Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


ГЛАВА ПЕРВАЯ
Территория любви и криминала
Профессионально мрачный гаишник - сущее олицетворение мировой скорби и патологического неверия в добродетель рода человеческого - прохаживался в сгущавшихся сумерках вокруг машины с таким видом, словно не сомневался, что она, во-первых, краденая; во-вторых, испускает превышающее все мыслимые нормы радиоактивное излучение; а в-третьих, именно на ней и скрылись антиобщественные элементы, ограбившие третьего дня сберкассу на Кутеванова. Родион философски стоял на прежнем месте, наученный многолетним опытом с поправкой на нынешние рыночные отношения. Ныть было бы унизительно, а качать права - бесполезно.
В конце концов сержант с тяжким вздохом, будто сообщая о предстоящем Апокалипсисе, молвил:
- Покрышки у тебя, братан, ну совершенно лысые...
- А откуда у бедного инженера денежки на новые? - вздохнул Родион старательно, чтобы сразу обозначить рамки притязаний на его кошелек. - Оно, конечно... - согласился сержант. А дальше пошло по накатанной, вся операция отняла с полминуты, и Родион, повторяя про себя в уме слова, которые прежде писали исключительно на заборах, а теперь без точек помещают в самых солидных изданиях, уселся за руль.
- Сколько содрал, козел? - поинтересовался юный пассажир, он же кавалер еще более сопливой блондиночки в сиреневой куртке, из-под которой не виднелось и намека на юбку.
- Полтинник, - сказал Родион, трогая машину.
- Каз-зел... - и юнец, уже изрядно поддавший, принялся нудно и многословно рассказывать то ли своей Джульетте, то ли Родиону, как они с ребятами намедни подловили на темной окраине одного такого мусора и прыгали на нем, пока не надоело, а потом кинули его, падлу позорную, в незакрытый колодец теплотрассы, где он, надо полагать, благополучно и помер. Голову можно прозакладывать против рублевой монетки, что все это была чистейшая брехня. А может, и нет, чистейшая правда. Нынче никогда неизвестно. Не далее как вчера, когда Родион ехал по бесконечному, как Галактика, проспекту имени газеты "Шантарский рабочий" и дисциплинированно притормозил на красный, перед самым капотом пронесся взмыленный сопляк, лет этак двенадцати, а за ним наперерез движению промчался сверстник, на ходу запихивая патроны в барабан нагана. И наган, и патроны, насколько Родион мог судить по армейскому опыту, были боевыми. Так что черт их поймет, нынешних тинейджеров...
- Куда теперь? - спросил он, не оборачиваясь. За его спиной отрок, прикрякивая, сковыривал пластмассовую пробку с бутылки портвейна, а его подружка распечатывала шоколадку. "Уже вторая бутылка, - подумал Родион, - ведь окосеют, голубочки, вытаскивать придется волоком..." - Куда теперь едем? - повторил он громче. За спиной булькало. Потом отрок чуть заплетающимся языком спросил у подружки:
- А может, к Нинке?
- Прокол, - ответила она, не раздумывая. - У нее роды вернулись, утром говорила...
- Нет, ну где ж нам тогда трахнуться? - печально возопил ее кавалер. - Мы сегодня чего, так и разбежимся?
- Ты мужик, ты и думай, - философски заявила подруга. - Думай... Э, шеф, давай на Карлы-Марлы, знаешь, где книжный магазин... - Уж сколько ездим... - заметил Родион, сворачивая на Карла Маркса. Они были в самом начале длиннющей улицы, нареченной имечком бородатого основоположника, по слухам, все еще живущего в сердцах мирового пролетариата, а книжный магазин находился в самом конце. Любопытно, что пьяный отрок использовал как ориентир и привязку именно книжный магазин, - запало же в память...
- Не скули, шеф, держи... - в пластмассовую коробочку возле рычага передач упала еще одна смятая полусотенная. - Ты давай крути бублик, а мое дело - тебя заряжать... Юлька, поди-ка поближе...
Довольно долго за спиной у Родиона продолжалась энергичная возня, перемежавшаяся звучным чмоканьем, шумными глотками из бутылки и повизгиваньями - приличия ради, надо полагать. Он уверенно вел машину, не глядя в зеркальце заднего вида и не особенно сокрушаясь душой об упадке нынешних нравов, - частный извоз, пусть даже эпизодический, очень быстро прививает стоически-философский взгляд на жизнь и приучает ничему не удивляться. По сравнению с иными эпизодами извозчичьего бытия смачно обжимавшаяся юная парочка казалась чуть ли не ангелочками... Да и не полагалось ему выражать свое отношение к происходящему, благо в коробочке лежали уже три смятые полусотенные - унизительно для интеллигента и инженера, а ничего не поделаешь. Интересно, откуда у паршивца столько денег? А откуда угодно...
Брезгливость давно притупилась, хотя интеллигентская душа по старой памяти беззвучно бунтовала. Некая заноза прочно сидела в подсознании, и он боялся признаться самому себе, что она называется весьма незатейливо. Зависть. Эти, новые, пусть даже от горшка два вершка, чувствовали себя хозяевами жизни - в этом-то все и дело, а вовсе не в деньгах, которых у них гораздо больше, и всегда будет гораздо больше...
Свернув во двор у девятиэтажки с книжным магазином на первом этаже - магазин ухитрился уцелеть в нынешние печальные времена, но половину зала, как водится, отдал под ларек с китайским ширпотребом - он уже думал, что отделался, наконец, от сопляков, избравших его машину территорией любви. Рано радовался. кавалер, хоть и пьяный, проявил предусмотрительность: - Юлька, сиди здесь, - распорядился он, выбираясь из машины с некоторым трудом. - Пойду на разведку, а то если Катькина бабка тебя увидит... Ты смотри, шеф, ее до меня не трахни... - и, пошатываясь, направился к единственному подъезду.
- Веселый у тебя кавалер, - бросил Родион, выщелкивая из пачки сигарету. - Не хуже, чем у других, - отрезала соплюшка. - Кинь табачку, дядя. И не смотри ты на меня прокурорскими глазами... Что, в дочки гожусь? Вечно вы, старики, этот шлягер поете...
- Годишься, пожалуй, - рассеянно сказал он. - Тебе сколько, шестнадцать? - Будет.
- Значит, годишься.
- Ага, а сядь к тебе вечерком в одиночку, сразу на остров Кумышева повезешь...
- Иди ты, - сказал он беззлобно. - У меня дочке тринадцать, почти такая же...
- Значит, есть опыт, - усмехнулась соплюшка. - Уже по подъездам стенки спиной вытирает, а?
- Вот это вряд ли.
Она длинно глотнула из горлышка и фьгркнула:
- Значит, будет. Надо жить, пока молодая, а то и вспомнить на старости лет нечего будет...
- А старость когда наступает? - спросил он любопытства ради. - Ну, лет в двадцать пять...
- Дура...
- Ага, все-таки клеишься? Намекаешь? Родион промолчал. Из подъезда показался кавалер - насколько удалось рассмотреть в сумерках, удрученный и злой.
- Туз-отказ, Юлька! - рявкнул он, плюхаясь на сиденье и громко выругавшись. - Мало того, что бабка Дома, еще и шнурки в стакане... - Нет, ну ты деловой, - Юлька с той же капризной интонацией, не меняя тона, запустила ничуть не уступавшую по богатству красок и сложности плетения матерную тираду. - Такой деловой, я прямо не могу... Так и будем кататься? Время поджимает, из меня мать печенку вынет без наркоза, если припрусь к полуночи...
- Так до полуночи еще - что до Китая раком... Поехали к Витальке? - А если и там облом?
- Ну ладно, - самым решительным тоном сказал кавалер. - Раз пошла такая пьянка... Шеф, долгострой на пристани знаешь? Вот и лети туда, как крылатая ракета... - он опустил стекло и кинул наружу пустую бутылку. Она звонко разлетелась на асфальте в крошево, и Родион побыстрее рванул машину, пока кто-нибудь не появился. В ящичек тем временем упала еще одна мятая полусотенная, а ломающийся басок, рисуясь, возгласил: - Лети, как Бэтман, с ветерком! Музыку давай, нынче я гуляю, пра-азвенел звонок...
Юлька хихикала, словно ее щекотали, возня прекратилась, они там стали откупоривать очередную бутылку. Родион, успевший изучить нехитрые вкусы клиентуры, сунул кассету в щель, и из динамиков рванулся бодро-разболтанный голос Новикова:
- Шансоньетка - заведенная юла!
Шансоньетка... Не до углей, не дотла
Выгорает до окурочка, дурочка...
Он и сам любил Новикова, так что выкрутил громкость чуть ли не на максимум, улица Маркса, как всегда в эту пору, уже была почти пустынной, машина летела в крайнем левом ряду, за спиной шумно возились и целовались взасос - и Родион с горечью осознал, что отвращение к себе, что печально, уже стало привычным, устоявшимся.
- Куда теперь? - спросил он, сворачивая к известному всему Шантарску долгострою, похожему на кукурузный початок зданию, вот уже лет шесть с завидной регулярностью менявшему то хозяев, то подрядчиков, да так и оставшемуся недоделанным. Месяц назад в свою родную Поднебесную убрались китайские строители, никак не способные привыкнуть к российскому обычаю задерживать зарплату, а турки, о которых с гордостью трепался по телевизору мэр, что-то не появлялись. Видимо, тоже прослышали о новых традициях касаемо вознаграждения за труд и не хотели превращать свою жизнь в бесконечный ленинский субботник...
Отрок перегнулся к нему, в нос ударил густой запашок портвейна: - Давай вон туда, к забору... Ага. Глуши реактор. Юлия, я вас имею честь душевно пригласить отдаться...
- Что, здесь? - в ее голосе Родион что-то не почуял особенного протеста. - А в лифте лучше было? Тут тебе и музыка играет, и вино под рукой... - А этот? - хихикнула Юлия.
- А чего, пусть сидит, чего не видел? Дети, что ли? Ему по должности смущаться не полагается... лови купюру, шеф. Хочешь, иди погуляй, сопри вон унитаз для дома, для семьи, а хочешь, сиди тихонечко и меняй кассетки... Юлия, любовь моя на всю сегодняшнюю пятницу... - и в следующий миг затрещали застежки-липучки ее курточки.
- Эй! - сказал Родион громко. - Я на этом собачьем ветру гулять не собираюсь...
- Ну, тогда сиди и учись... - придушенным голосом бросил отрок. - Только помолчи, кайф влюбленным не ломай...
Нет, такого с ним еще не случалось в многотрудной работе незарегистрированного частного извозчика... Он пропустил момент, когда следовало, плюнув на все и забрав ключ зажигания, вылезти из машины - не до утра же будут блудить... Отчего-то выходить теперь казалось еще стыднее и унизительнее, чем оставаться на месте. Родион, ругаясь про себя, сидел, вжавшись в сиденье, избегая смотреть в зеркальце заднего вида. В машине было темно, они остановились вдали от фонарей - сопляк, хоть и пьяный, место выбрал с умом, и за спиной Родиона совершенно непринужденно, словно его здесь и не было, разворачивалось нехитрое действо: ритмичная возня, стоны и оханье, прекрасно знакомое каждому взрослому мужику с опытом чмоканье-хлюпанье...
Странно, но он не испытывал ни малейшего возбуждения, хотя чуть ли не рядом с ним громко колыхались слившиеся тела и запах секса в салоне с наглухо задраенными окнами становился все сильнее. Отвращение к ним, к себе, к окружающей жизни превозмогало все остальные эмоции. Наверное, в таком состоянии люди способны убить: он вдруг представил свою Зойку, Зайчика на заднем сиденье наемной машины, в руках пьяного сопляка... В виски словно вонзились тонкие иглы, Родион едва не взвыл от безнадежности, повторял в уме, словно испортившийся патефон:
"С ней такого не будет, с моей дочкой ни за что такого не будет, пусть жизнь теперь другая, Зойка все равно вырастет лучше и чище, с ней такого не будет..." Тяжелый запах словно пропитал его всего, и он, скрипнув зубами, сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Что на заднем сиденье прошло совершенно незамеченным, там как ни в чем не бывало продолжались самозабвенные оханья и стенанья, порой непонятно чьи ноги задевали спинки передних сидений, рядом с ним, поверх мятых купюр, шлепнулась в коробку черная туфелька. Докурив, он протянул руку и сменил доигравшую до конца кассету. Теперь в салоне хрипло надрывалась Люба Успенская: - А я сяду в кабриолет
и уеду куда-нибудь,
ты проснешься - меня здесь нет...
Он любил и эту песню, но боялся, что отныне она всегда будет ассоциироваться с воспоминаниями об очередном унижении. "Собственно говоря, никто тебя не унижает, - подумал он. - Им и в голову не приходит, что они тебя унижают, чего же ты воешь на Луну?" Но эти утешительные мысли помогали плохо. Бессильное отвращение к самому себе, смешанное с этим проклятым запахом, проникало под череп, во все поры. Он не сразу и сообразил, что сзади давно уже стоит тишина. Потом снова забулькало, щелкнула зажигалка, на миг озарив салон трепещущим сиянием. - Командир! - подал голос вовсе уж рассолодевший сопляк. - Местами поменяться не хочешь?
- Что? - он не сразу и сообразил.
- К девочке не хочешь, говорю? А то она не кончила, грустит... - Ой, противный... - послышался деланно застенчивый девичий голосок. - А что? Должен я заботиться о любимой женщине, чтоб словила оргазм? Греби сюда, шеф, а она потом сравнит... Может, с тобой тусоваться и будет, а, Юльк?
- Ой, противный...
- А домой не пора? - спросил Родион, едва сдерживаясь, чтобы не выкинуть обоих из машины.
- И правда, пора, - озабоченно подала голос Юлька. - Капитан, у тебя носовой платок есть? Подтереть тут...
Родион, пошарив по карманам, сунул назад платок, не оборачиваясь. Сказал: - Выкинь потом.
И, не дожидаясь ценных указаний, медленно тронул машину. "Единичка" была ровесницей этой беспутной Юлечки, даже, пожалуй, на несколько месяцев постарше - но все еще тянула, хоть и проржавела насквозь. Починка и уход - это у него, без лишнего хвастовства, неплохо получалось, если повезет, можно проездить еще пару лет...
Оказывается, разгульные малолетние любовнички жили в одном доме. Родион лишний раз убедился, что "женщина" - понятие, от возраста не зависящее. Велев ему остановиться в отдалении от подъезда, соплюшка привела себя в порядок, попросила зажечь свет. полюбовалась на себя в зеркальце: - Ну как, капитан, насчет невинности?
- Сойдешь - бросил он неприязненно. Теперь она глядела совершенно невинной и благонравной школьницей - в старые времена, повязав алый пионерский галстучек, ее вполне можно было выпускать с букетом цветов на трибуну очередного съезда.
- То-то, - сказала она удовлетворенно, звонко шлепнула по рукам кавалера. - Убери лапы, я уже в образе... Пошли? Только если в подъезде лапать полезешь - коленкой по яйцам врежу, сразу предупреждаю. Что мне, опять красоту наводить? Пока, драйвер!
Они вывалились из машины, пересмеиваясь и похохатывая, пошли к подъезду. Родион, вытащив из бардачка тряпку, распахнув все дверцы, принялся яростно драить заднее сиденье, брезгливо передернувшись всем телом, когда мякотью большого пальца въехал в липкое пятно. Закурил и долго стоял на ветру, чтобы машина проветрилась как следует. Машинально прикинул: двадцать с грузина, десятка с девушки в кожанке, двести пятьдесят от загулявшего сопляка, минус полсотни гаишнику... Совсем неплохо.
От запаха так и не удалось избавиться, и он до половины приспустил стекло со своей стороны, прибавил газу. Ехал по длинной, неосвещенной трассе, ведущей из микрорайона Полярного к центру, где гаишники появлялись только в светлое время, так что можно было и поднажать.
Человека, шагнувшего на асфальт от бетонной коробочки автобусной остановки, он заметил издали. Сбавил скорость, зорко вглядываясь. Нет, один-одинешенек, никого рядом нет, и никто не прячется за остановкой... Место было не то чтобы криминогенное, но крайне специфическое: метрах в пятистах отсюда, в поле, стояли три семиэтажки - бывшие общежития его родного "Шантар-маша", с полгода назад переданные на баланс городу. И городские власти, по слезной просьбе УВД стремясь разгрузить переполненные колонии, где уже нераз случались бунты, передали дома под новую зону общего режима.
Родион, притормаживая, опустил руку в левый карман куртки и стиснул; газовый баллончик. Защита была слабенькая, но все же спасла однажды, когда тот сопляк попытался накинуть ему на шею петлю из куска телефонного кабеля...
Мужчина, подняв с асфальта небольшую сумку, неторопливо направился к правой передней дверце. Еще издали, осклабясь, крикнул: - Да не верти ты башкой, братила, один я тут! - приоткрыв дверцу, просунул голову в маленькой черной кепке: - До жэдэ вокзала забросишь? - Садись, - мотнул головой Родион.
Нежданный пассажир неторопливо устроился рядом с ним, кинул сумку на заднее сиденье. Родион покосился на него - коротко стриженный, худое лицо со втянутыми щеками, скуластое и меченное некоей инакостью, одет неожиданно прилично: и джинсы не из дешевых, и куртка гораздо лучше, хотя и у Родиона не из дешевых, Ликин подарок на день рожденья...
Машина тронулась. Чернявый шумно повел носом:
- Благоухание. Тебе что, какая-то чмара натурой платила? - Он даже причмокнул: - Ой, приятный запашок...
- Да сели тут... - сказал Родион. - Влюбленные без хаты. - Ага, понятно. А ты, значит, доцент, сеанец ловил?
- Я не доцент...
- Без разницы, - отмахнулся чернявый, закурил. - Главное, из тебя интеллигент маячит, что милицейская мигалка во мраке... От безденежья подался в кучера, а?
- Да вообще-то... - сказал Родион нейтральным тоном. - А вы, значит, оттуда?
- А как ты угадал, доцент? - деланно удивился чернявый. - Ты не бойся, не буду я тебя резать и грабить, не тот ты карасик, а если присмотреться, и вовсе не карасик...
- За что чалился? - спросил Родион.
- Ого, какие ты слова выучил... За скверные спортивные результаты, доцент, скажу тебе, как на исповеди. Все, понимаешь ли успели разбежаться, а я не разбежался, вот мне судейская коллегия за последнее место в беге и влепила от всей своей сучьей души... Такие пироги - Он потянулся и вполне нормальным уже голосом сказал: - Ничего, сейчас сяду на крокодила, как белый человек, а если проводничка попадется понимающая, будет совсем прекрасно... Выпить ничего нет? У меня капуста есть, не сомневайся, подсобрали кенты... - Да нет, не держу...
- Оно и видно - любитель... Что, зарплату задержали за полгода, баба с короедами на шее? И хорошо хоть, машина пока тянет? - Ну да, - сказал Родион. Рассказывать, как все обстоит на самом деле, он не собирался - было бы еще унизительнее, наверняка... - Эх, жвачные... - беззлобно сказал чернявый, глубоко затягиваясь. В полумраке его длинное костистое лицо из-за глубоких теней и впалых щек казалось похожим на череп. - Нет, я бы от такого расклада сдох, посади меня на твое место. Зуб даю.
- А что делать? - пожал плечами Родион.
- Воровать, - веско сказал чернявый. - Как говорил товарищ Емелька, не тот, что корешился со щукой, а тот, что Пугачев, лучше полста лет прожить орлом, чем три сотни вороном... Проходил в школе такую книжку, а? То-то. - А потом - туда? - Родион дернул головой назад. Чернявый понял. Поморщился:
- Ну и что? Если есть в хребтине железо, ты и там живешь орлом, а не рогометом, или, уж берем крайний случай, козлом... Главное, доцент, жить так, чтобы сам себя уважал. Усек?
Он говорил веско, с едва уловимой ноткой брезгливого превосходства. Родион молчал - просто не знал, что ответить. После долгого молчания спросил:
- А как там - хреново?
- Кому как, я ж тебе говорил... Все зависит от железа в позвоночнике. Слабых гнут через колено и ставят раком... А слабость, доцент, вовсе не обязательно от мышцы зависит, не в том дело... - он вдруг хлопнул Родиона по боку. - Эй, притормози, возьму пойла в стекляшке...
Машина остановилась в длинной полосе густой тени меж двумя далеко отстоящими друг от друга фонарями. Справа тянулись прокопченные кирпичные домишки довоенной постройки, слева лежал широкий пустырь, далеко впереди яркой полосой светился проспект Авиаторов.
- Поехали. Головой не верти и соблюдай правила. Хвоста за нами не будет - эта сопля чуть под себя со страху не написяла, будь у нее там кнопка, давно бы поблизости "луноход" мотался... А твоего номера она не видела, я ж тебя нарочно тормознул, где потемнее. Ну, понял, как дела делаются? Хоть и мелочевка, зато спина ни на каплю не вспотела и ручек не натрудил... Так и надо жить, доцент, - что твое, то мое, а что мое, то не трожь. Страшно? - Не знаю, - честно сказал Родион, медленно выводя машину на проспект. - Ну, если так, может, ты еще и не совсем пропащий... - Он скупо глотнул из горлышка, завинтил пробку. - Ладно, лягу на полку, там и разговеюсь всерьез. Только, я тебя прошу, доцент, не тревожь ментовку. Себе хуже сделаешь. Меня через полчасика и след простынет, а тебя они с превеликой радостью законопатят для отчетности, верно тебе говорю. Сунут в пресс-хату, а там ты, чтоб очко начетверо не порвали, все ларьки, что на этом берегу бомбанули, на себя возьмешь... Усек? То, что мы с тобой провернули, на прокурорской фене отчего-то сурово именуется грабежом... Стой! Родион резко затормозил, машину увело вправо - покрышки, действительно, были лысые. Подрезавший его темно-вишневый "Чероки", нахально выкатившийся из переулка справа и не уступивший дорогу, как следовало бы, неспешно выехал на проспект, мяукнув клаксоном. За рулем, Родион рассмотрел, сидела совсем молодая девушка - ярко накрашенные губы, затемненные очки, надменно вздернутая головка. На них она и не взглянула - умчалась в сторону центра. - С-сучонка, - фыркнул чернявый. - Строит из себя. То ли дорогонькая подстилка, то ли папина дочка... Догоним? Вынем из тачки и ввалим за щеку, чтобы в следующий раз соблюдала правила движения? Ладно, доцент, я шучу - она ж тебя непременно опишет, а через тебя и на меня быстренько выйдут... Давай на вокзал, а то заболтался я с тобой.
Еще несколько минут они молчали. У поворота к старому аэропорту торчал бело-синий гаишный "Москвич", но останавливать их не стали. Подстрекаемый непонятным ему самому чувством, Родион спросил:
- И что же, вот так легко и проскакивает?
- Не всегда, - серьезно ответил чернявый. - Далеко не всегда. Смотря как рассчитаешь и как провернешь. С киоском проще, с делом посерьезнее, соответственно, посложнее. Главное, просчитать все от и до. И заранее знать, что вешать на уши, если попадешься.
- Ты же говорил, в пресс-хате все равно расколешься... - Так туда еще попасть надо. В том и искусство, чтобы до нее не дойти. Вот сейчас, верно тебе говорю, мы хвост из мышеловки выдернули. Писюшка меня уже ни за что не опознает, свидетелей не было, а бабки не меченые. Не было там ни меня, ни тебя. Если долго смотреть в глаза честным взглядом и возмущаться незаконным задержанием, запросто сойдет с рук. Потому что, с другой-то стороны, не станут менты из-за паршивого киоска особо напрягать нервные клетки и рыть землю носом. В общем, как повезет. А еще милое дело - трясти азиатов на рынках. Не кавказов, с теми сложнее, а всех этих казахов с киргизами - эти еще не успели связями обзавестись, купить хорошую охрану, живут на птичьих правах, всего боятся, и трясут их, как спелую вишню... Хотя, конечно, и там требуется осторожность. А что, доцент, интересно стало? Да ты не смущайся, как целочка, вижу, глазки разгорелись... Ты не переживай, дело житейское. Возьми да и попробуй. Если сразу не завалишься - глядишь, и выйдет из тебя человек не хуже некоторых...


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)