Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

Нападки будут, это в порядке вещей...
Денис Давыдов

... Мысль о скифской войне крепко засела в моей дурной гусарской голове, так что даже полковой лекарь не смог бы вытащить её клещами или выманить клистирной трубкой. Отважные партизанские действия позади ошарашенного врага! Поверьте, любой француз, даже самый мужественный, дойдёт до полной конфузии, если почувствует у себя в тылу казака с пикою! Быть песчинкой в часах, занозой под ногтем, мозолью на ахиллесовой пяте наполеоновской орды. Беспрестанно терзать неприятеля, отбивать пленных, захватывать обозы, полностью лишая великую армию провианта и фуража, действуя малыми, манёвренными отрядами против больших сил. Излюбленная русской душе тактика партизанского налёта: "Дал по морде - ив кусты!" - что может быть милее сердцу гусара и патриота?!
А посему, пять лет прослужив на побегушках у князя Багратиона, я торжественно решил оставить непыльную должность адъютанта и принести Отечеству своему максимальную пользу. Чего, по моему разумению, было никак невозможно сделать в рядах регулярной армии. Восьмого апреля я был переименован в подполковника с назначением в Ахтырский гусарский полк. Только-только накинул новенький коричневый ментик, как в мае мы выступили к Брест-Литовскому, а уже в июне началось печальное отступление! Видит бог, не я тому виной... Ибо храбро участвовал в сражениях под Миром, Романовом, Дашков-кой, до самой Гжати. Находя позорной и скучной сию ретираду (а чего особо весёлого пятиться в седле вплоть до самой Москвы и далее не галопом?!), быстренько написал письмецо князю, умоляя отпустить меня домой попартизанить.
Он, как человек непьющий, имел рассудок и мурыжил меня аж до середины августа в надежде неизвестно на что... Однако же при очередной личной встрече принял ласково, слушал долго, не перебивал, со всем соглашался и всё время кивал, что навело меня на подозрительные мысли... Уж больно два плечистых денщика в сенях напоминали санитаров. Я прикинул расстояние до окна и почти решил дорого продать свою свободу, хотя отдых на кисловодских водах весьма полезен для здоровья гусара, но - всё разрешилось к обоюдному удовлетворению. Его сиятельство устало пообещал сегодня же доложить о моих прожектах светлейшему. Тот был несколько занят, в связи с тем что стоял у Бородина, однако же время нашёл и в целом дал разрешение. То есть план партизанских действий одобрил, но лишь с тем, чтобы я лично взялся в этом участвовать. Прижав меня к стенке, князь в присутствии адъютантов (и при их посильном участии!) получил моё полное согласие и отписал в распоряжение пятьдесят гусар и сто пятьдесят казаков.
- Вы издеваетесь, да?! Там французов больше миллиона по деревням шастает! Воля ваша, Пётр Иванович, а только расшибут нас при первой же попытке отбить у них полевую кухню с супом!
- Нычего нэ знаю, - ехидно отвечал Багратион, потирая ручки, - Мыхайла Илларионовыч больше нэ даёт! - Ну хоть пять тысяч!
- Э, батоно, я сам бы дал тры!
- Давайте три... - грустно согласился я, - и ещё казаков побольше, и артиллерии пушек пять, сапёров опять же, фельдшера одного. Потом для Плезиру - коновала, цирюльника и маркитантку посимпатичнее...
- Ва-а-ах! Смэлый ты человэк, Дэнис Васылыч, уважаю. - Князь тепло улыбнулся мне на прощание, делая знак подпихнуть меня к дверям. - Но фэльдмаршал сказал - пятьдесят на сто пятьдесят, надобно слушаться.
- Две тысячи! Одна! Пятьсот! Триста и без цирюльника, сами обкорнаемся... - безуспешно пытался взывать я, пока меня со всяческим пиитетом выставляли вон. Моя пегая лошадь позволила себе неотрецензированное ржание, погрозив скотине плетью, я подытожил приятные моменты нашей содержательнейшей беседы.
Итак, мне пошли навстречу, милостиво соизволив разрешить пинать войска Наполеона и в хвост и в гриву. Дали под начало гораздо больше людей, чем я предполагал (мы-то с парнями думали, что удерём в леса вчетвером...). А уж сев в седло и отъехав на приличное расстояние, я извлёк из-за пазухи успешно свистнутую карту Смоленской губернии (ещё несколько минут назад принадлежавшую Багратиону!), и душа моя расправила крылья. Ах, хмельная молодость - время великих планов, безрассудных свершений и поразительной лёгкости в голове... Всё представлялось сказочным:

Станем, братцы, вечно жить
Вкруг огней, под шалашами.
Днём - рубиться молодцами,
Вечерком - горилку пить!

Ночь застала меня близ полков генерала Коновницына, который прелюбезно согласился выделить мне место на лавочке возле избы, в коей ночевал сам. Брехливому псу по соседству я при свидетелях пообещал надеть его же будку на голову. Прикинув сие, собачий сын резко заткнулся и не беспокоил меня вплоть до самого утра.
Хороший сон - первейшее качество для будущего партизана! Я спал, не пошевеля и усом, даже когда через меня на всём скаку перемахивали конные нарочные с донесениями и приказами по завтрашнему сражению. И вот в ту ночь, перед Бородином, привиделся мне мой знаменитый прапрапрапрадед, Великий Могол - Чингисхан!
- Молчи и не перебивай, ибо слово моё дороже строк Ясы и обращено оно к тебе, о мой крепкоголовый прапрапраправнук! - даже не поздоровавшись, начал он. Предок был одет в самое простое платье, и лишь оружие его, обильно усыпанное драгоценностями, неумытое лицо да жёлтые глаза рыси выдавали в нём легендарного завоевателя. Я присел на кошму в его золотой юрте, безрезультатно пытаясь скрючить ноги в парадных ботфортах.
- Знай же, потомок мой, ты избран Судьбой для спасения Отечества от величайшего Зла, что подобно бешеному тигру вторглось в твой дом. Имя чудовищу этому - Наполеон Буонапартий! Язык его - жало змеиное, очи - стрелы огненные, руки - клещи каменные, зубы - пилы терзающие, ноги - столпы попирающие...
- Э-э... дедушка, вообще-то мы с ним встречались разок, - дерзнул вставить я. - Император Франции невысок, толстоват, пузом обилен и в целом ну никак не производит впечатление бича божьего.
- Бич божий - это я! - ревниво взревел горячий старик, замахиваясь ногайской плетью. - Не учи старших, о непочтительный отпрыск! - Молчу, молчу, молчу. - Я сделал жест, словно застёгивая рот на пуговку. - Сколько времени я вбивал тебе мысль о скифской войне, а теперь ты и слушать не хочешь советов убелённого сединами воителя?! Тебе уготована честь послужить оружием провидения... Да будешь ты недоступен и увёртлив, хитёр и неуловим, смел и неподкупен, а тень моего меча оградит твою спину в походах!
- Спасибо, - осторожно поблагодарил я, всё ещё косясь на нагайку (дотянется или нет?). - И что же конкретного я, по-вашему, должен сделать? - Воюй!
- Ой, да можно подумать, я сюда спать пришёл?!
- В минуты скорби и судьбоносных решений мой дух будет приходить к тебе. Не будет меня, кто-нибудь другой зайдёт, всё уважаемые люди, я договорился... Выслушай их и прими верное решение.
- Слушаюсь, дед мой!
- Вот то-то, - добродушно ухмыльнулся легендарный предок, поелозил на коврике и, пряча взгляд, как бы между прочим спросил: - А вот стишки такие, вроде: "Блаженной памяти мой предок Чингисхан, грабитель, озорник, с аршинными усами, на ухарском коне, как вихрь перед громами, в блестящем панцире влетал во вражий стан и мощно рассекал татарскою рукою всё, что противилось могущему герою!" точно ты сочинил?
- Больше не буду... - виновато зажмурился я.
- Да-а... рассекал я, бывало, по юности... такой озорник был, хэ-хэ... Видимо, он как раз хотел рассказать мне что-то очень поучительное, но не успел - меня бессовестно растолкали. Яркий сон оборвался предложением проваливать отсель, потому как у них тут вообще-то война! Эх, знать бы тогда, сколько таких снов мне ещё предстоит пересмотреть, перевидеть...
Оставя арьергард Коновницына, я удачно избежал начинающегося сражения при Бородине и, по луча под начало пятьдесят гусар и восемьдесят казаков (ещё семьдесят мне наглым образом недодали!!!), двинулся через Сивково в Егорьевское, оттуда на Медынь и, минуя Назарове, прямиком в Скугорево. Там и был избран нами первый притон.
Первоначально я думал, что мы вполне способны резким выпрыгиванием из кустов напугать двух-трёх французских мародёров, дабы законно подобрать и подкрепиться всем тем, что они только что отняли у наших крестьян. В конце концов, мы на своей земле! Вокруг Россия-матушка! И кто запретит голодному гусару съесть маленькую курочку, отважно отбитую у безбожного неприятеля?! Однако индейка-судьба внесла свои коррективы...
Войска Наполеона продвигались к столице. Общая бедственность нашего положения становилась особенно ясной по мере того, как я понимал свою оторванность от русской армии. Светлейший, дав леща французу под Бородином, тем не менее отступил, бросая мой отряд на произвол судьбы. Теперь по дорогам хозяйничали мощные банды фуражиров врага числом до трёхсот штыков, коих мы справедливо пытались избегать. Увы, не всегда успешно...
Если французов было больше, то мы не ввязывались в открытый бой, а храбро обкидывали неприятеля шишками и строили ему рожи из-за деревьев. Бонапартистов это страшно злило, обычно они обиженно бросали обоз с награбленным и бежали жаловаться бригадным генералам на недостойные методы ведения войны. Ну а если меньше...
Я помню, первый французский разъезд мои молодцы взяли без моей помощи. Просто окружили всех четверых и отвлекали художественным свистом - пока неприятель соображал, что бы это могло значить, казаки под шумок увели всю телегу. Никто ничего толком не понял, потому и обошлось без кровопролития и даже с рукопожатием...
Мы тогда лихо разжились колбасой и трофейным коньяком, после чего три дня гудели, не выходя на работу. Но служба есть служба, а служение Отечеству - дело святое, манкировать коим почитаю недостойным русского офицера! Наше первое, воистину геройское, сражение произошло у речки Вори, близ села Токарева. Собственно, мы всего лишь шли мимо и остановились без всяких затей, просто водички попить, как вдруг деревенские начали в нас бросаться топорами.
- Ки э ля?! - возмущённо вопросил я, по аристократичному воспитанию надеясь удивить крестьян моим безупречным произношением. - Же ма пель - Дени Давидофф! Э ву?! Топоров больше не было, видимо, кончились, но едва я направил коня к воротам, как из-за забора вылетел кривой жужжащий серп! Сияющий полукруг отточенной стали единым махом срезал беленький султан с моего кивера! Я чуть не подавился своим французским и уже был готов разделить недоумение прочих гусар, когда хорунжий Талалаев намекнул, что, "мабуть, они форму не просекают?!". Чушь несусветная! Как можно в трезвом уме и здравой памяти спутать коричневые доломаны Ахтырского полка с малиново-серыми ментиками конфланцев наполеоновской кавалерии?! Эдак сиволапые ещё скажут вам, что навскидку не отличат в тумане инфантерию противника от нашей пехоты... Смех!
Ради устранения недоразумений, а также по причине приближения времени к ужину я сам в сопровождении вахмистра Бедряги и поручика Макарова пошёл в переговоры. Кои, должен признать, едва не закончились весьма плачевно... Мужики, повысыпав с дрекольем из-за изб, мигом начистили рыло моим спутникам, а меня самого уже почти запихали в рогожу вместе с лошадью, когда само провидение подсказало мне нужные слова, сызмальства близкие и внятные всякому русскому человеку:
- Хамы! Холопы!! Быдло!!! Запорю! В Сибири сгною, мать вашу... - Добрый барин, - уважительно переглянулись крестьяне, возвращая мне саблю, сапоги, чикчиры, носки и кивер. Тонкие лайковые перчатки кто-то успел промыслить... Ну да и бог бы с ними! Главное - понимание и братская любовь друг к другу. Вы не поверите, как счастливы были бедные сельчане узнать, что мы не бежали от врагов, что остались их защищать, что Россия жива и у государя длинные руки. Последнее тоже было немаловажным, ибо находились малодушные личности, прельщённые слухами, дескать: "Буонапартий несёт всем вольную, и крепостных боле не будет"... Надо ли говорить, что то была ложь, гнусная и бесстыдная, и большинство рассудочного народа правильно разбиралось в сложившейся ситуации. Армия близко, барин вернётся, оброк платить надо, а шалить по усадьбам - ни-ни!
Крестьяне, окончательно уверовав в то, что мы и впрямь русские, тащили хлеб, пиво и пироги. Я же, вальяжно развалившись на соломе, милостиво беседовал со старостами. - А что, мужички, отчего вы полагали нас французами? - Да вишь, родимый, - тыкали они в мой ментик, - шибко на одёжу ихнюю схожо будет. - Право, конфуз какой... Но знайте - ныне нет вседневных параллельных позиций! Лучший способ защитить предмет неприятельского стремления состоит не в параллельном, а в перпендикулярном или, по крайней мере, в косвенном положении к сему предмету, - начал было я, но смолк в изумлении, видя их непроходимую несознательность.
- Ага, ага... - неуверенно согласились они. - Урожай богатый, а тока свёкла всё одно не та, и коров от клевера пучит, хотя овёс бы сеять надо. - Вы о чём это?
- А ты о чём, родимый?
- Да разве ж я с вами не русским языком разговариваю? В ответ они так ревностно замотали головами, что я засомневался. Надо бы записать в книжечку, мол, на народной войне должно не только говорить языком черни, но и приноравливаться к ней в обычаях и одежде. Я твёрдо решил впредь ходить в мужицком кафтане, отпустив бороду, пахнуть чесноком и луком, мыться в бане только по субботам и стричь волосы под горшок...
Французы меж тем обнаглели настолько, что шайки их мародёров вдвое-втрое превышали наш отряд, причём негодяи грабили именно те места, кои находились под нашей охраной! Несколько раз нас таки вынудили принимать бой... Особенно памятливым выдалось сражение в окрестностях Вязьмы, куда мы успешно попали благодаря неверному чтению карты в темноте, на ходу, вверх ногами.
Смеркалось... В упоительности российских вечеров всегда есть что-то притягательное для мятущейся души одинокого гусара. Возвышающее пение петухов, далёкий крик козодоя с чьей-то крыши, молчаливый месяц, и где-то далеко горит-горит моя звезда... Дозорные казаки донесли, что впереди небольшое село, явно не тронутое неприятелем, и заглянуть не грех, так как ночевать всё равно негде. Однако прежде, чем мы подошли к селению, всё резко переменилось.
- Французы!
- Сколько их? - гордо вопросил я, доставая из ножен свою кабардинскую шашку. - Да, поди, сотни две! - ответил молоденький казачок. - Ночуем в лесу! - Я небрежно швырнул клинок обратно - нет большой славы в том, чтоб побить врага равного. Вот ежели бы на каждого нашего да по десять французов... - А и врёт же он, ваше благородие, - вмешался хорунжий, - совсем со страху голову потерял - маленький разъезд, не больше двух дюжин сабель. - Не след воину государеву от страха голову терять, - наставительно поддержал я, вновь выхватывая шашку. - А ну, за мной, донцы-молодцы! Быстрее молнии вышли мы в тыл мародёрам, пинками и пиками принудив последних к позорному бегству. Эх, бесшабашная русская удаль! Ветер, поющий в ушах, грозно вздымающаяся грива верного коня и умилительные спины отступающего врага. Как только смели они прийти на землю нашу, осквернять храмы, жечь дома, сидеть в наших комнатах и вести в кабинеты наших девушек...
- Французы-ы!
- Бей их в песи! Круши в хузары! - безмятежно откликнулся я, ибо истинный смысл сказанного дошёл не сразу. - Дык сзади же!
Пресвятая Богородица-а... И впрямь сзади нас старательно догоняли французские драгуны. Разумеется, в честном бою партикулярным оружием вёрткий гусар всегда одолеет неуклюжего драгуна, но мы никак не могли поворотиться и дать бой! Во-первых, драгун было мало не целый полк, а во-вторых, на шум сражения обернулись бы и те, кого мы гнали прочь. Наш маленький отряд рисковал быть зажатым между двух огней!
А посему я принял тактическое отступление, объединив оное с решительным наступлением, чем окончательно ввёл в заблуждение врага. Заспанные жители деревеньки у околицы в изумлении смотрели, как мы с гиканьем и свистом гонялись друг за другом, наматывая круги, как баба пряжу. Впереди фуражиры-мародёры, следом я с гусарами и казаками, а уж за нами тяжеловесные драгуны на костистых лошадях. Шум, веселье, суматоха!
Однако ж на пятом, не то шестом круге к неприятелю подоспела подмога. Видимо, драгуны шли не одни, и краем глаза я вовремя увидел разворачивающую пушки бригаду конной артиллерии. Восемь стволов только и ждали своего часа, а суровые канониры с горящими фитилями напоминали грозных ангелов войны. Предвидя неминуемое столкновение, я приказал "рассыпаться" и, догнав фуражиров, резко прыснуть в стороны!
Мой план имел совершеннейший успех, сам Суворов мог бы гордиться таким манёвром. Как только французы скрылись за спасительной артиллерией, мои молодцы, как мышки, метнулись кто куда, открывая торопливому залпу противника стройные драгунские ряды! Пушечные ядра вздыбили землю под самыми копытами их лошадей. Гром, пальба, ужас - и смех и грех... Непотребную и неповторяемую ругань наполеоновских солдат я воспроизвести не берусь... Даже наши серые крестьяне возмущённо плюнули, покраснели и, неодобрительно покачивая бородами, отправились спать.
Конечно, война - не место для реверансов, но зачем же так ругаться при людях?! Мало ли кого накрыла собственная артиллерия, а ежели бы тут были женщины и дети? Русский гусар никогда себе такого не позволит! Я вот лично слышал, как именно выразился незабвенный Бурцов, когда его же кобыла наступила ему прямо на начищенный сапог... тоже эпитеты, знаете ли!.. Но так он ведь сообщил это исключительно ей одной на ухо... Общественная нравственность - не пострадала! Правда, лошадь окосела, кажется...
В ту ночь мы спали в лесу, не рассёдлывая коней своих, прямо на сырой земле, завернувшись в бурки и плащи. Без одеял, без подушек, без костров, намотав поводья на руку. Из хитрой предусмотрительности мы сначала зажгли огни в одном месте, а сами тут же перебежали на другое. Запалили костёр и там, а перейдя уже на третье, и повалились без огня. Много леса не сгорело, благо, как помнится, осень была сырая. Так и поступали десять ночей кряду, опасаясь, что неприятель отыщет наш притон. Но глупые французы ночью по лесам не шарили, боясь простуды, так что, божьими молитвами, никто нас не искал. Никому-то мы, бедные, не были нужны в этой глухой чащобе...

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)