленин скончается. - Я читал, я знаю, - сказал Гуревич, - Сталин был ничтожной сошкой! - Вот этого я бы не сказал, - возразил Лаврентий Павлович. - Так вы что же, изображаете здесь товарища Сталина? Нехорошо, молодой человек, и это граничит с политической провокацией.
- Я ему говорю - вот придет Берия, Берия нас рассудит, - сказал Гуревич.
Лаврентию Павловичу не нравились словечки, а главное - выражение глаз этого Бетховена еврейского происхождения. Издевался. - Этого я и боялась больше всего, - сказала высокая певица. - Лжемученик! Вы знаете, что он замучил моего мужа?
- И я верила. Вы меня, может, и не знаете, меня зовут Евгения Бош. Я руководила расстрелами беляков в Крыму.
- Нет, не слышал, - сказал Берия и пожал протянутую ему холодную руку революционерки.
Он пребывал в полнейшей растерянности! Где же он находится? Ведь подземного мира нет, и он не предусмотрев марксизмом, хотя церковь, может быть, его и признает. То ему кажется, что вокруг психи, сбежавшие от атомной войны, то получается, что Бетховен не врет, - иначе как могла так разрушиться и прийти в негодность сталинская дача? Кто мог ее так засорить?
Лаврентий Павлович был сторонником неожиданных действий. - А где Хрущев? - спросил он у псевдо-Сталина. - Где Никита Сергеевич? - Там, - ответил за самозванца Бетховен. - Он к нам еще не поступал. - Вы уверены?
- Мы ни в чем не уверены.
- Вот мы и ждали вашего прихода, Лаврентий Павлович, - сказала большевичка Бош. - Мы хотим, чтобы вы провели в нашем коллективе политинформацию. Поставили нас в курс внутренних и иностранных событий. Можно ли на вас положиться?
Конечно, это просто кучка сумасшедших. Но сумасшедшие - хитрая штука. Оно же не исключает того, что весь мир сошел с ума. Если ты чего-то не понимаешь, Лаврентий, допусти, что ты и сам можешь ошибиться. Отсюда следует, что Лаврентий Павлович был здравомыслящим человеком. Это делает подобных людей особенно страшными, если они служат сумасшедшим тиранам.
Но в его распоряжении появился один любопытный факт: здесь, на даче Сталина, в Волынском, собралась небольшая группа людей, которые считают себя членами партии и даже ждут политинформации. Среди них Евгения Бош - а может, и настоящая? И другие товарищи. То есть существует база для начала действий.
И если этот мир - особенный мир, не продолжение нашего, если здесь нет Хрущева, если здесь действуют свои законы, то тогда этим миром можно завладеть. А потом уж мы разберемся, кто здесь бессмертный, а кого пустим в расход...
- Продолжайте петь, товарищи, мы любим эту песню, - сказал Лаврентий Павлович и уселся на стул, который раньше занимал псевдо-Сталин.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)