Скачать и читать бесплатно Сергей Абрамов-Неформашки
Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



За проходной Умнова и Ларису встречали трое крепких мужчин тоже в серых костюмах, но цвет их был погрязней, да и материал попроще, подешевле, нежели у Отцов города. К примеру: у Отцов - шевиот, а у встречавших - синтетика с ворсом. Или что-то в этом роде, Умнов не шибко разбирался в мануфактуре. - Знакомьтесь, - сказала Лариса. - Наш гость Умнов Андрей Николаевич, знаменитый журналист из Москвы.
Но встречавших знаменитому почему-то не представила. Крепкие мужчины крепко пожали Умнову руку, и один из них радушно сказал:
- Приятно видеть. Извините, что директор и зам встретить не смогли. Они готовятся.
- К чему? - спросил Умнов.
В воспаленном событиями сознании Умнова возникла ужасающая картина: директор и зам учат наизусть приветственные речи, которые они произнесут на встрече с десятимиллионным посетителем Краснокитежска. Каждая речь - минут на сорок...
- К выборам, - пояснил мужчина, несколько успокоив воспаленное сознание. - Вы попали к нам в знаменательный день. Сегодня труженики завода выбирают директора, его заместителя, второго заместителя, главного инженера, главного технолога и главного энергетика.
- Всех сразу? - удивился Умнов.
- А чего тянуть? - отвечал один, а остальные, улыбаясь, синхронно кивали, подтверждая тем самым, что сказанное мнение - общее, выношенное, утвержденное. - Шесть должностей - шесть собраний. Каждое неизвестно сколько продлится: народ должен выговориться. Шесть собраний - шесть рабочих смен. Шесть смен - около тысячи двойных колясок. Тысяча колясок недодано - завод недовыполнит план. Недовыполненный план - недополученная премия трудовому коллективу. Недополученная премия - недо...
- Стоп, стоп, - взволнованный услышанным, Умнов поднял руки: мол, сдаюсь, убедили, дураком был, что спросил. - Все понятно. Недополученная премия - недокупленный телевизор. Недокупленный телевизор - недоразвитая семья. Недоразвитая семья - недостроенный социализм... Цепочка предельно логична... И сколько же вы собираетесь заседать сегодня? - Ход собрания покажет, - туманно ответил грязно-серый мужчина. - Кандидатов у нас всего девяносто семь, но могут быть неожиданности. - Ско-о-олько?
Умнова со вчерашнего вечера удивить было трудно, милые ветры перемен дули в Краснокитежске с разных сторон и всегда - непредсказуемо. Но девяносто семь кандидатов - это, знаете ли, в страшном сне... - Мы провели опрос в городе, народ назвал лучших. Все - в списке. - Лариса, - тихо сказал Умнов, - это навечно. Мы сорвем программу. Василь Денисыч нам не простит. Кто эти сумасшедшие? - Не сорвем, - так же тихо ответила Лариса, для которой, похоже, факт гранд-выборов не был откровением. - Все учтено... А это не сумасшедшие, а представители общественных организаций. Хозяева завода. - Ошибаешься, Лариса, - мило поправил ее Умнов, неплохо поднаторевший в развешивании ярлыков. А и то верно: каждый журналист - немного товаровед. - Хозяева завода - рабочие, а представители общественности - Слуги народа. - Не совсем так, - не согласилась Лариса. - Слуги народа освобожденные, те, кто за службу зарплату получает. А эти трое - выборные, двое - итээровцы, третий - сам рабочий. Значит, хозяева...
Так они шли, мило беседуя на социально-терминологические темы. Умнов слушал ее и недоумевал. Вроде она всю эту чепуху всерьез несет - не улыбнется даже. А в голосе - Умнов чувствовал! - сквозила легкая ирония. Над кем? Над чем? Над сложной иерархией наименований? Или над ним, Умновым, иерархию эту не знающим?.. Хозяева им не докучали - неслись вперед, на собрание торопились, на демократический акт. И все же любопытный Умнов успел задать мучивший его вопрос, отвлек хозяев от ненужной спешки к вершинам демократии.
- А скажите мне, - крикнул он им в литые спины, - почему коляски - двойные?
- По технологии, - бросил через плечо Хозяин-рабочий. - По утвержденному в Совмине СНИПу... Поспешайте за нами, товарищ журналист. И так опаздываем... - и все трое скрылись в тугих дверях заводоуправления. - Ничего не понял, - отчаянно сказал Умнов, поднимаясь рука об руку с Ларисой по широкой лестнице, ради праздника устланной ковровой дорожкой. Лариса сжалилась, объяснила:
- Двойные - это общий термин. А так мы делаем коляски для двойняшек, тройняшек, четверняшек и пятерняшек. - И добавила нудным голосом гида-профессионала: - Единственный завод в Союзе.
- И большой спрос на пятерняшные? - праздно поинтересовался Умнов. - Республики Средней Азии до последней разбирают. Больше Лариса ничего добавить не успела, потому что они вошли в большой актовый зал, дотесна заполненный рабочим людом. Умнов ожидал увидеть в президиуме добрую сотню клиентов - все кандидаты плюс несколько главных Хозяев, но на сцене было на удивление малолюдно: всего семь человек сидело за столом президиума, крытым зеленым бильярдным сукном. Справа от стола стояли всегда переходящие знамена, древки которых напоминали опять же бильярдные кии. В зале тут и там понатыканы были софиты, между первым рядом и сценой расположились телевизионщики с переносными камерами, фотографы с "лейками", "никонами" и "зенитами", а также один художник-моменталист, который мгновенно рисовал портреты трудящихся на листах в альбоме, вырывал их и щедро дарил портретируемым. Еще на сцене стояло два стенда, на коих разместилось множество черно-белых фотографий.
- Кандидаты, - поясняюще шепнула Лариса.
Они малость задержались в проходе, пытаясь хоть куда-нибудь протолкнуться, и немедля были замечены из президиума. - Товарищ Умнов, - крикнули оттуда, - сюда, пожалуйста. - Спасибо, я здесь пристроюсь, - крикнул в ответ Умнов и скоренько уселся одной ягодицей на половинку стула в десятом ряду: сидевший с краю радушно подвинулся.
- Идемте, Андрей Николаевич, нам туда надо, - на людях Лариса называла его официально - на "вы".
- Тебе надо, ты и иди, - вспомнил забытую было тактику Умнов. - А мне и здесь хорошо.
- Только не убегай, - жалобно попросила Лариса. А закончила бодро: - Когда увидимся?
- В шесть часов вечера после собрания, - привычно схамил Умнов. - Иди, тебя ждут.
Лариса помедлила секунду, соображая: "в шесть часов" - это шутка или всерьез? Потом, видать, вспомнила название старого фильма, расцвела улыбкой и решительно поперла к сцепе. Как ни грубо звучит это слово, но другого не подобрать: именно поперла, расталкивая локтями, плечами, коленями забивших проходы вольных выборщиков. Добралась до президиума, села с краешку - как и положено хорошо воспитанной Дочери.
Председательствующий - костюмчик у него был чисто серым, да и лицо Умнову знакомым показалось: не он ли на банкете слева от Василь Денисыча сидел? Он, он, из Отцов, родимый... - монументально поднялся, монументально постучал стаканом по графину с водой и монументально же повел речь. И хотя грамотный Умнов понимал, что монументально стучать или говорить - это не по-русски, монументы не разговаривают, иного сравнения к случаю не нашел. Здешние монументы умели все.
- Мы собрались здесь сегодня для того, - начал монумент, чтобы совершить воистину демократический акт: избрать руководителей завода, которые достойно смогут осуществлять на своих постах вашу, товарищи, политику. Ту, значит, которую вы им накажете проводить. А поэтому город, скажу я вам, серьезно отнесся к процессу. Названы самые достойные люди Краснокитежска, самые уважаемые. Вот, например, учительница по физике Кашина Маргарита Евсеевна - ее, как будущего главного энергетика, школьники назвали, ваши, так сказать, дети, внуки, и гороно поддержало... Вот бригадир слесарей ДЭЗа o 8 Мелконян Гайк Степанович. На его участках ни разу не было аварий в водоснабжении и, извините, канализации, а на этих участках вы сами живете, сами пользуетесь благами цивилизации, которые стойко охраняет ваш кандидат на пост главного технолога. Вот зубной врач стоматологической поликлиники Тамара Васильевна Рванцова, вы ее тоже хорошо знаете, она председатель женсовета вашего завода, точнее - совета жен, которые, кстати, на пост директор а ее и выдвинули. Ваши жены, дорогие друзья, ваши, простите за каламбур, домашние королевы... А вот и от пенсионеров кандидат: бывший бригадир заливщиков, ветеран войны и труда Старцев Григорий Силыч, тоже, заметим, председатель, но - совета ветеранов завода. Он у нас на директора от ветеранов идет... Да что тут долго перечислять! Вы списки видели, изучали, обсуждали, всех кандидатов знаете: и на пост директора, и на посты его заместителей, и на другие важные посты. Добавлю лишь, что наравне с остальными будут баллотироваться и нынешние руководители завода, которых вы тоже знаете. Так что нечего тут китайские церемонии разводить, не в Китае живем, давайте обсуждать. Хлестко и нелицеприятно. И сел Отец города - чистый монумент, памятник развитому социализму. Умнов осмотрелся: неужели присутствующие в зале, забившие его до отказа, весь этот бред принимают всерьез? Неужели они всерьез будут голосовать за слесаря с дантистом? Неужели никто не встанет и не скажет: "Ребята, демократия - это вам не игра в солдатики. Чур, сегодня я - генерал, а завтра ты им будешь..." Ну ладно, банкет с компотом - безобидный, в сущности, идиотизм. Ну ладно, костюмированные панки с металлистами - тоже слегка допустить можно, сама идея их "движений" в основе своей не шибко серьезна... Но директор-то профессионалом должен быть! Энергетик с технологом дело знать обязаны!.. И вдруг он услышал внутри себя голос, который складно произнес давным-давно слышанное: "Не боги горшки обжигают, товарищ Умнов". То-то и обидно, что не боги. Разве за семь с лишним десятилетий, что родная власть существует, не было у нас такого, чтобы вчерашний химик становился министром... чего?.. ну, скажем, культуры, а вчерашний металлург - сегодняшним председателем колхоза? Было, было, сотни раз было! Разве хороший директор завода или фабрики не бросался с размаху на партийную работу, где надо не только людей понимать, но и такую кучу проблем решать, с которыми он у себя на заводе и не сталкивался... Старый принцип: не сможешь - поможем, не справишься - перебросим. Был начальником тюрьмы - становись директором театра. Был оперным певцом - поруководи цирком в масштабе страны... А что такого? Ну, к примеру, выберут они сегодня учительницу физики главным энергетиком - так она ж не одна в энергетической службе. У нее подчиненные - профессионалы. Да и сама она про энергетику в своем институте учила, закон Ома от закона Джоуля-Ленца запросто отличает. Так что пусть работает. Опять повторим: не боги горшки обжигают... Господи, взмолился Умнов, доколе же мы будем жить по этому вздорному принципу? Когда поймем наконец, что не горшки обжигать надо - державу спасать от плохих горшечников...
Но тут в президиуме произошло некое шевеление, и у Умнова, который уже ничему не удивлялся, зародилось подозрение, будто устроители нынешнего фарса кое-что приберегли про запас. Более того, почтеннейшая публика о том распрекрасно ведает, иначе почему "народ безмолвствует"?.. Отец-председатель снова поднялся и сделал существенное добавление. Он так и заявил:
- Есть, товарищи, существенное добавление. В президиум поступили самоотводы. Вот что пишет, например, товарищ Кашина: "Прошу снять мою кандидатуру с голосования, поскольку я чувствую, что гораздо большую пользу Родине принесу на ниве среднего образования". Благородное заявление, товарищи, граждански мужественное. Думаю, надо уважить. Будем голосовать сразу или другие самоотводы послушаем?
Из зала понеслось:
- Другие давай... Чего там канителиться... Списком будем... - Значит, еще самоотвод - Мелконяна Гайка Степановича. "Прошу снять мою кандидатуру с голосования, поскольку я чувствую, что гораздо большую пользу Родине принесу на ниве водоснабжения и канализации". Тоже гражданский поступок, товарищи, нельзя не оценить самоотверженности товарища Мелконяна... А вот что заявляет нам Тамара Васильевна Рванцова: "Прошу снять мою кандидатуру с голосования, поскольку я чувствую, что гораздо большую пользу Родине принесу на ниве зубопротезирования". Тут еще много самоотводов, общим числом... - он наклонился к грязно-серому соседу, тот что-то шепнул ему, - общим числом девяносто один экземпляр. Фамилии перечислить?
- Не надо!.. - заорали из зала. - Догадываемся!.. Голосуй, кто остался!..
- А остались у нас в списке для голосования те, кого вы лучше всего знаете. На пост директора завода баллотируется нынешний директор Молочков Эдуард Аркадьевич. На посты его заместителей - его заместители Тишкин В.А. и Потапов Г.Б. На пост главного энергетика...
Дальше Умнов не слушал. Согнувшись в три погибели, он пробирался сквозь толпу к выходу - чтоб только из президиума его не заметили, чтоб только бдительная Лариса не окликнула, не приказала безжалостно отловить. У Умнова был план. К его великому сожалению, план этот касался не побега вообще - судя по утренним экзерсисам, он пока обречен на провал, - но изучения вариантов побега: назрела мыслишка кое-что посмотреть в гордом одиночестве, кое-что проверить, кое-что прикинуть. А там - пусть ловят. Там, если хотите, он и сам сдастся...
Он вышел в фойе и облегченно вздохнул. Фарс с горшками для богов обернулся фарсом с выборами для демократии. Списочек составили, кандидатов наворотили - сотню, перед вышестоящими инстанциями картинку выложат - закачаешься. Инстанции - они сейчас хоть и делают вид, что только наблюдают со стороны, а на самом деле ой-ой-ой как во все влезают. Со стороны. Вот почему здесь выбирают одного из одного. Или - точнее! - шестерых из шестерых. Богатый выбор... Впрочем, и это, как говорится, часто имеет место - в той же первопрестольной, например. Умнов с усмешкой вспомнил, как недавно выбирали нового директора столичного издательства, как сидел он - демократический кандидат! - один-одинешенек на сцене перед сотрудниками, как пересказывал свои анкетные данные, о коих всем присутствовавшим известно было досконально. А их, к примеру, интересовало: сколько у кандидата жен было, венчанных и невенчанных, - так ведь не спросишь о том, несмотря на объявленную гласность... Да разве только издательство?.. Сколько в газету писем приходит - о таких, с позволения сказать, выборах! Умнов, сам вопросами экономики не занимающийся, тем не менее в экономический отдел частенько захаживал, почту просматривал: а вдруг да и выплывет что-то по его теме, что-то нравственное. И выплывало. И находил. И писал - остро и зло... Но сейчас его интересовало совсем другое.

Умнов сбежал по ковровой лестнице, миновал заводской двор - пустой в этот час, лишь сиротливо стояли автопогрузчики, электроплатформы, маленькие электромобильчики "Пони", и лишь у трех красных КамАЗов с прицепами курили шоферы, сплевывали на асфальт и негромко матерились. Их-то и надеялся увидеть Умнов: заметил машины, когда спешил на собрание. - Чем недовольны, командиры? - бодро спросил он, подходя к шоферам, доставая из кармана рубашки духовитую индийскую сигаретку "Голд лайн" и ловко крутя ее в пальцах.
Один из камазовцев приглашающе щелкнул зажигалкой. - Не надо, - отстранился Умнов. - Бросил. Просто подержу за компанию. Умнов никогда не курил, но сигареты при себе держал: образ бросившего сильно сближал его с курящими собеседниками. Маленькие журналистские хитрости, объяснял Умнов, перефразируя любимый штамп известного футбольного комментатора.
Камазовцы на штамп клюнули.
- Завидую, - сказал один, в ковбойке, смачно затягиваясь. - А я вот никак...
- Сила воли плюс характер, - добавил второй, в майке, цитатку из Высоцкого.
- Так чем же недовольны? - повторил вопрос Умнов, пресекая ненужные всхлипы по поводу собственной стойкости.
- Стоим, - сказал первый шофер и добавил несколько идиоматических выражений. - Они, блин, там штаны протирают, глотки дерут, а мы здесь загорай на халяву...
- За готовой продукцией приехали?
- За ней, чтоб у ней колеса поотваливались.
- И далеко повезете?
- На базу.
- А база где?
- Слушай, ты чего пристал? Шпион, что ли?
- Шпион, шпион... Так где база?
- Вот, блин, прилип... Ну, на Робинзона Крузо, сорок два. Доволен, шпион?
- Это улица такая?
- Нет, блин, пивная!.. Конечно, улица.
- В Краснокитежске?
- Ну не в Лондоне же!..
- Так вы местные... - в голосе Умнова послышалось такое откровенное разочарование, что первый камазовец, гася бычок о подошву тираспольской кроссовки, спросил не без сочувствия:
- Поправиться, что ли, хочешь?.. Нету у нас, друг. Сходи в стекляшку, скажи Клавке, что от Фаддея - она даст, она добрая... - Да нет, я не пью, - отмахнулся Умнов. - Я так просто. А кто коляски из города повезет? Выходит, не вы?..
Тут вмешался третий камазовец, самый из них солидный - килограммов под сто, до сих пор хранивший гордое молчание.
- А не пойдешь ли ты туда-то и туда-то? - спросил он, называя между тем вполне конкретный адрес отсылки.
- Не пойду, - не согласился Умнов. - Ребята, вы не поверите, но меня в этом вашем Краснокитежске заперли. Хотел сегодня уехать, мне на юг надо, а ни хрена не вышло.
Камазовцы посуровели. Легкое, но гордое отчуждение появилось на их мужественных, изборожденных ветрами дорог лицах. - Бывает, - туманно сказал первый, в ковбойке.
Остальные молчали, разглядывали небо, искали признаки дождя, грозы, смерча, самума, будто не ехать им по разбитым магистралям Краснокитежска, а взмывать над ним в облака с ценным грузом двойных колясок для среднеазиатских пятерняшек.
- Что бывает? - настаивал Умнов.
- А не пойдешь ли ты туда-то и туда-то? - спросил третий, не изменив конечного адреса.
- Ребята, я серьезно. Понимаете - плохо мне. Страшно. И тогда, словно поняв умновские зыбкие страхи, первый камазовец полуобнял Умнова, дыхнув на него сигаретно-пивным перегаром, и шепнул доверительно:
- Поверь на слово, друг: не рыпайся. Раз не можешь выбраться, значит - судьба. Значит, Краснокитежск - твой город.
- Какой мой? Какой мой? Я из Москвы, понял? Москвич я! Коренной! - А чем твоя Москва от Краснокитежска отличается? Та же помойка. Только больше... Ладно, некогда Нам с тобой ля-ля разводить. Бывай, москвич. Держи нос по ветру, верное, блин, дело.
И все сразу, как по команде, пошли прочь, не оглядываясь, не попрощавшись, будто дела у них в момент подвернулись - важней некуда, будто спешка выпала - все горит, все пылает, не до пустого им трепа с посторонними шпионскими харями.

И тут перед Умновым возник кот. Не исключено, что он был родным братом утреннего приятеля Умнова, а может, и сам приятель неторопливо дотрусил от гостиницы до завода: и расцветка один к одному, и хвост антенной торчит, и глаз тот же - желтый, в крапинку, с черным щелевидным зрачком. Умнов любил кошек и легко запоминал их в лицо.
- Здорово, - сказал Умнов. - Это ты или не ты?
Кот не ответил, вопреки вздорным утверждениям классиков мировой литературы, повернулся и пошел, чуть покачиваясь на тонких длинных лапах, подрагивая худой антенкой, явно завлекая Умнова за собой. Тогда, утром, припомнил Умнов, он завлекал не зря - до близких ворот довел безошибочно. Умнов, посмеиваясь про себя, пошел за котом. Думал: люди панически бегут от общения с ним, с пришельцем извне - если, конечно, не считать тех, кто его охраняет, - а кот сам на контакт набивается. Может, это не Умнов - пришелец? Может, это кот - пришелец? Брат по разуму, негласно обосновавшийся в Краснокитежске?..
Так они шли друг за другом - не спеша и вальяжно - и дошли до банальной дыры в крепком металлическом заборе, оградившем завод двойных колясок от непромышленной зоны города. Кот остановился, поглядел на Умнова, мигнул, чихнул, зевнул, утерся лапой, прыгнул в дыру и исчез с глаз долой. Все-таки не тот кот, не утренний, решил рациональный Умнов. И с чего бы тому из богатого жирными объедками двора пилить через весь город? Нет, это местный кот, хотя и похож, стервец, одна масть...
Малость опасаясь продрать штаны или куртку, Умнов пролез в дыру - нечеловеческой силой разведенные в стороны железные листы - и оказался на большом пустыре, а точнее, на заводской свалке, где маложивописно громоздились какие-то ржавые металлоконструкции, какие-то кипы бумаг, какие-то бидоны и бочки, гигантские искореженные детские коляски - из брака, что ли? - и прочий мусор, вполне уместный на заводском чистилище. Кругом - ни живой души.
И кот пропал.
- Ау, - негромко сказал Умнов, - есть тут кто?
Подул ветер, поднял с земли бумажки - смятые, грязные, кем-то давно исписанные, истыканные синими печатями, поднял какие-то пестрые ленточки, тряпочки лоскутки, все это закружилось над бедным Умновым, понеслось над его головой, а кое-что и на голове задержалось: красная лента прихотливо обвила лицо, запуталась в волосах. Умнов лихорадочно сорвал ее, бросил, брезгливо вытер ладонь о шершавую ткань джинсов. А ветер исчез так же внезапно, как и возник, шустрый вихрь из вторсырья улегся на свои места, и в тот же миг из-за металлоломного террикона выступил странноватый тип - худой, длинный, покачивающийся на тонких ногах, как заводской кот. У Умнова мелькнула совсем уж бредовая мысль: а не сам ли кот перевоплотился? Вполне в духе общего сюжета...
На коте, то бишь на субъекте, болтался непонятного цвета свитер грубой вязки "в резинку", тощие ноги его облегали бывшие когда-то белыми штаны Был он бородат, усат и вообще длинноволос. Если бы не возраст - лет тридцать-тридцать пять! - Умнов вполне мог бы принять его за одного из переодетых Ларисиных неформашек. Но нет, те были слишком чистыми, буффонно-карнавальными, а этот выглядел вполне настоящим. - Здравствуйте, - вежливо сказал Умнов.
Субъект не отвечал, пытливо разглядывая Умнова, будто соображая: сразу его тюкнуть по кумполу остатками двойной коляски или малость погодить. Умнову молчание не нравилось.
- Это к вам меня кот привел? - пошутил он. Так ему показалось, что пошутил.
Но смех смехом, а идиотский вопрос заставил субъекта подать голос. - Какой кот? - спросил он.
Голос у него был под стать внешнему виду: тусклый, сипловатый - поношенный.
- Обыкновенный, - растерялся Умнов, что было на него совсем непохоже: герой-журналист, зубы съевший на общении с кем ни попадя, - и вдруг, и вдруг... - Шутка Извините.
- При чем здесь кот? - раздраженно произнес субъект. - Мы ищем вас по всему городу, они, - он выделил слово, - вас закуклили, не пробиться... Умнов встрепенулся:
- Как закуклили? Что значит закуклили? В смысле - захомутали? Кто? Как? - Да какая разница - как! - субъект раздражался все больше. - Есть способы... А они - это они, сами знаете... Слушайте, нам надо поговорить. - Говорите.
- Здесь? - субъект засмеялся. И смех-то у него был скрипучим, ржавым - как со свалки. - Да здесь нас засекут в два счета!.. Нет, потом, вечером. В одиннадцать будьте в номере, вам свистнут.
- Кто свистнет? Откуда? И вообще, кто вы?
- Вы понять хотите?
- Что?
- Все.
- Очень хочу.
- Всему свое время. Будьте в номере.
- А если меня караулить станут? - резонно поинтересовался Умнов. - Совсем... это... закуклят?
Субъект опять засмеялся.
- Больше некуда... Ваше дело - одному остаться. Остальное - наши заботы.
- Да кто вы наконец? - обозлился Умнов от всего этого дешевого таинственного камуфляжа: тут тебе и свалка, тут тебе и ветер, тут тебе и кот-пришелец, и субъект из фильма ужасов. - Не скажете - не приду. - Придете, - отрезал субъект. - Мы вам нужны так же, как и вы нам. Все. Ждите.
И скрылся за терриконом, откуда и возник. Умнов рванулся было за ним, но поздно, поздно: проворный субъект, знавший, видимо, свалку, как собственную квартиру - а была ли она у него, собственная?! - исчез, затерялся за мусорными кучами, ушел, как под обстрелом. А вдруг и впрямь под обстрелом?
Узнать бы, что происходит, горько думал Умнов, пролезая в дыру и шествуя к заводоуправлению. Я же терпеть не могу фантастику, я же в своей жизни, кроме Жюля Верна, ничего фантастического не читал. А тут - на тебе... Кто этот тип со свалки? По виду - алкаш из гастронома... Скорей бы вечер... Заводской двор был по-прежнему пуст, даже камазовцы куда-то слиняли. Умнов сел на бетонные ступеньки у входа в заводоуправление и стал ждать. Что еще мне сегодня предстоит, вспоминал он? Образцовая больница со стопроцентным излечиванием всех болезней - от поноса и насморка до рака и СПИДа? Хотя нет, откуда в Краснокитежске СПИД?.. Потом поедем на стадион. Закаляйся, как сталь. Все там будут закалены, как сталь. Как стальные болванки... Нет, дудки, никуда не поеду. Сорву им на фиг программу, пусть закукливают...
Двери захлопали, и из заводоуправления повалил народ. Переговаривались, как ни странно, на любые темы, кроме самой животрепещущей - темы выборов. Слышалось:
- ...утром судака давали...
- ...а он мяч пузом накрыл и привет...
- ...после смены я к Люське рвану...
- ...а я в телевизор попал...
- ...ну и кретин...
Люди жили своими маленькими заботами - привычными, каждодневными, и ведать не ведали, что их города и на карте-то нет. Плевать им было на карту! Они точно знали: есть город, есть! Какой-никакой, а вот он, родимый! И другого им не надо.
- Здрасьте пожалуйста, вот он куда скрылся, - из-за спины сидящего Умнова, которого народ аккуратно обтекал, раздался веселый голос Ларисы. Умнов встал.
- Жарко там. И скучно. Чем кончилось?
- Единогласно, - торжествующе сказала Лариса. И опять не понял Умнов: всерьез она или издевается. - Все кандидатуры одобрены народом без-о-го-во-роч-но.
- А ты сомневалась? - подначил Умнов.
Но Лариса подначки не приняла.
- Сомневаться - значит мыслить, - засмеялась она, все в шутку перевела, умница, - А я мыслю, Андрюшенька. И знаешь о чем? О хорошей окрошечке. Ты как?
Мысль "об окрошечке" у Умнова отвращения не вызвала. - Можно, уговорила, - все-таки склочно - тактика, тактика! - сказал он. - Тогда поспешим. Дел впереди - куча.
Сначала окрошка, решил Умнов, а потом истина. Не буду портить обед ни себе, ни ей. Отрекусь от программы после еды.

Отрекаться не пришлось. Только сели в машину - телефонный звонок. Мрачный шофер почтительно и бережно, двумя пальцами, снял трубку, помолчал в нее и протянул Умнову.
- Умнов, - сказал в трубку Умнов.
- Приветствую вас, Андрей Николаевич, - затрещала, зашкворчала, засвиристела трубка. Неважнецки у них в городе радиотелефон работал. - Это Василь Денисыч. Обедать едете?
- Угадали.
- Не угадал, а знаю... Как вам выборы?
- Мура, - невежливо сказал Умнов. - Показуха, липа и вранье. Зачем они нужны? Оставили бы старых начальников и - дело с концом. Без голосования. - Плохо вы о людях думаете, товарищ Умнов, - голос Василь Денисыча приобрел некую железность, некую даже сталеобразность. Мистика, конечно, но ведь и треск в трубке исчез. - Мы спросили людей. Люди назвали тех кандидатов, кому они верят, кого они уважают. Это во времена застоя собственное мнение за порок почиталось, а сегодня оно - краеугольный камень социализма. И не считаться с ним - значит выбить из-под социализма краеугольный камень.
- Зубодера - в директора? - зло спросил Умнов. - Да за такое мнение, чье бы оно ни было, штаны снимать надо и - по заднице... этой... двойной коляской.
- Любое мнение надо сначала выслушать. А уж потом объяснить человеку, что он не прав. Понятно: объяснить. И он поймет. Народ у нас понятливый, не раз проверено. Вот и зубодер, как вы изволили выразиться, уважаемая наша товарищ Рванцова, сама отказалась от высокой чести быть избранной... - А не отказалась бы? А избрали бы? Так бы и директорствовала: чуть что не по ней - бормашиной по зубам?..
- Абстрактный спор у нас получается, товарищ Умнов. И не ко времени. Но от продолжения его не отказываюсь: надо поговорить, помериться, так сказать, силенками. Кто кого...
- Абстрактному спору - абстрактная мера, - усмехнулся Умнов. - Кто кого, говорите? Да ежу ясно: вы меня!
Василь Денисыч ничего на это не возразил, только промолвил дипломатично:
- Не пойму, о чем вы... Ну да ладно, не будем зря телефон насиловать. Дайте-ка Ларисе трубочку. Она с вами?
- Куда денется, - проворчал Умнов, передавая трубку Ларисе. Та к ней припала, как к целебному источнику. Не воды - указаний... И ведь хорошая баба, красивая, крепкая, молодая, неглупая, а как до дела, так будто и нет ее, одно слово - Дочь. Наипослушнейшая. Наипочтительная. Наивсеостальное...
- Слушаю вас, Василь Денисыч... Да... Да... Да... Нет... Да... Нет... Понятно... Сделаем... Да... будем, - отдала трубку шоферу, который как сидел неподвижно и каменно, так и не сдвинулся с места ни на микрон. Монументная болезнь - это, по-видимому, заразно весело подумал Умнов. Как бы не схватить пару бацилл, как бы не замонументиться. - Есть новые указания? - ехидно спросил он.
- Изменения в программе, - озабоченно и почему-то сердито сказала Лариса. - Больница пока отменяется, там карантин по случаю годовщины взятия Бастилии. После обеда нас будет ждать Василь Денисыч. У него есть планы... - Планы - это грандиозно, люблю их громадье, - согласился Умнов, радуясь, что не придется самому отказываться от программы - А из-за чего карантин, подруга? Никак у вас все больные - потомки парижских коммунаров? Поголовно...
Лариса не ответила, сделала вид, что ужасно занята собственными государственными мыслями, помолчала, мимоходом бросила шоферу: - В кафе "Дружба". - Опять молчала, что-то явно прикидывая, соображая. Что-то ее расстроило, что-то явно выбило из привычной ура-патриотической колеи.
Умнов некоторое время с легким умилением наблюдал за ней, потом сжалился над девушкой, нарушил тяжкое молчание:
- Окрошка-то не отменяется?
И надо же: дурацкого вопроса хватило, чтобы Лариса расцвела - заулыбалась в сто своих белейших зубов.
- Окрошка будет. Это кооперативное кафе. - Добавила дежурно: - Пользуется большой популярностью в нашем городе. - Твои ребята его обустраивают?
- Нет, что ты! Мои - другое. А это... Ну, сам увидишь.
Она замолчала, явно успокоенная внешним миролюбием Умнова, а он праздно глянул в окно и вдруг заметил на углу вывеску: "Почта. Телеграф. Телефон". Заорал:
- Стоп! Остановите машину.
Шофер как не слышал - даже скорости не сбросил.
Зато Лариса быстро сказала:
- Притормозите, притормозите. Можно. - И к Умнову: - Что случилось, Андрюша?
- Ноги затекли, - грубо ответил он. - Я что, даже выйти не могу по собственному желанию? Это чучело за рулем - человек или робот? Чучело на оскорбление не среагировало. Подкатило к тротуару, вырубило зажигание.
Умнов выскочил из машины, хлопнул дверью так, что она загремела, побежал назад, поскольку почту они солидно проскочили. Оглянулся: Лариса стояла у "Волги" и за ним гнаться не собиралась. Показывала, значит, что кое-какая самостоятельность у него есть.

Умнов вошел на почту, заметил стеклянную дверь с надписью по стеклу "Междугородный телефон", толкнул ее и сразу - к девушке за стойкой: - В Москву позвонить можно?
Девушка подняла глаза от какого-то длинного отчета, который она прилежно составляла или проверяла, и сказала сердито: - Линия прервана.
- А в Ленинград?
- И в Ленинград прервана.
Не вышел фокус, понял Умнов, и здесь обложили. Прямо как волка... Его охватил азарт.
- А в Тбилиси? Новосибирск? Архангельск? Барнаул?..
- Я же сказала вам русским языком, гражданин: линия прервана. Понимаете: пре-рва-на. Связи нет даже с областью.
- А что случилось? - Умнов был нахально настойчив, работал под дурачка. - Бульдозерист кабель порвал? Внезапный смерч повалил столбы? Вражеская летающая тарелка навела помехи на линию?
- Все сразу, - сказала телефонистка, не отрываясь от отчета и всем своим видом показывая, что Умнов ей надоел до зла горя, что ничего больше она объяснять не желает, не будет и пусть Умнов, если хочет, пишет жалобу - жалобная книга у завотделением.
Вслух ничего такого она не произнесла, но Умнов достаточно много общался с подобными девицами на почтах, в магазинах, химчистках или ремонтных мастерских, чтобы понимать их без слов. Даже без взглядов. По конфигурации затылка.
- Печально, - подвел он итог. - И когда починят, конечно, неведомо? - Когда починят, тогда и заработает, - соизволила ответить девица, вдруг вспомнила что-то важное, что-то неотложное, вскочила, вспорхнула - заспешила в подсобную дверцу. Спаслась, так сказать, бегством. Город дураков, злобно подумал Умнов. Все они напуганы до колик, до дрожи, до горячей тяжести в штанах. Четвертуют здесь, что ли, за разглашение местных тайн? Головы отрубают? В лагеря ссылают?.. Ага, вот и идея: хочу побывать в местном исправительно-трудовом учреждении. Хочу пообщаться с теми, кто открыто пошел против власти. С местными диссидентами. Может, они чего путного расскажут...

Когда вернулся, Лариса по-прежнему ждала около машины. - Как ноги? - в голосе ее была здоровая доза ехидства. - Спасибо, хорошо, - мрачно ответил Умнов и полез в "Волгу". - Скажи этому истукану, что можно ехать.

В кафе их ждали. Два черноволосых и черноусых красавца южнокавказской наружности стояли у дверей кооператива "Дружба" и всем своим видом выражали суть упомянутого названия. Было в них что-то неуловимо бутафорское. Как в Ларисиных неформашках.
- Здравствуйте, мальчики, - сказала им Лариса. - Надеюсь, покормите? Местечко найдете?
- Ради вас, Ларисочка, всех других прогоним, - галантно заявил один усач с картинным акцентом. - Для вас все самое-самое отдадим, свое отдадим, голодными останемся - только чтоб вы красиво улыбались... - Никого выгонять не надо, - строго сказала Лариса. - Ишь, раскокетничались... Знакомьтесь лучше. Это Андрей Николаевич, он из Москвы. - Гиви, - представился первый усач.
- Гоги, - представился второй.
- Прошу вас, гости дорогие, - Гиви торжественно повел рукой. Гоги торжественно распахнул дверь. Умнов с Ларисой торжественно вошли в кафе. Не хватает только свадебного марша, подумал Умнов. И в ту же секунду невидимые стереоколонки исторгли легкое сипение, кратковременный хрип, стук, щелк - игла звукоснимателя рано встала на пластинку - и голос известного своим оптимизмом шоумена обрадовал публику сообщением об отъезде в Комарово, где - вспомнил Умнов - торгуют с полвторого.
Публика - а кафе было заполнено до отказа, свободных столиков Умнов не заметил - сообщение об отъезде шоумена приняла благосклонно, но равнодушно: никто от обеда не оторвался. Как никто не обратил особого внимания на появление Умнова и Ларисы в сопровождении кооперативных владельцев кафе. Их посадили за маленький столик в дальнем углу, предварительно сняв с него табличку "Заказан". Столик был покрыт грязноватой клетчатой скатертью, а в центре ее под перечно-солоночным комплектом и вовсе растеклось жирное пятно.
- Что будем кушать? - спросил Гиви. Гоги исчез - скрылся в кухне. Умнов решил опять немного похамить. Хотя почему похамить? Что за привычные стереотипы? Не похамить, а покачать права, которые, как известно далеко не всем, у нас есть.
- Почему скатерть грязная? - мерзким тоном поинтересовался Умнов. - Извини, дорогой, - сказал Гиви, - не успеваем. Нас мало, а люди, понимаешь, кушают некрасиво, культур-мультур не хватает, а прачечная долго стирает... Что кушать будем, скажи лучше?
"Культур-мультур" Умнова сильно насторожило: уж больно избитое выражение, тиражированное анекдотами, а тут - как из первых уст. Гиви вызывал смутное подозрение. В чем?.. Умнов пока не знал точного ответа. - Смените скатерть, - ласково сказал Умнов. - У вас, мальчики, кафушка-то кооперативная, наши денежки - ваша прибыль. При такой системе клиент всегда прав. А если ему скажут, что он не прав, он уйдет. И унесет денежки. То есть прибыль. Разве не так?
- Ты прав, дорогой! - почему-то возликовал Гиви. - Ты клиент - значит, ты прав!..
Сметнул скатерть со стола, обнажив треснувший голубой пластик, упорхнул куда-то в подсобку, выпорхнул оттуда с чистой - расстелил, складки расправил, помимо солонки с перечницей, еще и вазочку с розой установил. - Теперь красиво?
- Теперь красиво, - подтвердил Умнов. - Главное, чисто. Так что кушать будем, а, Лариса?
Во время мимолетного конфликта Лариса хранила выжидательное молчание. Умнов заметил: переводила глаза с него на Гиви и - не померещилось ли часом? - чуть усмехалась уголком рта. А может, и забавляла ее ситуация: клиент частника дрючит. Это вам не НЭП забытый! Это вам развитой социализм! Решились доить советских граждан с попущения Советской же власти - давай качество! У-у, жу-у-лье усатое!..
Но скорей всего ничего такого Лариса не думала. Это Умнов сочинил ей, комсомольской Дочери, классовую ненависть к частникам. А ей, похоже, и впрямь забавно было: кто кого? И какая ненависть могла возникнуть, если окрошка была холодной, острой и густой?
- Вкусно, - сказал Умнов.
- Окрошку трудно испортить, - тон у Ларисы был намеренно безразличным. А ведь ответила так, чтобы поддеть кооперативных кулинаров, шпильку им в одно место...
- Слушай, Лариса, - Умнов оторвался от первого, - тебе что, эти парни не нравятся, да? Почему, подруга?
- Еще чего!.. - совсем по-бабски фыркнула Лариса, но спохватилась, перешла на официальные рельсы: - Нравится, не нравится - это, Андрюша, не принцип оценки человека в деле. Как он делает свое дело - вот принцип... - А как они его делают?
- Гиви и Гоги?.. - помолчала. Потом сказала странно: - Свое дело они делают...
- Я спросил: как?
- Как надо, - выделила голосом.
- А как надо? - тоже выделил. - И кому?
- Как - это понятно, - улыбнулась Лариса, - прописная истина... А вот кому... Не могу сказать, Андрюша...
- Не знаешь?
Посмотрела ему прямо в глаза - в упор. А он - уж на что жох по женской части! - ничего в ее глазах не прочел: два колодца, что на дне - неизвестно... Усмехнулся про себя: тогда уж не два колодца, а два ствола. Пистолетных или каких?..
Повторила:
- Не могу сказать... - И радостно, прерывая скользкую, как оказалось, тему: - А вот и Гиви!
Ладно, временно отступил Умнов, я тебя еще достану, тихушницу... Гиви принес заказанные шашлыки. На длинных шампурах нацеплены были вкусные на вид куски баранины, переложенные кольцами лука. Гиви, явственно пыхтя, сдирал их с шампуров на тарелки.
- А где помидоры? - склочно спросил Умнов. - Шашлык с помидорами жарят. Или не знаете?
- Вах, что за человек! - Гиви на секунду оторвался от тяжкой работенки. - То ему скатерть грязная, то ему помидоров нет!.. Не завезли помидоры, дорогой! Понимаешь русский язык: не завезли! Завтра приходи. А пока такой шашлык кушай. Такой шашлык тоже вкусный, - и метнул на стол две тарелки с шашлычными ломтями.
Акцент его - показалось или нет? - во время последней тирады стал явно слабее.
- Поешь шашлычок, Андрюшенька, - почти пропела Лариса, и в двух синих стволах-колодцах Умнов заметил явно веселые искорки, или, как принято нынче писать, смешинки, озорнинки, лукавинки, - он хоть и жестковат, но есть можно...
Она положила свою руку на умновскую, чуть сжала ее. Смотрела на Умнова без улыбки, строго, и тот почему-то отошел, смягчился, даже расслабился. Зацепил вилкой кусок баранины, подумал: мало того, что она - иллюзионистка, так еще и гипнотизировать может. И с чего это он сдался? Взглядом уговорила?..
Он посмотрел на Ларису. Та сосредоточенно жевала мясо, запивала традиционным краснокитежским клубничным компотом, на умновские страдания внимания не обращала. Ну и черт с тобой, обиделся Умнов и навалился на шашлык. Тот и правду оказался жестким, да еще и жирноватым. Эдак они прогорят в два счета, подумал Умнов, поглядывая по сторонам. Столиков в зале было штук тридцать, обедающих - полным-полно. Между столиками челночно сновали явно усталые девушки-официантки, таскали тяжелые подносы с едой. Умнов насчитал четверых по крайней мере. Четверо официанток плюс Гиви. И плюс Гоги. И, наверно, плюс еще кто-то. Не много ли для кооператоров?.. Или они на чем-то ином прибыль вышибают? На контрабанде помидорами, например... - Я пройдусь. - Умнов встал и, не дожидаясь реакции со стороны Ларисы, неторопливо пошел по залу.
Ни Гиви, ни Гоги в зале не было. Какая-то официанточка, тыкая пальчиком в пупочки микрокалькулятора, кого-то обсчитывала: либо в переносном смысле, либо в буквальном. Умнов деловито прошел мимо, завернул за деревянный щит, отделявший кухню от зала, и остановился, укрывшись за выступом стены. В кухне работали трое женщин и трое мужчин: кто-то у плиты, кто-то на резке, кто-то на раскладке. Итак, плюс шесть... От кухни шел коридорчик, в конце которого виднелась узкая дверь с латинскими буквами WC. Вот и повод, решил Умнов, целенаправленно руля по коридору к замеченной двери. По пути он миновал и другую - с надписью "Заведующий". Она была неплотно прикрыта, и оттуда слышались голоса. Говорили трое. Два голоса показались Умнову знакомыми, третьего он никогда не слыхал. Но именно третий произнес то, что заставило Умнова продолжить спонтанно начатую игру "в Штирлицу". - ...мне все это подозрительно, - вот что услышал Умнов - конец, видимо, фразы или монолога.
Услышал, остановился, замер и принялся подслушивать. - А плевать мне на тебя, - произнес другой - со знакомым голосом. - Подозревай, сколько хочешь.
- А на Василь Денисыча тоже плевать?
- Василь Денисыч мог бы раньше предупредить.
- Значит, не мог.
- Мог или не мог - поздно решать, - вмешался еще один, тоже со знакомым голосом. - Вопрос в другом: что он знает?
- Да многое? И что с того?
- Это, ребята, не ваша забота, - сказал незнакомый. - Вы за что деньги получаете? За дружбу. - Или он имел в виду кафе "Дружба"? - Зарплата, между прочим, будь здоров, как у народных...
- Я и так заслуженный, - обиженно сказал первый знакомый голос. - Ну и играл бы своих гамлетов, заслуженный. За сто тридцать минус алименты.
- Ты мои алименты не трогай, рыло!
- А за рыло можно и в рыло.
- Кончайте, парни, - вмешался второй знакомый. - Работа есть работа. Роль не хуже других. Только надоела - сил нет... Ты мне лучше скажи, Попков, какого черта нас впутали в эту историю?
- Нужно было кооперативное.
- Вывеску? Других вывесок мало? Полон город вывесок... - Но-но, полегче на поворотах...
- Попков, милый, чего полегче, чего полегче? Не пугай ты нас, пуганые. Ну вернут в труппу на худой конец - и что? Только вздохнем... - Скорей задохнетесь, - хохотнул незнакомый Попков - Еще раз повторю: в труппе потолок какой? То-то и оно... Ладно, гаврики, вышла накладка или не вышла - не нам судить Есть головы поумнее. Идите, рассчитайте гостей. Василь Денисыч столичного хмыря ждет...
Умнов пулей промчался по коридору, нырнул в туалет. Но дверь не закрыл, оставил щелочку. И в щелочку эту увидел, как из кабинета заведующего сначала вышел огромный мужик в тесной кожаной куртке, огромный черный мужик с квадратным затылком - Попков, значит, а за ним - Гиви и Гоги... И это последнее - невероятное! - так поразило Умнова, что он даже не стал вспоминать: где видел первого мужика...
Значит, Гиви и Гоги?.. А где же акцент? А где псевдокавказские штучки-дрючки - ты меня уважаешь? Кушай шашлык, дорогой! Где все это? И еще. Что такое - роль, труппа, заслуженный, народный?.. Зарплата сто тридцать?.. У кого сто тридцать? У актера?.. Выходит, Гиви и Гоги... Во бред!.. Нет, точно, Гиви и Гоги ушли из театра и взяли патент на кафе. Ладно, допустим. Но непохоже - Умнов голову на отсечение давал! - это кафе не кооперативное. Бывал он в маленьких, приветливых, теплых частных кафушках, где тебя встречают как дорогого друга, где кормят вкусно и сытно, где обслуживают быстро и вежливо, где скатерти чистые, наконец! И народу в таких кафушках работает - трое, от силы - четверо. И то еле-еле на каждого - рублей по триста чистой прибыли. В месяц. При адском труде... А здесь?.. Здесь штат, как в обыкновенной государственной забегаловке. И кормят, кстати, также. В смысле - плохо... Нет, если они и из театра, то кого-то здесь играют. Для чего?!
С этим безмолвным воплем Умнов выскочил в безопасный пока коридорчик, промчался мимо кухни, притормозил и лениво вышел в зал. Около их стола стоял Гиви и встревоженно озирался. Лариса сидела с загадочной улыбкой на лице - женщина-сфинкс после приема окрошки.
Тут Гиви заметил Умнова, радостно ему крикнул:
- Где ходишь, дорогой? Почему такую красивую девушку одну оставляешь? - акцент вернулся, как не исчезал. Или там, в кабинете, не Гиви был?.. Умнов подошел к столу, взял из рук Гиви листок счета. - Сколько? Три шестьдесят? Получите... - положил на скатерть пятерку. - Сейчас сдачи дам, - забеспокоился Гиви. - Мы - кооператоры, у нас чаевых нет.
- А сортир у вас есть? - грубо спросил Умнов, объясняя таким образом свой вояж по закулисной части кафе.
Лариса хмыкнула.
- У входа, дорогой. Где вешалка.
- С которой все и начинается, - задумчиво сказал Умнов, принимая рупь сорок сдачи. - И кафе, и театр... Пошли, Лариса. Спасибо за угощенье, парни. Смотрите - не переигрывайте, а не то прогорите, - и двинулся к выходу, не дожидаясь ответа.

На сей раз Умнов изменил себе и сел на заднее сиденье - рядом с Ларисой. После обеда у псевдогрузин он испытывал к ней откровенную симпатию. Занятно она себя ведет, Белоснежка, не соскучишься. Что-то в ней есть, в комсомолочке этой правоверной, что-то скрытое, необычное. Нелитованное, профессионально подумал Умнов.
- К Василь Денисычу едем, - то ли утвердила, то ли спросила Лариса. А если спросила, то у кого?..
- Можно и к нему, - машинально ответил Умнов и машинально взглянул на шофера.
Он его впервые увидел сзади - до сих пор-то сидел рядом с ним. Увидел и мгновенно понял: шофер и был тем человеком, что разговаривал с Гиви и Гоги в кабинетике заведующего кафе. Он, он - спина его, затылок его, а голоса Умнов раньше и не слыхал: в роли шофера он - Попков, кажется? - молчал, как застреленный. В роли?.. Что они тут - все из местного театра? Все - Гамлеты?.. А кто ж Лариса?.. Офелия? Тогда жаль ее: плохо кончит... Умнов испытывал жгучее желание обратиться к шоферу по фамилии. Спросить, например: "Как дела, Попков? Как трамблер? Как жиклер?" Но сдержался: рано. Еще час назад - спросил бы не задумываясь. Из чистого хулиганства. Из детского озорства - спровоцировать неловкую ситуацию, для хозяев неловкую - как, впрочем, было уже не раз. А сейчас решил обождать. Появились вопросы - точные. Появились желания - любопытные. Первые надо было задать. Вторые - осуществить. А до того - на время затаиться, смирить прыть.
Здание под красным флагом на центральной площади оказалось средоточием всех властей предержащих. Милиционер у входа с подозрением изучал журналистское удостоверение Умнова, часто сверял фотографию с оригиналом, потом с сожалением вернул корочки.
- Проходите, - и даже вздохнул: жаль, мол, но все - по форме, все подлинное...
Кабинет Василь Денисыча располагался на четвертом этаже в самом конце коридора. Судя по отсутствию дверей рядом, кабинет этот был ого-го каких размеров. Большому кораблю - большой док, подумал Умнов, слабо представляя себе Василь Денисыча в дальнем плавании. Да и не поплывет он никуда из Краснокитежска. Зачем? Здесь он - бог-отец, бог-сын и на полставки - дух святой. А вдали от родных берегов?.. Там сейчас опасно. Там, братцы, шторма участились. Таи тайфуны и цунами нынче гуляют. Метут все подчистую с подозрительным ускорением... Нет, в бухточке-то ку-уда спокойнее!.. Секретарша в приемной - та самая дама, что на банкете пела "Ландыши" - встала из-за стола-великана с добрым десятком телефонных аппаратов на нем. - Опаздываете, товарищи. Уже три минуты: как заседают. - Мы тихо, - виновато сказала Лариса.
С натугой открыла дубовую дверь, проскользнула в кабинет. И Умнов - за ней. Хотели войти тихонько, получилось наоборот. Василь Денисыч, стоящий во главе десятиметровой длины стола, немедля заметил опоздавших и провозгласил: - А вот и наш гость. Кое-кто знаком с ним. Для остальных представляю: Умнов Андрей Николаевич, талантливый и знаменитый журналист, золотое, так сказать, перо. Прошу любить и жаловать... Поприсутствуйте, товарищ Умнов, на нашем заседании. И вам любопытно будет, и нам сторонний взгляд на нашу провинциальную суету весьма полезен. Лады?
Умнов согласно кивнул, оглядываясь, куда бы приткнуться. За стол заседаний - неловко, хотя Лариса уже уселась туда, на свое законное, бросила Умнова, предательница... За гигантский, под стать бильярдному, письменный стол Василь Денисыча - у всех присутствующих, а их здесь человек тридцать, будет сильный шок и судороги от гнусного кощунства. Остается единственно приемлемый вариант...
Умнов подошел к письменному столу, сел перед ним в глубокое кресло для посетителей и... провалился чуть не по уши, колени выше головы задрались. - Там вам удобно? - ласково поинтересовался Василь Денисыч. - Предельно, - умащиваясь, устраиваясь, ответил Умнов, борясь с собственным центром тяжести, ловя более-менее устойчивое равновесие. А поймал - почувствовал: и впрямь удобно. Хоть спи в кресле. - Тогда продолжим, - Василь Денисыч обратился к собравшейся публике. - На повестке дня - три вопроса. Первый: проблемы перестройки, гласности на страницах нашей прессы. Сложный вопрос, товарищи, болезненный. Гостю нашему, думаю, интересный. Второй: о вчерашних выборах на заводе двойных колясок. Это - быстро, тут все удачно, как мне докладывали. Третий: послушаем директора театра, у него есть маленькие просьбы... Призываю выступающих говорить кратко и только по делу. Прерывать болтунов буду безжалостно. - Сел. И тут же встал. - Да, вот что. Прежде чем предоставить слово товарищу Качуринеру, главному редактору "Правды Краснокитежска", хочу сам сказать пару слов. Не возражаешь, Иван Самойлович?.. - Кто-то за столом, не видный Умнову, молча не возражал, и Василь Денисыч разразился парой слов. - Газету нашу в городе любят, факт. Достаточно сказать, что число подписчиков несколько превышает количество жителей города - я уж не говорю о рознице. А это значит, что нашу маленькую "Правду" выписывают в каждой семье, да еще, бывает, по несколько экземпляров. Дедушкам, значит, один экземпляр, папам-мамам - другой, а малым детишкам - третий. Отрадно. Но мы собрались не хвалить редакцию и лично товарища Качуринера, а указать им на те недостатки, которые есть, есть, товарищи, в их непростой работе. Канули, товарищи, в Лету тяжелые времена застоя, парадности, вздорного головокружения от мнимых и даже подлинных успехов. Ветры критики, ветры здоровой самооценки дуют в стране. Но что-то слабо они вздымают газетные полосы "Правды Краснокитежска". Еще часты на ее полосах и пустые восхваления, и всякого рода панегирики. Еще нередки замалчивания недостатков, которые повсеместно существуют: ведь мы работаем, значит ошибаемся. Еще робка критика, особенно - в высокие адреса. Откуда такая робость, товарищ Качуринер? Объясни товарищам, не скрывай ничего...
Василь Денисыч выговорился, окончательно сел, и немедленно поднялся высокий, худой, рыжевато-седоватый человек в больших очках со слегка затемненными стеклами, робкий, значит, Иван Самойлович Качуринер, усталый на вид шестидесятилетний персонаж. Поднялся, раскрыл блокнотик, близоруко в него всмотрелся.
- Должен признать, товарищи, - начал он малость задушевно, сипловато: ангина у него, что ли? - что коллектив редакции активно перестраивается, хотя это здоровый процесс идет пока недопустимо медленно. Мы не в тайге живем, центральные газеты-журналы читаем понимаем, что времена другие настали, но ведь, товарищи, невозможно ж работать! - И вдруг как нарыв прорвало. Он швырнул блокнот на стол и плаксиво запричитал, напрочь ломая степенный ход заседания: - К кому ни придешь: это не пиши, то не пиши, это ругать нельзя, недостатков нет, одни высокие показатели. Чуть что не так, звонят домой среди ночи, хулиганы какие-то угрожают. Напечатали про перебои с водоснабжением - у меня воду отключили, внучку помыть - на плите грели. Я Кавокину в Китежвод звоню, а он мне: ты же сам написал, что у нас перебои... Или еще. Мальчик у меня был, рабкор с завода двойных колясок. Помните, он заметку сочинил - о том, что нельзя в госприемку заводских назначать, что все равно они от ихнего начальства зависят: партучет, путевки, детский сад там. Мы дали под рубрикой "Мнение рабочего". Где мальчик? Нет мальчика. Исключили из комсомола, перевели в разнорабочие. Я Молочкову звоню, говорю: Эдик, как же так можно, это ж негуманно, это ж месть за критику. А он мне: ты смотри, кого печатаешь, это аморальный тип, он растлил горячую формовщицу. А формовщице, я узнавал, тридцать один, и двое детей от разных мужей... А тут дали мы очерк о председателе колхоза "Ариэль", о Земновском, вон он сидит. Ну, герой, показатели - на уровне, в общем - похвалили. А он мне: ты что делаешь? Ты что мне персоналку шьешь? Не мог покритиковать? Я ему: за что, Вася? А он: меня бы спросил, я бы нашел, за что... Или книгу "Высокие берега" нашего писателя Сахарова поддержали, вы сами, Василь Денисыч, сказали: хорошая книга, надо поддержать. Мы и поддержали, чего не поддержать. А вы звоните: неужто в целой книге недостатков не нашли? Неужто не за что ее пожурить? Я говорю: так вы же сами, говорю... А вы: диалектически, диалектически... Я не могу диалектически, это невозможно! Или театр наш возьмите. Что ни постановка - провал. А кому там играть, если все лучшие разобраны по объектам? Критиковать, - жалко. Хвалить - не за что. Вот и молчим. А нам почему о театре ни слова? Замалчиваете, это политика... Все политика!.. Критикуешь - тебе по рогам. Хвалишь - тебе по очкам. Сомневаешься - тебе еще куда-нибудь.
- Стоп! - это Василь Денисыч встрял. Поднялся с председательского кресла, стукнул кулаком по столу. - Что за истерика, товарищ Качуринер? Вы коммунист или красна девица? Рассопливились тут... Все! Послушали мы вас, теперь вы нас послушайте. Вы, я чувствую, не понимаете, что за нами следят не только из центра, но и из-за рубежа. Враги, значит. Которым, значит, не хочется, чтобы наша перестройка одержала уверенную победу. Вот ты про книгу Сахарова вспомнил. Верно, хорошая книга, говорил я, не отрекаюсь. Но хорошая не значит идеальная. Идеальным, товарищ Качуринер, только газ бывает. И то в учебнике по физике, - тут Василь Денисыч помолчал, дал народу немного посмеяться веселой шутке. - Что на последнем съезде писателей утверждалось? Захваливаем ихнего брата, льем сироп, тем самым оказывая плохую услугу литературе. Значит, ты похвали, но и укажи на отдельные недостатки. Они есть, как не быть. Пусть в следующей книге перо поострей наточит. Диалектика, Иван Самойлович, штука серьезная, непростая... Ладно, у кого что есть к товарищу Качуринеру?.. Давай, Молочков, только коротко. Встал уже виденный Умновым избранный-переизбранный, директор завода двойных колясок имени Павлика Морозова, героя-пионера. - Что ж ты, Иван Самойлович, факты передергиваешь, а, родненький мой? - начал он ласково и даже отечески. - Что ж ты товарищей в заблуждение вводишь? Мы ведь мимо той заметки не прошли. Мы созвали открытое собрание, обсудили ее, согласились, что автор во многом прав. Помню, вывели из госприемки нашего бывшего бухгалтера и ввели молодого специалиста, постороннего, замечу. Ну, не мы, конечно, сами, а обратились в инстанции, инстанции нас поддержали... И пареньку, рабкору твоему, объявили благодарность в приказе. За принципиальность... А он возьми и сорвись. Запил. Пьяный на работу пришел. Горячую формовщицу не растлил, ты тут палку не перегибай, но приставал к ней с глупостями. А она - мать. Она выше этого. Ну, комсомольцы и выдали ему по первое число. Вон, Лариса сидит, она знает...
- Мы еще не утвердили решение заводского комсомола, - сухо сказала Лариса, оторвавшись от листа бумаги, на котором она что-то сосредоточенно рисовала. Сказала и снова в лист уткнулась.
- И зря, - осудил ее директор Молочков. - Оперативнее надо... Но это частность. А по большому счету у нас, заводчан, к газете претензии есть. Мало пишут они о наших маяках, о положительных для молодежи ориентирах. Видно, берут пример со всяких там московских изданий, где все как с цепи сорвались: критика, критика, критика, то плохо, это скверно, там жулики, тут бюрократы. А где честные? Где деловые? Кто социализм строил? Перевелись? Нельзя так огульно, нехорошо... Нельзя только в прошлое с умилением смотреть, а в нынешнем дне лишь черное видеть. Да и то - в какое такое прошлое? В эмигрантское, в чуждое нам. Я ничего о Сахарове не говорю, не классик, но уж поближе нам, чем Набоковы да Замятины... Однако, с другой стороны, и о критике забывать нельзя. Вот у нас в третьем цехе план не на сто процентов госприемке сдали, а на девяносто девять. Плохо? Плохо. Почему газета не написала об этом? Я тебя спрашиваю, Иван Самойлович.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)