Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

Над городом этим
Веками текли нечистоты.
Внутри - ничего,
А сверху клубятся дымы.
Мы были внутри.
Мы собой заполняли пустоты.
Мы быстро исчезли.
Исчезнет и город, как мы.
Бертольд Брехт

Мчатся бесы рой за роем...
А. Пушкин

"Глава 1"
Земную жизнь пройдя на две трети. Синяков очутился, как говорится, у разбитого корыта.
Беда Синякова состояла не в том, что он напрочь лишился всех вещественных атрибутов этой жизни, столь же дорогих для людей его круга, как засушенные человеческие головы для каннибалов с островов Фиджи, то есть: квартиры, машины, сбережений, импортного барахла. И даже не в том, что после двадцати лет сравнительно благополучного супружества жена дала ему от ворот поворот. Беда состояла в том, что Синякову стало скучно жить.
Сломался механизм, который сам собой заводился каждое утро и заставлял его умываться, бриться, натягивать штаны, завязывать галстук, бежать куда-то, с кем-то на ходу здороваться, молоть языком, ловчить, конфликтовать, писать, читать, облизываться на шикарных женщин, тешить блуд с женщинами сортом пониже, лебезить перед начальством и рычать на подчиненных. То ли в этом механизме лопнула какая-то пружина, то ли перекосилась шестерня, то ли загустела паршивая отечественная смазка, то ли он вообще выработал свой ресурс до предела. Теперь Синякову скучно было вставать с постели и приводить в порядок ту гнусную рожу, в которую с течением времени превратилось его довольно-таки пристойное в прошлом лицо. Скучно было разговаривать с людьми, столь же равнодушными к нему, как и он к ним. Скучно разворачивать газету, в которой правда и ложь соотносились в той же пропорции, как мясо и всякие суррогаты в белковой колбасе, ставшей с некоторых пор основным продуктом его питания. Даже лечить больной зуб было скучно.
Как-то незаметно, сам собой пропал интерес к женщинам, ранее, по выражению жены, "гипертрофированный". Конечно, Синяков не стал бы кочевряжиться, если бы какая-нибудь из них сама пришла к нему, без посторонней помощи разделась и молча приняла соответствующую случаю позу, но таких героинь почему-то не находилось. А налаживать отношения со старыми подругами было выше его сил. Заводить новых - тем более.
Мир вокруг него превратился в дремучий лес, под сводами которого открыто шастали хищники разных пород, начиная от тиранозавров с золотыми цепями на шее и кончая шакалами в мышастой форме муниципальной милиции, а под гнилыми пнями таилась всякая мелкая гнусь: крысы-карманники, гадюки-клофелинщицы, каракурты-наркоманы и пауки-попрошайки... Созерцать этот зверинец, слушать его разноголосые вопли, а тем более отвечать на них Синяков просто не мог. Одно время он даже начал завидовать людям, от природы лишенным дара речи и слуха. Однако, став случайным свидетелем бурного объяснения двух таких типов, использовавших не только гримасы и жесты, но и телодвижения. Синяков пришел к выводу, что нет более удручающего зрелища, чем чересчур болтливые глухонемые. Рассеять эту вселенскую скуку (и то лишь на весьма непродолжительное время) могла одна только водка, но, к сожалению, из водопроводных кранов она не текла. Для приобретения бутылки пришлось бы спускаться на целых три этажа вниз, выходить во двор, где обитали злобные старухи, отвратительные дети и голодные собаки, топать несколько кварталов к магазину, а потом вступать хоть и в краткий, но крайне неприятный контакт с продавщицей, судя по всему, знавшей его по прежней жизни.
Иногда Синякова выручал его квартирный хозяин человек со странной фамилией Стрекопытов и с еще более странной биографией, в графическом изображении напоминавшей серию фигур высшего пилотажа, основными из которых были мертвые петли и глубокие штопоры. Тот мог отправиться за водкой хоть на Северный полюс, хоть в сердце Сахары, хоть в кладовую Гохрана. Причем в этом святом деле ему не могли помешать ни землетрясение, ни осадное положение, ни эпидемия чумы, ни даже своя собственная агония. Предки Стрекопытова ради бочки заморского вина или бутылки шустовского коньяка голыми руками брали всякие там Царьграды и Зимние дворцы.
Ночью, лежа без сна (за день успевал выспаться, да и трудно было заснуть под храп Стрекопытова, напоминавший вопли удавленника), Синяков пялился на ползущие по потолку отсветы уличных огней и вяло пытался понять, почему жизнь из радости превратилась для него в тягость.
Предположений тут было несколько. Раньше Синяков чересчур полагался на свое тело, а когда оно стало все чаще подводить, вдруг оказалось, что разум его недостаточно изощрен, а душа чересчур инфантильна. Кроме того, во всем можно было винить быстротекущее время, стершее из памяти сверстников восторженные воспоминания о действительных и мнимых подвигах Синякова. Да и жена, курва, крепко подвела, подставив ему ножку в самый неожиданный момент. Но скорее всего Синякова подкосила тоска о сыне, единственном человеке на свете, которого он по-настоящему любил и который сейчас тянул срочную службу в какой-то неведомой дали, да еще в злосчастных внутренних войсках, ныне выполнявших роль песка, бросаемого в огонь любых заварух. Чтобы еще больше уязвить Синякова, жена скрывала от него адрес сына, а благодаря ее интригам военкомат делал то же самое.
Иногда как бы помимо своей воли Синяков вставал с постели и начинал в темноте отжиматься от пола, что было для него занятием столь же скучным, как отправление физических потребностей, но и столь же привычным. Были случаи, когда тупая скука внезапно переходила в острую тоску, и во время одного из таких приступов он едва не задушил Стрекопытова, по причине тяжелейшего опьянения спутавшего комнатенку Синякова с туалетом. Очнувшись утром на полу прихожей, Стрекопытов долго укорял квартиранта, но отнюдь не за причиненные увечья, а за то, что тот постоянно забывает запирать входную дверь на задвижку.
- Я тебе про это сто раз напоминал, а ты все отмахивался... Вот и дождались. Ворвались ночью какие-то мудаки и давай меня на части рвать, - говорил он, демонстрируя свою шею, пятнистую от кровоподтеков, как шкура тигрового питона. - Да хоть бы сказали за что! Я ведь тертый калач, но тут от страха чуть не обосрался. Хотя нет, - он пощупал свои просторные сатиновые трусы. - Есть грех...
Поскольку Синяков никакие реагировал ни на эти слова, ни на вонь, отравлявшую и без того далекую от стерильности атмосферу холостяцкого жилища, Стрекопытов продолжал:
- Давно чую, что за мной охотятся. Ты не смотри, что я сейчас пустую тару по помойкам собираю и на кладбищах христорадничаю. Раньше я большим человеком был. Одно время в Воронеже даже общак держал. А это дело не каждому министру финансов доверить можно. Потом большинство денег по хрущевской реформе сгорело, а вину на меня свалили... Пришлось нырнуть на дно... Единственной радостью, единственным утешением для Синякова были сны - не все, конечно, а только некоторые.
В снах он возвращался в прежнюю жизнь, в прежние времена, когда все его любили, уважали, знали или, на худой конец, побаивались... В снах он мягкой, рысьей походкой вновь выходил на пахнувший пылью и потом борцовский ковер, вновь петлял по зеленому газону футбольного поля, финтами разбрасывая чужих защитников; посадив на плечи маленького сынка, вновь бегал в парке ежедневный кросс, вновь слышал за своей спиной восхищенный шепот: "Глядите, глядите, Синяков!" - "Это тот, который вчера две плюхи забил?" - "Он самый!" Как ни странно, но иногда ему снилась даже жена, ненавистная в реальности, зато волнующая и притягательная во сне - не эта нынешняя умело подкрашенная мумия, сначала обслуживавшая своим передом, ртом и задом весь горком, потом подмявшая под себя большинство прежних дружков, а прежняя двадцатилетняя наивная и в то же время порочно-любопытная девчонка, бегавшая за ним как собачонка, которую он, тогда уже зрелый парень, шутки ради обучал всяким гадостям, весьма пригодившимся ей в дальнейшей жизни. Однажды такой сон оказался вещим.
Уже где-то после полудня (если судить по интенсивности уличных шумов) Синякова разбудил стук в дверь - негромкий, вежливый и даже имевший какую-то ритм-мелодию. Так не могли стучать ни приятели Стрекопытова, искавшие стакан, ни его пассии, время от времени смывавшие здесь своих вшей, ни тем более участковый инспектор Дрозд, ребром ладони перешибавший кирпич. Конечно, хотелось бы надеяться, что по ту сторону дверей находится Шарон Стоун или, по крайней мере, небезызвестная в округе шалава по кличке Мочалка, но Синяков давно перестал верить в чудеса.
Поэтому он глубже уткнулся носом в лишенную наволочки подушку и натянул на голову потертый китайский плед, некогда доставшийся ему при разделе имущества. Однако гость оказался на редкость настырным. У Синякова даже возникла мысль, что это какой-то загулявший музыкант-ударник, спутавший дверь стрекопытовской квартиры со своим барабаном.
Пришлось в конце концов сдаться и крикнуть: "Заходи! Открыто!" (В страхи Стекопытова Синяков не верил и двери не запирал принципиально.) Похоже, день начинался с сюрпризов, от которых Синяков успел отвыкнуть. Гостьей оказалась его бывшая жена Нелка. Расстались они примерно год назад при тех же обстоятельствах, при которых идущий на дно авианосец расстается с самолетом, успевшим стартовать с его палубы, то есть раз и навсегда. После того как Синяков оставил Нелке все, совместно нажитое в браке, включая сына, точек соприкосновения между ними не осталось. Невозможно было даже представить себе повод, заставивший эту хитрую и самовлюбленную суку нанести столь неожиданный визит. Конечно, случается, что убийцы посещают могилы своих жертв, но экс-супруга Синякова сентиментальностью никогда не отличалась. В спертом воздухе стрекопытовской берлоги повис жирный вопросительный знак. При себе Нелка имела полусложенный зонтик, из чего можно было заключить, что на улице разыгралась непогода. Одета она была в своей обычной манере - что-то среднее между миссис Тэтчер и дешевой гамбургской проституткой. - Добрый день, - сказала она, брезгливо морща нос. - Ну и душок здесь у вас! Дохлую кошку, что ли, в шкафу забыли?
Синяков, достаточно хорошо изучивший внешние нюансы поведения своей жены, понял, что она явилась сюда по делу и разговор у них предстоит долгий, скучный и неприятный. Можно было, конечно, просто выбросить Нелку вон, но это было занятие еще более скучное и неприятное, да к тому же неблагодарное. Поэтому скрепя сердце он приготовился если и не слушать, то по крайней мере что-то отвечать. Нелку можно было взять только измором. Темперамент губил ее, как крысу - хвост.
- А ты, похоже, анахоретом живешь, - подслеповато щурясь (очки не носила, не шли они ей), Нелка оглянулась по сторонам. - Вот уж не ожидала. Думала, здесь пьяные лярвы вповалку валяются.
- Не ходят сюда лярвы, - буркнул Синяков. - Опасаются. Говорят, ты им путевку на этот адрес не подписываешь.
- А ты как был дурачком, так и остался, - с наигранным сочувствием констатировала Нелка. Возразить на это Синякову было нечего. Бывшая супружница между тем обмахнула платочком табурет, в квартире Стрекопытова выполнявший и много других функций, после чего уселась на него, закинув ногу на ногу, чем еще раз подтвердила предчувствия Синякова относительно того, что беседа у них намечается долгая. В полумраке она смотрелась довольно неплохо. Незнакомый трезвый мужик мог дать ей сейчас лет тридцать, а пьяный - вообще двадцать пять. Время шло, а разговор, ради которого Нелка, бесспорно, вынуждена была совершить над собой насилие (что для нее всегда являлось актом куда более мучительным, чем насилие, осуществленное со стороны), все не начинался. Она с преувеличенной тщательностью раскуривала длинную черную сигарету, то ли подбирая наиболее приличествующие случаю слова, то ли давая Синякову возможность осмыслить всю важность текущего момента. Впрочем, принимая во внимание ее во всех смыслах изощренный язык, первое предположение можно было отбросить.
Наконец Нелка окуталась облаком сигаретного дыма, на вкус Синякова, чересчур приторного, и с несвойственной для нее щедростью предложила: - Хочешь?
- Не знаю, - вяло ответил он. - Скорее всего не хочу... - Интересно. - Она прищурилась, но уже иначе - не как слепая курица, а как готовящийся к выстрелу снайпер. - Не куришь. Баб не скоблишь. Может, и пить перестал?
- Случается... - Удивление, вызванное этим странным визитом, уже начало проходить, и Синякова опять потянуло в сон:
- Так я налью. - Она многозначительно постучала пальчиками по своей элегантной сумке, содержавшей все необходимое для деловой женщины не очень строгих правил.
- Нет, спасибо, - сдержанно поблагодарил он.
- Что ж так? - В ее напускной игривости внезапно проскользнули нотки еле сдерживаемой истерики. - Никак брезгуешь?
- Вспомни, по каким случаям ты мне раньше наливала. - Синяков окончательно убедился, что уклониться от разговора не получится и надо волей-неволей его поддерживать. - Чтобы споить меня, а самой смыться. Или чтобы на скандал спровоцировать и по этому поводу в очередной раз милицию вызвать. Нет, зарекся я с тобой пить. Раз и навсегда зарекся. Лучше говори прямо, зачем пришла. - Столько времени не виделись, а ты сразу на меня зверем попер, - вздохнула Нелка. - Разве нельзя вот так просто, по-человечески поговорить? - Можно... - отозвался Синяков. - Если с человеком. А ты змея подколодная. Мы с тобой последние полгода через адвоката разговаривали. Вот и захватила бы его с собой. Только учти, что, кроме дырявых носков, взять у меня больше нечего.
- Злым ты стал. - Она поменяла положение ног, и Синяков заметил на подошвах ее ботинок свежие бумажные полоски, какие обычно наклеивают на обувь в сапожных мастерских. - Это, наверное, от одиночества. - Злым я стал от общения с тобой, - ответил он. - А в одиночестве я, наоборот, душой отхожу.
- Оно и видно. - Нелка вновь обшарила своим взглядом незамысловатый интерьер комнаты. - Еще немного здесь полежишь, так не только душой, но и телом отойдешь. На тот свет.
- Это уже не твоя забота! - отрезал Синяков. - Спорткомитет похоронит. - Нужен ты этому спорткомитету! - Она презрительно скривилась, словно разговор шел о самой распоследней богадельне.
- Нужен не нужен, а средства на похороны спортсменов-ветеранов у них по смете предусмотрены.
- Ты это серьезно? - Нелка почему-то забеспокоилась. - Окончательно на себе крест поставил?
- А разве ты не этого добивалась?
- Честно сказать, я уже и сама не помню, чего добивалась... Все как-то наперекосяк сложилось...
Было в ее интонациях что-то искреннее, но Синяков, столько раз попадавшийся на этот крючок, не поверил бы даже Нелкиной исповеди, случайно подслушанной в храме божьем. (Была у нее такая мода - время от времени бегать за отпущением грехов. Впрочем, злые языки утверждали, что она просто задалась коварной целью трахнуться с батюшкой в алтарных приделах, куда, как известно, бабьему племени вход строго воспрещен.)
- Мне ты на жизнь не жалуйся! - резко ответил он. - Не тот я объект, чтобы других жалеть... И вообще, мне спать хочется.
- Это понимать как намек? Прогоняешь меня?
- Понимай как хочешь. - Он демонстративно прикрыл глаза, хотя Нелку из поля зрения не выпускал, та в приступе гнева могла и по голове чем-нибудь тяжелым садануть.
- Ну ладно, допустим, что я сука поганая, как ты любил выражаться. - Нелка как-то странно заерзала на табурете. - А ты, значит, кругом хороший. Ну так и докажи это! Прости меня. Пожалей.
- Да ты вообще с ума сошла, - тоном засыпающего человека пробормотал Синяков.
Нелка теперь сидела к нему боком и что-то тайком поправляла в своем туалете - не то подол юбки одергивала, не то чулок подтягивала. Действовала она быстро и сноровисто, но при этом еще и косилась на Синякова, не подглядывает ли тот. Поскольку стыдливость никогда не числилась среди ее добродетелей, такое поведение бывшей жены несколько озадачило Синякова. Лишь уловив негромкий характерный щелчок, он понял, чем же именно занята сейчас Нелка. Она пропускала резинки своего пояса под трусы, чтобы в нужный момент они (трусы, а не резинки) слетели как бы сами собой, без всякой заминки. Колготки Нелка не носила принципиально, ссылаясь на пример француженок. ("Знаем мы тех француженок, - обычно говорил по этому поводу Синяков. - На площади Пигаль они табунами пасутся".) Всем другим видам нижнего белья она предпочитала черные ажурные чулки, подобранный в тон к ним пояс и чисто условные трусики что, в общем-то, было вполне оправданно для женщины, которую в любой момент могли завалить поперек письменного стола или поставить раком на гостевом диване.
Короче говоря, дело принимало двухсмысленный, чтобы не сказать больше, оборот. В квартире Стрекопытова, мало чем отличающейся от притона, на Синякова всякие наезды бывали, но заранее спланированной и тайно подготовленной половой агрессии он подвергался впервые.
Чтобы как-то спутать Нелкины планы или хотя бы оттянуть время, Синяков попытался сменить тему разговора.
- Димка пишет тебе? - поинтересовался он.
- Пишет, - ответила Нелка каким-то чудным голосом, словно ей птичье перышко в рот залетело. - И тебе тоже. Хочешь почитать? - Если можно... - Сердце Синякова дрогнуло от дурного предчувствия. - Получи, - она выдернула из-под манжета какую-то во много раз сложенную бумажку...
Бумажка, предъявленная Нелкой, оказалась не письмом, как на это надеялся Синяков, а телеграммой. Вместо родного угловатого почерка он увидел тусклый, вкривь и вкось отбитый печатный текст.
Смысл телеграммы был столь невероятным, что Синяков прочел его несколько раз подряд, а потом еще и осмотрел бланк с оборотной стороны. Все полагающиеся штампы оказались на месте. Уповать на то, что это почтовая ошибка или чей-то злой розыгрыш, не приходилось.
- Когда ты ее получила? - спросил он деревянным голосом. - Два дня назад. Во вторник. - Нелка всхлипнула, что для нормальной женщины соответствовало продолжительным и бурным рыданиям. - И до сих пор скрывала?
- Я не скрывала... Я дозвониться к нему хотела, - Нелка потупилась. - Подробности узнать...
- Ну и что - узнала?
- В Мемфис, штат Теннеси, дозвониться легче, чем туда. Коммутатор военный, пароль надо знать.
- "Мама и папа, - запинаясь на каждом слове, Синяков вновь принялся читать злополучную телеграмму. - Против меня возбуждено уголовное дело. Суд двадцать пятого. Приезжайте. Дима..." Сегодня хоть какое число? - Двадцать третье, - опять всхлипнула Нелка. - Надо завтра лететь. Рейс такой есть. Я узнавала.
- Хочешь сказать, что лететь придется мне? - Синяков в упор уставился на нее.
- Ты же отец! - Она соскочила с табурета и всем телом навалилась на Синякова, обдав его забористой смесью запахов, где неизвестно чего было больше: табака, виски или парфюмерии. - Ты же любишь Димку! - А ты? - Он попытался оторвать Нелку от себя, но в минуты душевного смятения она становилась цепкой, как прирожденный самбист. - Я баба! - горячо и путано запричитала она. -- Что я могу сделать? Я же там абсолютно никого не знаю! А ты в том городе пять лет учился! И в футбол начал играть! И боролся за сборную! Сам мне рассказывал! У тебя там куча друзей осталась! Ты обязан выручить Димку! Должны же у тебя, в конце концов, быть отцовские чувства!
- Что же ты про мои отцовские чувства раньше не заикалась, когда по суду его у меня забирала? - Он бросал ей сейчас в лицо обвинения, как комья грязи, а она даже не утиралась.
- Я хотела как лучше... Хотела ему жизнь устроить... Ты бы ему чем помог? Ты себе самому помочь не хотел...
- Зато ты помогла! - с горечью воскликнул Синяков. - Погубила ребенка! - У меня в институте все схвачено было... Разве я виновата, что ректора перед самыми экзаменами за взятки сняли? Поздно уже было... А на службу я Димку в хорошее место пристроила. В элитную часть и подальше от всяких "горячих точек". Кто же знал, что так получится... - Она энергично возилась на кровати, пытаясь проникнуть под одеяло.
Возможно, Нелка действовала скорее инстинктивно, чем сознательно. Тело было ее главным, а кроме того, хорошо испытанным оружием, и, добиваясь чего-то, она пускала его в ход так же безотчетно, как кошка - когти, волчица - клыки, а змея - жало.
Но с Синяковым такие номера давно не проходили. Вся душа его была в шрамах от коварных Нелкиных ласк.
Едва только ее голая холодная ляжка коснулась его живота, Синяков выскочил из постели и, прикрываясь подушкой (даже в гневе он стеснялся своего заношенного нищенского белья), высказал все, что наболело за последний год и чего, наверное, сейчас высказывать не стоило бы.
- Кто же знал, что так получится, говоришь? А то, что каждому воздается по делам его, слыхала? Вот и дождалась ты наказания! За все твои подлые делишки! За то, что ловчила всю жизнь! За то, что на чужое зарилась! За то, что везде без очереди лезла! За то, что других дураками считала, хотя сама как была чуркой неотесанной, так и осталась! Жаль только, что за грехи твои невинная душа пострадала!
- Ах вот ты как заговорил! - Она уселась на кровати, не стесняясь ни своей задранной до пояса юбки, ни выставленного напоказ срама. - Упрекать меня вздумал, жук навозный! Забился себе в норку и нос наружу высунуть боишься! Жизни испугался? Тряпка! А я еще на него понадеялась... Ну и хрен с вами обоими! Что отец, то и сыночек... Ты здесь подыхай, а он пусть там за решеткой сидит! В тебя уродился! Точная копия! Такое же чучело гороховое! Что другим с рук сходит, ему на шее камнем виснет! Ух, неудачники! Я за вас упираться не собираюсь! Ничего, пусть получит урок. Может, и поумнеет в отличие от папочки...
Нелка вскочила, резким движением не только рук, но и бедер подтянула трусы и энергичным шагом направилась к выходу.
Походка у нее, надо сказать, была весьма своеобразная. Ногу Нелка всегда ставила на носок, как солдат, но едва только пятка касалась земли или пола, как все ее тело плавно подбрасывало вверх, словно в каблуках скрывались невидимые, но мощные амортизаторы. Недаром еще в молодости ей дали кличку "Дама на рессорах".
В дверях Нелка столкнулась со Стрекопытовым, сегодня вернувшимся домой раньше обычного.
- Уже уходите, мадам? - галантно поинтересовался он. - Рюмочку Стеклоочистителя на посошок не желаете?
- Встречаются еще в нашей жизни малокультурные женщины, - философски заметил Стрекопытов, когда лифт, уносивший Нелку, залязгал по этажам вниз. - Ни тебе "здравствуйте", ни тебе "в сраку поцелуй".
Продолжая что-то недовольно бурчать, он удалился на кухню и принялся там сортировать свою дневную добычу, не всегда состоявшую только из одних пустых бутылок. Мусорные ящики таили в себе самые разнообразные сокровища. Однажды Стрекопытов откопал там новенький пистолет с глушителем, который потом выгодно продал азерам, торговавшим по соседству арбузами. В другой раз обнаружил еще вполне живого младенца, за что заслужил устную благодарность от участкового инспектора Дрозда.
Синяков продолжал пялиться на телеграмму, так и оставшуюся в его руке. Можно было подумать, что он искал в ней некий иной, потаенный смысл. Сердце его, еще в молодости подорванное спортом, допингом, алкоголем и целой чередой неудачных любовных романов, ныло так, словно в каком-то из клапанов застрял обломок железной стружки.
Срочно нужно было принять лекарство, и Синяков позвал Стрекопытова. - Сгоняй в гастроном, - попросил он. - Купи водки. Пару банок. Деньги в куртке.
- Празднуешь что-нибудь? - поинтересовался Стрекопытов, обычно мутные глаза которого после принятия внутрь стеклоочистителя светились, как весенние льдинки.
- Наоборот... - неопределенно ответил Синяков и, смежив веки, вытянулся на кровати.
Нужно было ехать к Димке. Двух мнений тут существовать не могло. Даже если он и не сможет выручить сына, то хотя бы поддержит в трудную минуту. А там как знать... Некоторые его бывшие сокурсники, по слухам, действительно выбились в люди. Кто-то сделал карьеру в ментовке, кто-то что-то успешно перепродавал, еще кто-то подвизался в политике, а один малахольный малый даже числился в литераторах. Многие, правда, успели благополучно спиться или, скошенные циррозом печени, ранними инфарктами и дорожно-транспортными происшествиями, парили землю на кладбище.
Как это часто бывает, когда внезапно возникшая животрепещущая проблема не оставляет никакой возможности для колебаний и рефлексий. Синяков сразу забыл о всех своих действительных и мнимых болячках. Собственные беды отступили куда-то на задний план, а предстоящее путешествие через три или четыре часовых пояса уже не казалось чем-то кошмарным (и это при том, что еще совсем недавно он не допускал даже мысли о самостоятельном походе в магазин). Уж если судьба сама взнуздала и запрягла тебя, остается только скакать, пока держат ноги, стучит сердце и не лопнула селезенка. Проблема состояла лишь в том, что у Синякова совершенно не было средств. Существовал он на мизерное пособие, выплачиваемое какой-то подозрительной фирмой, скрывавшейся под вывеской общественного фонда помощи ветеранам спорта, а на самом деле торговавшей контрабандными сигаретами и фальшивой водкой. Конечно, денег можно было попросить у Нелки, но после того, что случилось сегодня, он не стал бы унижаться перед ней даже под угрозой немедленной кастрации. Знакомых с тугими кошельками у Синякова отродясь не водилось, да и времени на всякие финансовые операции не оставалось, ведь у него обязательно потребовали бы залог, надежное поручительство, нотариально заверенный договор и еще какую-нибудь подобную фигню. Оставалось только одно - воспользоваться обширными, хотя и не совсем безобидными связями Стрекопытова. А тот, легкий на помине, уже маячил в дверях.
- Ты прости меня, - с порога заявил он. - Я полбанки по дороге прикончил. Подругу встретил. Клавку Метлу, ты же ее знаешь.
- Это которая лысая? - машинально поинтересовался Синяков. - Нет, которая на протезе. Народная артистка. На углу у пивного ларька поет. "Полосатая рубашка, полосатые штаны, привязались ко мне парни, покажи да покажи..."
Ужин был сервирован на том самом табурете, где еще совсем недавно сидела Нелка. Разрезая деревянной линейкой ливерную колбасу (после недавней кухонной драки участковый Дрозд изъял из квартиры все ножи), Стрекопытов как бы между прочим поинтересовался:
- Что это за краля к тебе наведывалась? На порядочную не похожа, но шалавой тоже не назовешь.
- Жена моя, - нехотя признался Синяков. - Бывшая... Ну, поехали! - За ваше уважение! - Это был любимый, но отнюдь не единственный тост Стрекопытова.
Сам он пил из серебряной церковной чарки, опять же найденной на помойке, а в распоряжение квартиранта предоставил хрустальный бокал с фирменной гравировкой парижского ресторана "Корона".
- Неприятности у меня, - сказал Синяков после третьего захода. - Сын в беду попал. Судить его будут. Телеграмма пришла. На, прочти. - Ни-ни, - замахал руками Стрекопытов. - Лучше на словах расскажи. Сам знаешь, какой я читатель, особенно ежели под мухой... Тут хозяин квартиры был абсолютно прав и в чем-то даже самокритичен. Выпив, он начинал медленно, но верно регрессировать, а проще говоря, терять человеческий облик - переставал пользоваться какими-либо столовыми приборами, абсолютно не разбирал как печатные, так и рукописные тексты (за исключением тех, что имелись на винно-водочных этикетках), забывал все, касающееся абстрактных понятий, и подозрительно косился на бытовые приборы, хоть немногим более сложные, чем штопор или электророзетка.
Зато при всем при этом Стрекопытов как бы в виде компенсации приобретал обезьянью ловкость (вкупе с обезьяньими ужимками), звериную интуицию и какую-то совершенно невероятную атавистическую память, проблески которой не раз ставили Синякова в тупик.
После первой бутылки он обычно садился на корточки, а после второй, случалось, и на четвереньки становился.
Впрочем, все это было еще впереди, а покуда Стрекопытов окружающую действительность воспринимал вполне адекватно, рассуждал здраво и кильку из консервной банки брал не рукой, а все той же линейкой. Выслушав Димкино послание, он глубокомысленно заявил:
- Случай тяжелый, но не смертельный. Бывает и хуже. Жаль, конечно, что он статью свою не сообщил... Ну ничего, если в зону загремит, я туда соответствующую маляву организую. Чтобы, значит, не обижали парня и на хорошее место пристроили. Хлеборезом, там, или сантехником... Но если его на дизель упекут, тут я пас. С вояками отродясь никаких дел не водил... - Что такое дизель? - не понял Синяков, благодаря спортивным успехам в свое время сумевший от армии увильнуть.
- Дисциплинарный батальон, - охотно объяснил Стрекопытов. - Место пребывания военнослужащих, наказанных за воинские преступления, а также за любые другие преступления, влекущие за собой лишение свободы на срок не более двух лет. По старому кодексу это была в основном статья двести сорок пятая и двести пятидесятая, а теперь даже и не знаю. Кстати говоря, отбытие наказания в дисбате судимости не порождает. Просекаешь?
- Просекаю... - пробормотал Синяков, пораженный эрудицией своего собеседника. - Ты что, весь кодекс наизусть помнишь? - Уголовный наизусть, а уголовно-процессуальный и административный только частично, - скромно признался Стрекопытов.
- В дальнейшем буду рассчитывать на твою помощь... А теперь объясняю суть дела. Сам понимаешь, мне нужно обязательно присутствовать на суде. - Святое дело, - кивнул Стрекопытов.
- Но тут есть одна загвоздочка. В настоящий момент не имею при себе наличности. Даже билет не на что купить. А ведь, наверно, еще и на адвоката придется тратиться.
- Это хуже, - согласился Стрекопытов. - Как говорится, были бы денежки, так и ума не надо. Нынче без них, родимых, даже в сортир не сунешься... А далеко тебе добираться?
- Не близко.
- В какую хоть сторону?
- На запад... А какая разница?
- Разница есть. На западе все дороже. В Караганде, к примеру, доза "дури" одну цену имеет, а в Риге - совсем другую. Просекаешь? - Просекаю... - повторил вконец обескураженный Синяков. - Так как же насчет денег? Ты меня не выручишь? Я бы отдал потом... - Вопрос сложный. - Стрекопытов покосился на свои хоть и допотопные, но безотказные часы, имевшие на задней крышке дарственную надпись: "Лейтенанту НКВД Гробовому И. И. за успехи в боевой и политической подготовке, а также в связи с переходом на вышестоящую должность".
- Я понимаю, что сложный, - Синяков по справедливости разделил оставшуюся водку. - Иначе бы я к тебе обращаться не стал.
- Так, надо подумать... - Стрекопытов засунул в нос указательный палец, что у него означало крайнюю степень сосредоточенности. - Деньги, конечно, нужны в валюте?
- Даже не знаю... - пожал плечами Синяков. - Думаю, не обязательно. - Не скажи... В дальней дороге все может случиться. Еще неизвестно, куда тебя занесет. А доллар, он и в Африке доллар.
- Согласен, - сказал Синяков, раньше видевший эти самые доллары разве что в чужих руках.
- Поэтому всякие там магазины и ларьки исключаются... - Стрекопытов уходил в стихию размышлений все глубже, словно в болотную топь погружался. - В ближайшие обменники соваться не стоит. Там меня в лицо знают, да и охрана нынче сплошь с автоматами... Сберкасса возле "Ромашки" через полчаса закрывается... А в той, что возле "Бомбея", уже инкассаторы успели побывать... Что нам остается? Остается какой-нибудь нехилый коммерсант, который всегда при себе бабки имеет...
- Только попрошу без уголовщины! - взволновался Синяков. - А не то я с сыном не в зале суда, а натурально в зоне встречусь. - При чем здесь уголовщина? - искренне удивился Стрекопытов. - Если коммерсанта хорошенько прижать, он нам деньги сам отдаст. По доброй воле. Как бы спонсирует. От штуки баксов ему не убудет.
- Ты про охрану не забывай, - напомнил Синяков. - Как мы с ней справимся?
- Мы-то? - еще больше удивился Стрекопытов. - Запросто! Это же не вологодский конвой. Подумаешь, сопляки мохнорылые. Качки зачухованные. Да я их так пугну, что сразу уссутся.
- Нет, придумай что-нибудь другое, - замотал головой Синяков. - В долг попроси. Пусть даже с процентами. Ты же местную публику знаешь. - Даже очень хорошо. Потому и в долг никогда не прошу. - Что же делать?
- Ладно... Есть один способ. Приличные туфли у тебя имеются? - Только вот эти, что на мне. - Ни босиком, ни даже в тапочках Синяков по квартире Стрекопытова передвигаться не рисковал (и на осколок стекла, и на гвоздь, и на чахоточный плевок можно было нарваться). - А туфли-то зачем? За них много не дадут.
- Чудак ты в самом деле. Без туфлей в казино не пускают, - просветил квартиранта Стрекопытов, сам обычно носивший разномастную обувь. В настоящий момент, например, на его правой ноге красовалась почти новая кроссовка "Найк", а на левой - стоптанный войлочный ботинок.
- Неужели ты в казино пойдешь? - Изумлению Синякова не было предела. - А в какое?
- Там видно будет. Сначала разузнаю, где ставки повыше и банк побогаче... Ты пока разувайся.
- Может, заодно и костюм мой наденешь? Вполне еще приличный. - Сойдет и так... - Стрекопытов сосредоточенно примерял чужие туфли, смотревшиеся на нем, как на клоуне. - Размер, поди, сорок пятый? - Сорок четвертый.
- А я сорок первый ношу... Ничего, на шерстяной носок пойдет... Вот только удирать в таких лыжах несподручно. Если что, я их сброшу, ладно? - Бросай, - со вздохом разрешил Синяков. - Все равно у них подошвы до дыр протертые.
- Ну ладно, жди. Часа через полтора вернусь.
- Желаю удачи.
- Во-во! - саркастически хохотнул Стрекопытов. - Ты мне еще здоровья пожелай. В казино за удачей ходить то же самое, что в суд за справедливостью.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)