Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

Глава первая

Уместно ль песнью звать содом,
Усвоенный с трудом Землей,
Бросавшейся от книг
На пики и на штык?
Б. Пастернак. ?Высокая болезнь?

Борису снилось, будто дикие негры собираются изжарить его на костре и бьют в свои огромные барабаны. Этот ужасный грохот переполнял его сон, гудел жуткой болью в голове, и наконец от боли этой Борис проснулся. Однако ни грохот, ни боль не прекратились.
Борис лежал в одежде и ботинках поперек жесткой гостиничной койки, а в дверь его номера стучали какие-то люди. Голова болела невыносимо. Смутно вспоминался вчерашний вечер, невзрачный назойливый человек в неуместной черкеске? кажется, они играли? кажется, пили? Для Бориса это было странно - он никогда не играл, да и пил мало? но уж больно назойливым был вчерашний господин? И нахлынула вчера вечером жуткая тоска, так что он даже рад был случайной компании? Но пили-то ведь немного, отчего же голова так раскалывается?..
Борис с тяжелым стенанием поднялся с койки, повернулся к дверям. Господи помилуй, ну что же они так стучат? Да и рань-то какая. Еще даже не рассвело! - Откройте сию минуту! - надрывался за дверью командный дребезжащий голос. - Открывайте, не то выломаем дверь! Антонов, ломай! Борис прошел к двери, мутным тоскливым взглядом окидывая бедную и уродливую гостиничную комнату. Железная скрипучая кровать, кривой умывальник в углу с треснутым фаянсовым тазом, хозяйская гордость - кресло с высокой резной спинкой? В кресле сидел кто-то, плохо различимый в предрассветной полутьме, - неужто вчерашний назойливый господин? Борис откинул щеколду, и в комнату, сразу сделав е„ тесной, ввалились какие-то разгоряченные и злые - видно, от раннего времени - люди: парусиновый, полотняный, с хитрыми маленькими глазками лакей - вчера Борис видел его и немалые деньги на чай дал, - двое бородатых заспанных солдат и офицер, штабс-капитан с бледным, горячечным лицом и воспаленными красноватыми глазами. Сзади жался хозяин - маленький, плешивый, полуодетый. Вытащили его рано из теплой постели, и пошел он, только чтобы скандал на корню притушить. Завязки кальсон нахально выглядывали из-под края штанин, а в глазах светился давнишний, ещ„ в семнадцатом году зажегшийся испуг. - Что вам угодно, господа? - растерянно спросил Борис, обступленный и зажатый пришедшими.
- Что нам угодно? - с горячим ехидным возмущением переспросил офицер. Он высоко поднял керосиновую лампу и осветил человека в кресле. Это был вчерашний назойливый господин в неопрятной грязно-белой черкеске, залитой чем-то темным. Голова его была странно запрокинута, редкая козлиная бороденка вздымалась кверху, и под этой бороденкой темнела роговая рукоять кинжала.
Керосиновая лампа пыхнула неожиданно ярким светом, и Борис разглядел, как при вспышке молнии, лицо этого господина - удивленное и как бы заспанное, а также бурые пятна крови на черкеске. Кинжалом, по рукоять воткнутым в горло, господин был приколот к спинке кресла, как диковинный жук в коллекции энтомолога.
В детстве - в той, прежней, жизни, задолго до всех этих белых, красных, зеленых - Борис заходил в кабинет к отцу, тот сажал его к себе на колено - колкая щека, запах хорошего одеколона и дорогого табака - и показывал ему плоские прозрачные ящички, в которых удивленные и заспанные жуки сидели на булавках?
- Что нам угодно? - яростно повторил штабс-капитан. - Нам угодно, милостивый государь, чтобы вы рассказали, как и почему убили этого господина!
Борис растерянно огляделся.
- Я его не убивал, даю вам слово!
- Ваше слово недорого стоит! - презрительно оборвал его штабс-капитан. - Сами посудите: мы застаем вас возле трупа, комната ваша была заперта изнутри на засов. Орудие убийства налицо. Чего еще?
- Подумайте сами, господин штабс-капитан, - безнадежным голосом проговорил Борис, - ну неужто бы я остался ночевать подле трупа, если бы сам этого господина убил? И потом, что за корысть мне его убивать? Зрачки офицера расширились, отчего глаза его яростно потемнели. Злым свистящим шепотом, склонившись к Борису, он прошипел: - Это уж мы с вами знаем, какая у вас была корысть!
И, видя, что Борис недоуменно заморгал глазами, и ещ„ больше разозлившись, добавил:
- На допросе вы мне расскажете все! В подробностях! - И тут же распрямившись, будто пружина, возвысил голос и скомандовал: - Сидорчук! Протокол задержания!
В комнату прошмыгнул плюгавый молодой человек в довоенном лоснящемся костюме с гимназическими чахлыми усиками и картонною папкой под мышкой. Пристроившись бочком на гостиничной койке и развернув папку, изготовился писать.
- Мною, контрразведки Добровольческой армии капитаном Карновичем, произведено задержание, - напевно продиктовал офицер привычную фразу, доставляющую ему, по всей видимости, немалое удовольствие, а дальше задумался и продолжил без прежнего радостного напева, деловой сбивчивой скороговоркой:
- Задержание подозреваемого в убийстве, именующего себя? - Он поднял глаза на Бориса, выжидательно кашлянув.
Борис возмущенно дернулся и проговорил:
- Никого я не убивал. Зовут меня Ордынцев Борис Андреевич, я из Петербурга? то есть из Петрограда, не привыкну никак? юридического факультета бывший студент?
- Именующего себя Борисом Ордынцевым, - продолжил диктовать штабс-капитан, - задержан оный с поличным, возле трупа неизвестного? неизвестного господина, личность которого устанавливается? убитого оным Ордынцевым путем пронзения кинжалом.
Сидорчук поднял было глаза на офицера - видимо, его грамотную писарскую душу не устроило ?прошение кинжалом?, но после смирился и продолжил писать: - Свидетелями чего являются господин Кастелаки, хозяин гостиницы ?Париж?, и лакей оной гостиницы Просвирин, коего лакея своевременный донос послужил к данному задержанию?
Грамотный Сидорчук недовольно поморщился, но ничего не сказал и продолжал писать далее:
- Чьи собственноручные подписи к данному протоколу прилагаются. Август, 4-го числа 1919 года, Феодосия. И подпись - штабс-капитан Карнович. Запуганный хозяин написал на листе - ?Кастелаки?, лакей Просвирин, гаденько ухмыляясь, поставил рядом жирный крупный крест. - Ну-с, - расправил плечи офицер, - не будем больше утомлять господина Кастелаки своим присутствием. - Вещи можете с собой взять, - милостиво добавил он.
Борис наклонился, собирая разбросанные по полу вещи. Вообще в номере был жуткий беспорядок, как будто что-то искали.
Писарь в это время, прочитав протокол, шептал что-то на ухо штабс-капитану. Тот встрепенулся и приказал:
- Антонов! Обыскать задержанного!
Борис кусал губы от брезгливости, когда грубые руки шарили по телу. Антонов нашел паспорт, немного денег и золотой медальон с порванной цепочкой, где была фотография Вари. Офицер повертел в руках медальон и бросил Борису. От неожиданности Борис схватил рукой воздух, и медальон покатился под кровать. Борис наклонился, преодолевая головокружение. Под кроватью в пыли лежал медальон и белый кусочек картона, что-то вроде визитной карточки. Борис автоматически поднял его и сунул в карман. Большие бородатые солдаты встали по сторонам Бориса и подтолкнули к выходу. Борис пошел в полной растерянности. Дикое обвинение в убийстве казалось ему несуразным, оно сейчас же должно рассеяться как дым.
***

Одноэтажное розовое здание контрразведки стыдливо пряталось в саду неподалеку от торговой Итальянской улицы. Бориса провели в пустую чистую комнату с одиноким столом в углу. Один из солдат вытянулся возле дверей, второй ушел куда-то. Штабс-капитан картинно потянулся, хрустнув суставами, и неожиданно заорал истеричным базарным голосом:
- Шпион! Сволочь турецкая!
Борис вздрогнул больше от неожиданности, чем от испуга, и посмотрел на офицера как на сумасшедшего. Тот, однако, коротким шагом стремительно приблизился к Борису и резко ударил в живот. Борис охнул, как бы поперхнувшись воздухом, в глазах у него потемнело, и минуту он не мог вздохнуть, воздух стал тверд, как стекло, и жгуч, как черный перец. Лицо штабс-капитана оказалось близко-близко, оно было неестественно бледно, глаза из светлых стали черными оттого, что зрачки расширились мертвыми пистолетными дулами.
"Он кокаинист?, - отстраненно думал Борис как о чем-то совершенно его не касающемся, например, о государственной системе Эфиопии. Штабс-капитан зашел сбоку и ударил Бориса по почкам. Боль была такая, что комната качнулась, как пароходная палуба, и стала маленькой и далекой. Оттуда, издалека, Борис услышал чей-то стон, и с удивлением понял, что это стонет он сам. - Ты мне расскажешь, ты мне все расскажешь, - тихо и даже как-то ласково приговаривал Карнович.
Боль от побоев придавала удивительную достоверность его диким словам. "Шпион? - без прежнего удивления подумал Борис. - Я - турецкий шпион? Должно быть, мне придется в это поверить, чтобы прекратилась эта ужасная боль?.
Карлович отошел на шаг и посмотрел на Бориса, чуть склонив набок голову, как художник смотрит на незаконченное полотно. Найдя в своей работе некоторую незавершенность, он быстрым и точным взмахом ударил Бориса в лицо. Рот наполнился теплым и соленым. Борис вынул выбитый зуб и посмотрел на него как на лишнюю чужую вещь.
Штабс-капитан удовлетворенно откинул голову, с удовольствием втянул воздух, как будто вышел из душной прокуренной комнаты на легкий морозец, и снова с хрустом потянулся. Затем он достал из кармана кителя сложенную вчетверо бумажку, поднес е„ к носу?
"Точно, кокаин нюхает?, - мысленно подтвердил Борис свою прежнюю догадку, наблюдая как черные зрачки Карновича сужаются в точки. - Ну-с, - радостно и даже доброжелательно продолжил Карнович, - я жду. - Чего? - глупо переспросил Борис, выпустив при этом изо рта кровавый пузырь.
- Признания, милостивый государь, вашего чистосердечного признания. Как вы, судя по всему, русский дворянин, вступили в сношения с турецкой шпионской сетью, какие задания выполняли для врага, какой вред причинили отечеству. Наконец, как и почему вы убили того господина в гостинице ?Париж?.
- Однако, - попробовал Борис прервать Карновича, - какие у вас причины считать меня турецким шпионом? Я и к убийству непричастен, но здесь я по крайней мере понимаю, на чем основаны ваши подозрения, но уж по части шпионажа? увольте, никак не понимаю!
Говорить было больно, разбитые губы плохо слушались, кровь наполняла рот, поэтому слова выходили шепелявы и самому Борису казались неубедительны. Но он торопился говорить, чтобы полоумный штабс-капитан опять не начал его бить.
Неожиданно дверь отворилась, и на пороге появился господин средних лет в золотом пенсне и форме подполковника. Форма не вязалась с чрезвычайно штатским и как бы довоенным обликом вошедшего. Чуть седые, слегка редеющие волосы, острая - клинышком - профессорская бородка? Борис немедленно вспомнил это лицо - в прежней, петроградской, жизни господин этот звался профессором Горецким и читал на юридическом факультете уголовное право. Борис встретился с профессором взглядом и прочитал в его глазах встречное узнавание. Он собрался было обратиться к Горецкому и открыл уже для этого рот, но профессор сделал едва уловимое движение бровью, остановив его, и повернулся к штабс-капитану:
- Что я вижу, Карнович? Вы за старое принялись? Этот мордобой, эти ваши методы! Мы с вами не в махновском застенке! Вы мараете священный добровольческий мундир!
Борис с удивлением наблюдал, как переменился при этих словах мягкий и штатский с виду профессор: лицо его застыло и отчеканилось в бронзовую свирепую маску, пенсне слетело, заболтавшись на черном шелковом шнурке, и оттого глаза Горецкого приобрели неожиданный холодный презрительный блеск. Даже фигура его вылилась в мощную и напряженную форму, к которой удивительно шел строгий офицерский френч.
- Ваше высокоблагородие! - растерянно и зло проговорил Карнович. - Это же турецкий шпион и убийца! С поличным пойман! Какие тут могут быть антимонии! Выбить из него признание, пока с мыслями не собрался да не выдумал себе каких-нибудь оправданий!
- Господин штабс-капитан! - оборвал его сурово подполковник. - Извольте не называть подозреваемого шпионом и убийцей, пока ни то ни другое обвинение не доказаны! Какие у вас есть основания к такому скоропалительному вердикту? - Господин подполковник! Ваше высокоблагородие! - Карнович подошел ближе, и Борис увидел, что зрачки его снова болезненно расширились, - ваше высокоблагородие, мы ведь не в суде присяжных, мы в контрразведке, здесь всякое промедление смерти подобно!
- Вот-вот, любезнейший Людвиг Карлович, вы мне и объясните, почему человек, обвиняющийся в заурядном убийстве, попал к нам, в контрразведку? - Сегодня на рассвете поступил сигнал от лакея гостиницы ?Париж? некоего Просвирина о подозрительных звуках в номере этого господина. При обыске обнаружили его там наедине с трупом неизвестного, заколотого кинжалом. Комната закрыта была изнутри на засов, так что кроме него некому? Подполковник, который тем временем присел к столу и что-то быстро написал на листке бумаги, поднял глаза на Карновича и спросил: - При чем же здесь контрразведка?
Штабс-капитан быстрыми шагами пересек комнату, склонился к подполковнику и что-то прошептал ему на ухо. Тот вздел пенсне на положенное место, внимательно посмотрел на Карновича, встал и подошел к арестованному. Легким касанием руки повернул Бориса к свету и вгляделся в его лицо, а после обернулся к штабс-капитану и назидательно Произнес: - Как бы там ни было, Людвиг Карлович, мы с вами не должны забывать, что служим в Добровольческой армии, и мундир наш должен быть незапятнан. Благородному делу можно служить только благородными средствами, фраза ?цель оправдывает средства? выдумана низкими людьми. Извольте сейчас отправить арестованного в камеру, а мы с вами покуда разберем все детали дела. Горецкий развернулся и, тяжело печатая шаг по скрипучим половицам, покинул комнату. Борис смотрел ему вслед с удивлением: во-первых, его поразила происшедшая за несколько лет с профессором метаморфоза, Горецкий приобрел новую силу и энергию и как бы помолодел, словно кровавая мощь революции и войны омыла его живой водой. Во-вторых, когда Горецкий прикоснулся к Борису, он незаметно опустил что-то в карман молодого человека.
Карнович с неудовольствием посмотрел вслед Горецкому, снова вынул из кармана сложенную бумажку, поднес е„ к носу и втянул воздух? Затем он обернулся к солдату у дверей и скомандовал:
- Отконвоировать в тюрьму!
Из-за двери появился второй солдат, видимо, карауливший снаружи. Прежним порядком сжав Бориса с двух сторон, солдаты вывели его на улицу. Тюрьма находилась довольно далеко от контрразведки, Бориса вели через Итальянскую, потом мимо рынка, где кипела уже обычная дневная жизнь. Народ кишмя кишел. Торговки суетились, расхваливая свой товар. Старухи шмыгали от телег к горшкам, от горшков к огурцам и капусте, а татарские мальчишки шныряли взад и вперед, бросая камешки в голодных разношерстных собак. В мясных лавках телячьи головы выглядывали из кадок, выставляя языки покупателям. Среди рыночных лотков с яркой и ароматной южной снедью плыл огромный и величественный повар с английского броненосца ?Мальборо?. Толстым красным пальцем тыкая в корзины с помидорами или капустой, он говорил единственное русское слово, которое сумел выучить: - Этого! - И мыл дальше, величественный и важный среди рыночной мелюзги, как его родной броненосец среди мелких турецких фелюг и плоскодонок. На вывеске духанщика злобный баран скалил страшные зубы, похожий на волка в перманентной завивке, косясь на выразительную надпись: ?Чебурек - шашлик. Продажи вина, различных водок и напиток?.
Борису ужасно захотелось есть.
- Господа солдаты, - по-хорошему обратился он к конвоирам, - нельзя ли мне съестного какого-нибудь купить? И на вашу бы долю пришлось! - Другому бы человеку, - назидательно ответил старший солдат, обращаясь как бы не к Борису, а к своему напарнику, - другому бы разве ж мы не дозволили? Что ж мы, не христиане? С милой душой! Но на этого шпи„на мне даже смотреть-то и то противно! Отправил бы его к Троцкому в штаб, да и дело с концом! Так ведь охвицеры наши покуда бумаги все оформят? Вот у красных с энтим просто - отвели в овраг, да и угобзили бы по самые микитки? Борис вздрогнул - приходилось ему слышать все эти словечки, пока ехал поездом до Орла. У красных говорят - ?к Духонину в штаб?, ?к Колчаку для связи?, у этих - ?к Троцкому?, а суть одна - к кирпичной стенке и залп? "Чтоб тебя, сволочь бородатую, самого комиссары к стенке поставили!? - в сердцах пожелал он.
Мимо по улице прошла, печатая шаг, колонна гвардейцев-корниловцев - офицерская выправка, новенькая форма, нашивка на рукаве с мертвой головой и скрещенными костями - Молодая гвардия, участники Ледяного похода? С этих гвардейских именных частей - вначале полки дроздовцев, корниловцев и марковцев, потом - дивизии, началась в восемнадцатом году Добровольческая армия. Они совершили в феврале восемнадцатого легендарный Ледяной поход. Их называли в Добрармии Молодой гвардией, они считались самыми надежными частями, их бросали на самые трудные участки фронта. - Ишь, маршируют, - покосился на корниловцев тот же самый вредный солдат, что не позволил Борису купить еды, - гвардия, так е„ разэтак? Коли ты гвардия, так ты на фронт иди. красных воюй, а то они тут, в покое, сшиваются.
- Ну ты, Митрич, уж на всех зол. Эти-то, видно, только для передышки сюда присланы, раны залечить, а после опять на фронт?
- На фронт, на фронт! Я тебе, Антонов, вот что скажу, мне верный человек говорил, при кухне кашевар, а уж они-то все первые знают: сейчас приказ такой вышел от самых главных енералов: как красных в плен-то возьмут, им нарочно таку форму надевают, с мертвой-то головой. И погоны, и енблему-то эту мертвую так крепко пришивают, чтобы никак уж не отодрать было. - А для чего ж такое, Митрич? - с уважительным интересом спросил Антонов. - Дурья ты, Антонов, башка, как тебя от сохи-то взяли, так ты и не поумнел нисколько. Они же в этой форме к своим перебечь не могут, потому как красные таку Молодую гвардию в плен не берут, что корниловцев, что дроздовцев? Сразу расстреливают, к Духонину, говорят, в штаб. Вот пленным и приходится в той форме против своих воевать.
- Ой, Митрич, - недоверчиво пробасил Антонов, - может, я от сохи, да только ты-то тоже не больно учен. Ты погляди-то, как они идут, как выступают - какие же это красные? Самые что ни на есть корниловцы. И в личность видать: не наш брат, лапотник. Охвицерье?
- А все равно ты умных людей слушай, - стоял на своем Митрич. - Эти, может, и настоящие корниловцы, а есть и липовые, из красных понаделанные.
***

Тяжелая дверь захлопнулась за Борисом, и он оказался в душном полумраке. Камера была небольшая, но полностью набита людьми. Пахло потом и рвотой. Борис сделал шаг вперед, наступил на чьи-то ноги, хриплый бас обложил его матом. Окошко было маленькое, к тому же закрыто ставнями, так что ни свет, ни воздух сюда не проникали. Понемногу глаза привыкли к темноте, и призрачные фигуры обрели очертания. Борис прикоснулся к скользкой стене и пошел вдоль нее, ища свободное место. Каменный пол был такой грязный, что шаги звучали глухо. Борис нашел наконец свободное место и осторожно опустился рядом со стариком, одетым в лохмотья. По другую сторону бритый татарин искал в рубашке вшей и почесывался. В дальнем углу кто-то надсадно стонал, видимо, в бреду.
"Гиблое дело, - думал Борис, посасывая ранку на месте выбитого зуба. - Этот штабс-капитан, кокаинист ненормальный, теперь не отвяжется. С чего он взял, что я турецкий шпион? И всего-то в Феодосии я несколько дней, а уже в контрразведке сижу?.
Он осторожно нащупал в кармане пакетик, что сунул ему Аркадий Петрович. Ого, деньги - деникинские ?колокола?, - и ещ„ записка. В полумраке было не прочитать мелкие буквы.
Ладно, будем рассуждать логически. Горецкий не признался Борису, но несомненно его узнал. Не хотел, значит, при всех говорить, что они знакомы и что Борис никакой не турецкий шпион, а честный человек. Но денег дал, а в записке, несомненно, адрес. Деньги нужно использовать для побега, потому что если чертов штабс-капитан, как его? Карнович? так если он к вечеру кокаина нанюхается, то при следующем допросе убить, может, не убьет, а изувечит запросто. Сюда в тюрьму из контрразведки его вели те же два солдата. От двоих не уйти, и денег двоим не предложишь - они бросятся друг на друга. Значит, ежели к вечеру придет за ним один солдат, следовательно, это Горецкий посодействовал, и тогда можно попробовать. Старик рядом зашевелился и шепотом забормотал молитву. Под его бормотанье Борис забылся тяжелым сном.

***

Двумя неделями ранее около очень респектабельного, очень закрытого, очень труднодоступного клуба на Риджен-стрит в Лондоне остановился сверкающий лаком и хромом автомобиль. Шофер в кожаной фуражке и очках-консервах выскочил первым и открыл дверцу своему пассажиру - безукоризненно одетому джентльмену невысокого роста, склонному к полноте и излучающему энергию, как шаровая молния. Энергичный джентльмен проскользнул в двери клуба с характерными ужимками человека, скрывающегося от прессы. В дверях клуба энергичного джентльмена остановил швейцар Дженкинс, столь же респектабельный, как сам клуб, и непоколебимый, как Гибралтарская скала. - Сэр, вас ждут? - спросил он энергичного джентльмена корректно, но непреклонно.
- Да, меня ждет мистер Солсбери, - ответил энергичный джентльмен без тени обиды или неудовольствия.
В этот миг Дженкинс разглядел и узнал посетителя. Как и полагается настоящему английскому швейцару, Дженкинс отнюдь не показал этого на своем лице, но голос его стал несколько теплее, в нем появились нотки подобострастия - разумеется, если настоящий английский швейцар знает, что это такое.
- О, сэр, - сказал Дженкинс - прощу вас, сэр. Мистер Солсбери давно уже здесь. Вероятно, он уже перешел к портвейну? сэр.
Энергичный джентльмен кивнул, бросил Дженкинсу свой котелок и проследовал в святая святых клуба. Мистера Солсбери он нашел в Георгианском зале, возле камина, в глубоком и массивном резном кресле мореного дуба. Мистер Солсбери действительно маленькими глотками пил портвейн, задумчиво глядя на огонь, и одновременно с этими двумя весьма достойными занятиями умудрялся обсуждать с мистером Лестером из министерства иностранных дел достоинства некоей Джеральдины, причем по их репликам невозможно было определить, является ли упомянутая Джеральдина театральной примадонной или скаковой лошадью. - У не„ такой царственный изгиб шеи? О, сэр Уинстон, как вы поживаете? Еще один портвейн, Типсон!
Типсон, которого секунду назад не было в обозримых окрестностях, материализовался и принял заказ. Тактичный Лестер столь же молниеносно дематериализовался, предоставив мистеру Солсбери и вновь прибывшему энергичному джентльмену обсудить без помех свои дела - ведь всякому понятно, что только очень важные дела могут заставить настоящего джентльмена приехать в клуб не к обеду, а к портвейну.
- Не правда ли, сэр Уинстон, - прервал мистер Солсбери затянувшееся молчание, - не правда ли, здесь неплохой портвейн?
- Да, вы правы, - ответил энергичный джентльмен, со вздохом отставив бокал, - весьма, весьма недурен.
- Позвольте предложить вам сигару.
Мистер Солсбери открыл палисандровый ящичек, и запах прекрасных сигар смешался с запахом благородного портвейна и веселым запахом сосновых поленьев.
- М-да, это прекрасно, - проговорил энергичный джентльмен, пожевывая сигару, - но боюсь, что ближайшие месяцы вы будете лишены этих скромных радостей.
- Россия, сэр?
- Россия, мистер Солсбери. Точнее, юг России, территория, контролируемая генералом Деникиным.
- Что ж, я всегда любил эти места, у меня там надежная агентура, прекрасные контакты?
- Да, безусловно. Имейте в виду, однако, следующие соображения. Наш премьер-министр - либерал, и этим все сказано. Он - марионетка профсоюзных лидеров и под их давлением проводит политику уменьшения нашего присутствия в России и Закавказье. Он пошел даже на сепаратные переговоры с большевиками. - Миссия Буллита?
- Да, миссия Буллита.
- Но ведь Буллит - американец!
- Совершенно верно. Но инициатором его поездки в Россию был Ллойд Джордж. Франция была категорически против любых переговоров с Советами, и эта позиция представляется мне единственно правильной. Если бы предложения Ллойд Джорджа и Вильсона были приняты, войска Антанты немедленно ушли бы из России, и большевики получили возможность провести тотальную мобилизацию, собрать силы и последовательно подавить все очаги сопротивления на юге и востоке страны. Неудивительно, что Ленин и Троцкий охотно пошли на переговоры с Буллитом. Мартовские переговоры были весьма успешны, и реализация достигнутых договоренностей привела бы к полной утрате наших позиций в регионе? Я использовал все свое влияние, организовал давление со стороны французского руководства. Большую роль сыграло весеннее наступление Колчака, и миссия Буллита была дезавуирована Вы помните, конечно, выступление премьера в Парламенте шестнадцатого апреля? - Да, сэр Дэвид отказался от участия в организации переговоров с большевиками.
- Естественно.
Мистер Солсбери покачал головой и произнес:
- В такой критический момент истории во главе Британии должен стоять более твердый, более решительный политик, - и он выразительно посмотрел на своего собеседника.
- Вы подводите меня к основной теме нашего сегодняшнего разговора. Как вы справедливо заметили, в критические моменты истории во главе государств и политических движений должны стоять люди энергичные, решительные. По имеющейся у меня информации генерал Деникин не таков. Он - такой же либерал, как наш Ллойд Джордж, марионетка в руках своего окружения. Наиболее подходящей фигурой на пост главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России мне представляется генерал Лукомский, начальник военного управления Особого совещания. Поэтому одной из основных задач вашей поездки будет встреча с представителем Лукомского. Сам генерал не пойдет на открытые контакты с эмиссарами союзных государств через голову Деникина, поэтому вы встретитесь с его доверенным лицом в Крыму. Этот человек вам хорошо знаком, вы сталкивались с ним в шестнадцатом году в Петрограде? - А, кажется, я догадываюсь, о ком вы говорите.
- Вот и прекрасно. Обратите внимание на то, что ваш знакомый избрал своей резиденцией Феодосию. Крым сейчас - стратегически наиболее важная точка юга России. Крым дает возможность контроля морских путей, близок к Закавказью, оттуда рукой подать до Батума? Обратите внимание на состояние дел в нашей батумской резидентуре. Батум на какое-то время станет важнейшим узлом Закавказья - важный и удобный порт, выход к бакинской нефти? Там чрезвычайно сильна турецкая агентура - турки традиционно считают Батумскую область зоной своего влияния, воспринимают английское присутствие как временное. Учитывая, что в правительстве Ллойд Джорджа вынашивают планы вывода наших войск из Закавказья, важность батумской области для нашей политики в регионе ещ„ более возрастает. Следует поддерживать аджарских кадетов во главе с Масловым, которые проводят политику сближения с деникинским Особым совещанием. Однако следует учесть, что активные связи батумских кадетов с югом России могут привести к проникновению в Добрармию турецких агентов. Борьба с этой агентурой, е„ выявление - это ещ„ одна задача вашей миссии.. - Совершенно верно, сэр Уинстон, - прервал мистер Солсбери затянувшийся монолог своего энергичного собеседника. - Я получил шифрованное сообщение о том, что наш резидент в Батуме получил список засланных турками в Крым агентов. Этот список в ближайшие дни будет доставлен секретным связным в Крым, так что к моему приезду я смогу передать его человеку Лукомского. Это было бы крайне удачно с точки зрения придания генералу Лукомскому ещ„ большего политического веса?
- Прекрасно, - сэр Уинстон допил портвейн и откинулся на спинку кресла. - Кстати, если вы увидите командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского, сообщите ему о том, что Его Величество намерен в ближайшее время пожаловать генералу титул лорда.
- О-о! - мистер Солсбери удивленно поднял брови.
- Ничего удивительного. Май-Маевский - замечательный тактик. Он прекрасно использует возможности современного транспорта - перебрасывая относительно небольшие контингента войск по железной дороге, он вводит их в бой зачастую в один и тот же день на разных участках фронта, тем самым успешно преодолевая сопротивление значительно превосходящих по численности сил противника. Не забывайте, что Добрармии приходится воевать и с красными, и с зелеными, и с Петлюрой?
Сэр Уинстон посмотрел на часы и встал:
- Должен откланяться. Меня ждут в Адмиралтействе. Желаю вам успехов и надеюсь на прекрасные результаты вашей миссии.
Он колобком выкатился из Георгианского зала, и мгновенно на его месте возник мистер Лестер, тактично ожидавший завершения разговора в соседней комнате.
Опустившись в кресло, он с любопытством взглянул на мистера Солсбери. - Не правда ли, - заговорил он, чувствуя, что молчание затягивается, - первый лорд Адмиралтейства - весьма перспективный политик? Если бы консерваторы пришли к власти, сэр Уинстон Черчилль мог бы стать премьером? Хотя англичане не любят аристократов в политике, а сэр Уинстон - виконт, в родстве с герцогами Мальборо? И вообще, такой твердый и энергичный человек нужен у власти только в критические моменты истории, в период войн и политических потрясений. В относительно благополучные времена подобные люди могут быть опасны, так что сэр Уинстон может стать премьером лишь в случае новой войны, а этого, даст Бог, не случится?
- Не правда ли, - прервал приятеля мистер Солсбери, не склонный сегодня говорить о политике, - в походке Джеральдины есть та грациозная царственная легкость, которая говорит нам о подлинном аристократизме, о многих поколениях родовитых предков? Я уверен, что на скачках в Аскоте она придет первой.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)