Предисловие автора

Я предлагаю вниманию читателей исторический приключенческий роман,
который, как большинство произведений такого рода, нуждается в некоторых
комментариях. Эти комментарии даны в конце книги, и я советую иногда
заглядывать в них - хотя бы затем, чтобы стало ясно, в какой бездне
времени очутился мой герой. Должен заметить, что, кроме фантастической
посылки, фантастики в этом романе нет. В описании Та-Кем - или Древнего
Египта в эпоху Нового царства - я старался придерживаться известных
историкам древности реалий. Это, например, нашло отражение в именах
персонажей и в географических названиях, которые могут показаться
читателю непривычными. Однако напомню, что египтяне не имели понятия о
городах Мемфис, Фивы или, например, Гелиополь, - все это греческие
названия, большей частью знакомые нам. Для египтян же Мемфис был
Мен-Нофром, Фивы - Уасетом, Гелиополь - городом Он-Ра; равным образом
они не знали о ливийцах и нубийцах, а называли их по-своему - темеху и
нехеси.
Но временами мне приходится отступать от истины, переносить какие-то
события из более позднего периода Нового царства в его начало и что-то
сочинять - например, эпизоды сражений в Уасете. Я полагаю, что нахожусь
тут в своем праве романиста, ибо историки слишком мало знают о некоторых
ключевых моментах той эпохи. Как свершился приход к власти определенных
лиц - бескровным путем, или в результате ожесточенной и повсеместной
схватки, или то был локальный стремительный переворот? Почему эти
властные лица не уничтожили своих соперников, что было бы вполне в их
стиле? Какая судьба ожидала этих людей в дальнейшем - ведь главные мои
персонажи исчезают из поля зрения исторических хроник сравнительно
молодыми, не достигшими пятидесяти лет? Что с ними стало? Настигла ли их
насильственная гибель, роковая случайность или смерть от болезни? И
наконец, главная тайна: почему Древний Египет, самая мощная держава тех
времен, не воевал на протяжении двадцатилетия, будто совершив загадочную
остановку на пути к империи? Безусловно, не по той причине, что вдруг
сделался слабым, - ведь эти двадцать мирных лет стали периодом
процветания, строительства прекрасных храмов, развития ремесел и
искусств, экспедиций в далекие земли, и в результате одарили Египет
такой необоримой силой, что он овладел землями от Месопотамии до
Эфиопии.
Кроме сочиненных мной эпизодов и версий, еще одним отступлением от
истины являются имена божеств, которые даны в хорошо знакомой нам
греческой интерпретации. Думаю, было бы слишком непривычно, если бы я
называл Осириса, Тота, священного быка Аписа и других божественных
персон теми именами, которые им дали египтяне, - Усири (Осирис), Дхаути
(Тот), Хап (Апис) и так далее. Здесь я уступаю традиции, оставляя
неизменными имена богов, известные нам еще со школьных лет и по
многочисленным историческим романам.
Отмечу, однако, что истинного звучания древнеегипетских слов, живого
языка Та-Кем, мы не знаем, поскольку египтяне имели письменные знаки
только для согласных букв и их сочетаний, а гласные при письме
пропускали.
К сказанному выше мне хочется добавить несколько замечаний, ломающих
привычный со школы стереотип Древнего Египта. Это воистину поразительные
факты, хорошо известные специалистам-египтологам, но не широкой публике,
и если вдуматься в них, то Египет предстает более необычным, нежели
цивилизация разумных осьминогов на Альфе Центавре, придуманная
кем-нибудь из писателей-фантастов. Прежде всего упомяну, что Та-Кем на
протяжении полутора тысяч лет, в 3000 - 1500 гг. до н. э., не был
рабовладельческим государством, хотя иноплеменные невольники в нем
безусловно имелись - очень немного, и их использовали как личных слуг.
Пирамиды и другие гигантские сооружения - храмы, каналы, крепости - были
возведены самими египтянами, командами специалистов и подсобной рабочей
силой. Труд этот был принудительным, но он вознаграждался - пищей,
питьем, одеждой.
Далее напомню, что хотя Египет имел торговые сношения с другими
государствами и в самой стране можно было приобрести что угодно: землю,
дома, продукты, скот, невольников и бытовые предметы, - но сословия
купцов в Та-Кем не имелось, равным образом как и денег. Вернее, египтяне
изобрели виртуальные деньги, в которых оценивалось любое имущество, и, в
соответствии с этой оценкой, производились выплаты - зерном, скотом,
тканями, металлом и так далее. Вся "внешняя торговля" была
государственной, то есть находилась в руках фараона, и потому его
казначеи, снаряжавшие торговые экспедиции, а зачастую и возглавлявшие
их, являлись, как правило, знатоками географии и этнографии.
Египетские мастера знали десятки способов подделки драгоценных
металлов и камней, но то, что выходило из их рук, не считалось подделкой
- скажем, сплав меди и серебра, похожий на золото, был для них золотом.
Видимо, они искренне полагали, что соединением одних металлов можно
воспроизвести другие, а из стекла сделать драгоценные камни. Металлов же
они различали великое множество - например, обычное золото, белое золото
(с добавкой серебра), алое золото (с добавкой окиси железа) и все
остальные подобные сплавы были для них различными металлами. Золота в
Египте было так много (его в основном получали из Нубии), что до конца
Среднего царства оно стоило дешевле серебра; золотыми плитками и листами
покрывали верхушки пилонов и полы, не говоря уж о саргофагах.
Египтяне обитали в совершенно непривычной для нас географической
среде; их мир, протянувшийся вдоль берегов реки, был линейным: 15 - 20
километров от берега, и ты - в губительной пустыне, и чувствуешь вкус
смерти на своих губах. В степи и леса не убежишь, в горах не спрячешься,
все и вся под контролем власти, а это ведет к ее невиданной концентрации
и усилению. Царь не просто представитель бога, а сам бог, одна из
ипостасей божества - возможно, самая загадочная, ибо лицезреть ее
простым людям не дано.
Зато другие божественные ипостаси видны всем, и все живое находится
под их неусыпным наблюдением. Нам, современным людям, трудно понять эту
мысль - ведь мы, взглянув на небо, видим солнце, и одни из нас полагают,
что это - рядовая звезда Галактики, а другие считают ее светильником,
созданным Божьей Волей в дни творения. Но египтянин видел самого бога,
солнце-Ра, а по ночам - других богов, звезды и луну-Тота. Представьте
себе их чувства: поднимаешь голову и встречаешься взглядом с
бессмертными божествами! Вера ли это в нашем понимании? Скорее,
нерушимая убежденность в реальности богов, в том, что их мир не является
потусторонним, а неразрывно слит с человеческим.
Несколько любопытных замечаний об умениях, быте и хозяйстве египтян.
Дома и дворцы они строили большей частью из необожженного кирпича,
поэтому от них ничего не осталось, в отличие от "божественных" строений
- храмов и усыпальниц. Они приручили собаку и кошку, у них имелись быки,
лошади, ослы, овцы, козы и свиньи, а кроме того - домашние антилопы,
гепарды и гиены (последние шли в пищу). У них не было кур, и, видимо,
они не потребляли яиц, но всякая домашняя птица разводилась в изобилии -
утки, гуси, журавли, голуби, перепела и даже страусы. Кухня - во всяком
случае, у людей знатных - была изысканной: множество сортов вина, пиво,
сласти (пирожные на меду с орехами и фруктами), различные виды хлеба,
мясные блюда, овощи. Они не умели умножать и делить, только складывать и
вычитать, но математических познаний им вполне хватало для обмера
земель, исчисления налогов, всеобщих переписей и гигантского
строительства. Они оставили нам первые энциклопедии, философские и
медицинские трактаты, а в последних - описания десятков недугов, включая
диабет, недержание мочи, болезни глаз, кожи, женские тяготы и сотни
рецептов целительных снадобий. Они во многом отличны от нас, наследников
греко-римской цивилизации, но кое в чем кажутся потрясающе близкими; в
их языке не было слова "свобода", но было слово "любовь" и были любовные
песни, и древний египтянин мог бы сказать: "Не поливай медом финик" (не
болтай попусту) или: "У него песка пустыни не выпросишь" (не выпросишь
прошлогоднего снега).
Наконец, специалисты-историки подозревают, что мы еще не оценили в
должной степени их теологию и религиозные воззрения и что они, несмотря
на мнимое многолюдство своих божеств, верили в Единого Бога,
объединяющего в себе множество божественных ипостасей. И если данное
предположение справедливо, то именно от них, а не от греков и римлян, мы
унаследовали эту веру.
Михаил Ахманов
Санкт-Петербург,
Октябрь - декабрь 2000 года

Часть 1
НАЧАЛО.
ВЕЛИКИЙ ХАПИ

Он явился однажды из ночной тьмы и был высок, могуч и статен, но во
всем остальном подобен сыновьям Та-Кем, а не рыжим темеху, не белолицым
шерданам из народов моря и не жителям страны Куш. Кожу имел смугловатую,
глаза и волосы - темные, нос и губы - благородных очертаний, а лицо его
было из тех лиц, какие ваятели наши высекают в камне, изображая отца
богов Амона.
Тайная летопись жреца Инени,
Не дошедшая до потомков

Глава 1
ПРОВАЛ

Обманул! Обманул, магометанский пес!
Дверь за Баштаром закрылась, отрезав клочок небесной синевы,
солнечный диск и ветви платана, трепетавшие на ветру. Лязгнули запоры.
Теперь лишь яркая голая лампочка у потолка освещала подвал - большой,
восемь на шесть метров; слева - параша, справа - служивший постелью
старый продавленный матрас. Рядом с ним, прямо на полу, миска с пшенной
кашей и глиняный кувшин с водой. Все остальное пространство у стен
занимали инструменты, груды камней, ведра с песком и наждаком. Посреди
подвала, под самой лампочкой, торчал почти готовый памятник - оставалось
лишь высечь даты рождения и смерти.
Яростно стиснув молот, Семен уставился на эту могильную плиту.
Большая, в рост человека, из серого гранита, с закругленной верхушкой и
тщательно отшлифованная... Под закруглением - полумесяц со звездочкой,
ниже - прихотливая вязь арабских письмен, а еще ниже - волк с ощеренной
пастью. Такие памятники, нарушая запрет Аллаха, не поощрявшего
изображение живых существ, ставили боевикам, и по тому, что в последние
месяцы заказы сыпались, как дождь с небес, Семен мог судить об успехах
федералов.
Впрочем, ему не верилось, что они когда-нибудь доберутся сюда, в
глухой аул горной Чечни. А если и доберутся, что изменится? Его
наверняка перепрячут либо перекупят. Пещер да ям в горах не сочтешь, и
каждую не обыщешь... Найдется, куда засунуть ценное имущество - Семена
Ратайского, скульптора-простофилю из Петербурга... Вот болван, так
болван! Польстился на крутые бабки, приехал в Хасавюрт ваять местных
нуворишей! Пожалуйте, господа-джигиты! Кому - бюстик, кого - в полный
рост, а самых достойных персон изобразим на аргамаке с кривым ятаганом в
зубах... Вот и наваял! Сто четырнадцать могильных плит за двадцать
восемь месяцев!
Он злобно пнул пальцами босой ноги миску с кашей, пошарил в кармане
грязных парусиновых штанов, извлек полупустую пачку "Беломора" и закурил
с четвертой попытки - руки тряслись от бешенства. Папиросы являлись
премией, выдаваемой старым мерзавцем Баштаром за каждый законченный
обелиск, и Семен растягивал их на неделю, по три в сутки, утром, в обед
и вечером. Табачное довольствие скудное, зато выпускали во дворик,
посидеть на солнышке, и кормили обильно, чтоб силу не потерял, - без
силы как рубить неподатливый камень? Так что кормили и не калечили, даже
за побеги не стегали, не в пример другим-прочим. Особо ценное имущество,
мать его так и разэтак!
Жадно затягиваясь и чувствуя, как толкается в висках кровь, Семен в
тысячный раз подумал, что лишь рабы умеют ценить свободу. Даже в
нынешние просвещенные времена многие теряют ее отчасти или полностью по
тем или иным причинам: воры и убийцы - в наказание, солдаты - выполняя
долг, фанатики - из-за приверженности кумирам. Но рабское состояние в
своем рафинированном виде было чем-то совсем иным, неадекватным текущей
эпохе, а к тому же попавших в него людей не поддерживали мысли о
справедливом искуплении вины, осознание долга или же вера. Какая, к
дьяволу, вера, какая справедливость? Ведь Бог покинул их, бросив
безвинными на расправу ублюдкам и злодеям!
А также предателям. По большому счету Семен не мог зачислить себя ни
в болваны, ни в простофили, так как отправился в Хасавюрт не к
подозрительным незнакомцам, а к другу Кеше, Кериму Муратову, однокашнику
по Петербургской академии художеств, с коим в студенчестве уговорил
изрядно кильки и холодца под пиво, "Столичную" и незабвенный портвейн
"Агдам". Кеша учился на отделении живописи, писал неплохие пейзажи,
баловался керамикой, тогда как Семен, не обиженный силой, предпочитал
резец, кувалду и сварочный аппарат - то бишь ваяние да кузнечное
художество. И были они в эти не столь уж далекие годы братьями, были
неразлучными, как кисть и мольберт, как молоток и наковальня.
Однако Керим его продал - в прямом, не переносном смысле. Цена была
Семену неизвестна, но первый хозяин, Дукуз из Гудермеса, как-то
намекнул, что братку-однокашнику хватит на новый "жигуль" и даже еще
останется на пиво. Чтоб, значит, выезжать на пикники со всем комфортом,
с закуской и выпивкой, и поминать братана добрым словом...
У Дукуза Семен не задержался, успел только высечь его портрет из
алебастра, и был тот бюстик настолько хорош, что редкостного умельца
перекупили с изрядной прибылью. А там началось... Дукуз продал его
Саламбеку, Саламбек - Хасану, Ха-сан - Эрбулату, а Эрбулат - Баштару.
Дважды Семен бежал, от Саламбека и Хасана, однако неудачно; в первый раз
словили его в горах, а во второй - прямо в Грозном, в милиции, куда он
сунулся по глупости. Удрать же от Баштара и шайки его сыновей с
племянниками возможности не было никакой - дикие скалы кругом да одна
дорога, где всякий чужак заметен, как гвоздь в доске. Баштар, в
сущности, был человеком неплохим, богобоязненным, но, как глава рода, о
выгоде не забывал и, поразмыслив, нашел отличное применение Семеновым
талантам - делать могильные плиты. Спрос на этот товар был немалый, и в
Чечне, и в ее окрестностях.
Чтоб раб усерднее трудился, Баштар клятвенно пообещал, что отпустит
его после сто четырнадцатого памятника. Странное число, не круглое, но
столько, по словам Баштара, было сур в Коране, и Семен почтил их все
кладбищенскими обелисками - от самой первой, что называлась "Открывающая
Книгу", до последних - "Очищение", "Рассвет" и "Люди". Всякая плита с
художественным оформлением приносила Баштару от семисот до полутора
тысяч зеленых, и, памятуя о количестве сур в Священной Книге, он мог
почитать себя богачом. Мог бы и благородство проявить, сдержать слово,
как положен правоверному, но являлся он правоверным суровой советской
закалки и больше Корана чтил пословицу: "Кур, что несут золотые яйца, на
волю не отпускают". И в результате сто четырнадцатый обелиск стал для
Семена не ступенькой к свободе, а камнем обмана. Баштар посмеялся над
ним, заявив, что клятвы на Священной Книге не давал и что кроме сур есть
еще и приложения-хадисы, коих насчитывается сотен пять, а может, и две
тысячи. С тем он и удалился, хихикая в бороду.
Семен докурил, мрачно взирая на памятник с волком, потом взвесил в
смуглых мускулистых руках кувалду. Тяжелый молот, килограммов на шесть,
с длинной, в метр, рукоятью; вот рассадить бы им Баштару череп! Так
рассадить, чтоб кости хрустнули! Чтобы мозги по стенке расплескались!
Чтоб верхняя челюсть налево, а нижняя - направо!..
Он злобно скрипнул зубами. Ярость бушевала в нем, сильные мышцы
напряглись, пальцы скрючились когтями, будто давил он не рукоять
молотка, а тощую шею рабовладельца Баштара. Ненавистная рожа маячила
перед ним, скалясь в издевательской ухмылке, и был в этот миг Баштар
похож на волка, на злобного чеченского волчару, глядевшего на Семена с
гранитной плиты.
Сплюнув на пол, он оскалился волку в ответ и пробормотал:
- Веселишься, сволочь? Думаешь, какие бабки тебе приволокут? И как ты
их станешь считать да мусолить? А я - горбатиться в твоем подвале и
камень рубить? Ну, блин, будет тебе камень! Только не в целости, а по
частям!
Поднимая увесистый молот, Семен шагнул к могильной плите. Реальность
на секунду будто расплылась перед ним; сквозь алую пелену он не видел ни
ярко вспыхнувшей лампочки, ни засаленного матраса, ни камней и ведер у
стены, не чуял зловония параши, не слышал, как во дворе, за дверью,
Баштар что-то толкует одной из десятка своих невесток. Пелена сгущалась
и багровела, застилая взор, туманя разум, но он знал, что не
промахнется, что молот послушен и грохнет прямо в волчью пасть, рассадит
плиту до основания. Он ощущал это безошибочным чутьем каменотеса.
Как делают статуи? Очень просто: берут камень и отсекают все
лишнее... Этот волк был лишним, и арабская надпись, и полумесяц со
звездой! И Баштар тоже был лишним, чем-то таким, что полагалось отсечь,
вырубить из монолита жизни, превратить в щебенку, в пыль и прах... И
Баштара, и друга Кешу, и прочую работорговую братию...
Замах был могуч, и он уже приготовился к тому, как знакомая боль
плеснет в напряженные мышцы и отзовется долгим эхом в костях. Камень
есть камень, он не сдается без боя...
Удар! Мгновенный проблеск света, затем полумрак, свежий теплый ветер,
ночное небо и ощущение, что молот провалился в пустоту. Нет, не в
пустоту, во что-то мягкое или не такое прочное, как камень... Инерция
швырнула Семена вперед, он покатился, чувствуя хлесткие травяные стебли
обнаженной кожей, прижался к земле, потом, не выпуская кувалды из рук,
поднял голову.
Ни лампы, ни матраса, ни подвала... Где-то в стороне, смутно
отражаясь в водной поверхности, плясало багровое пламя костра - не огонь
ли под адскими сковородками? Темнота, запах дыма, пота и крови, запах
страдания - не ароматы ли преисподней? Стук и лязг, гортанные выкрики и
вой - не вопли ли демонов? И эти огромные силуэты, что скользят вокруг,
жуткие смрадные тени, то ли с дубинками, то ли с вилами...
Дьяволы! Откуда они взялись?
Вопрос остался без ответа. Чья-то босая ступня ударила Семена в
грудь, чья-то дубина просвистела рядом с ухом, чья-то страшная рожа,
чудовищно огромная, с пучками волос, торчавших во все стороны,
склонилась к нему. Он ударил рукоятью молота, расслышал сдавленный стон
и вскочил на ноги. Тени тянулись к нему чем-то длинным и острым,
замахивались, угрожали, пугали адскими личинами, но он уже не страшился
их и не задавался вопросом, откуда взялась эта адская свора и как он
очутился здесь. Вся нерастраченная ненависть, весь гнев, копившийся день
за днем, месяц за месяцем, вдруг прорвались, будто река, размывшая
плотину; и, словно буйный поток, Семен не думал, вернется ли в прежнее
русло, проложит ли новое и доберется ли до океана вообще.
Не добраться означало умереть, но смерть была лучше судьбы раба.
Смерть не пугала его; он лишь хотел отомстить кому-то за годы неволи и
унижений. Почему бы не этим, с дьявольскими харями? Почему бы не здесь,
на скользкой от крови траве? И почему не сейчас? Момент казался Семену
вполне подходящим.
- Не возьмете, гады! - взревел он, с размаху опуская молот.
Что-то треснуло, то ли дерево, то ли кость, одна из теней исчезла,
будто ее снесло ветром, но тут же явились три других - подпрыгивали,
кривлялись, тыкали длинными палками, пока Семен не успокоил их кувалдой.
Затем все смешалось в хаосе дикой свалки; хруст, стоны и вопли, ощущение
разгоряченных тел, боль от ударов, брызги крови, своей и чужой,
страшные, похожие на звериные морды, лица, темные фигуры - они
накатывали волной, ревели, рычали и падали под молотом, свистевшим в
воздухе. Семен бил и бил, то вращая его над головой, то перебрасывая из
руки в руку или отпуская на всю рукоять, будто сокрушительное стальное
ядро; ему, кузнецу и скульптору, молот был покорен и столь же привычен,
как меч для древнего воина или коса для косаря. Случалось, в прежние
годы он плющил с одного замаха железный двухдюймовый - прут... У
демонов, сражавшихся с ним, головы были помягче железа.
Теперь, когда Семен поднялся, оказалось, что эти существа, люди или
дьяволы, не могут сравниться с ним ростом, силой и подвижностью. Они
доставали ему до плеча, хоть их чудовищные лики были втрое и вчетверо
больше, чем у нормальных людей; лики трещали и распадались под ударами,
и скоро Семен догадался, что это не лица вовсе, а маски. Лиц он не видел
- ночь была темной, безлунной, а отблески от костра слишком слабыми.
Что-то тонко пропело в темноте, едва различимый прутик воткнулся в
грудь одного из нападавших, и тот упал. Стрела? Откуда здесь стрелы и
лучники? Эта мысль скользнула по краю сознания, не задержавшись там и
почти не удивив. Через секунду стрелы посыпались одна за другой, и
Семен, еще охваченный яростью берсерка, машинально отметил, что кто-то,
видать, ему помогает. Вряд ли ангелы Господни или десантники федералов -
у тех и других было оружие помощнее стрел. Впрочем, демоны в масках, что
бились с ним, никак не походили на чеченцев.
Внезапно их поредевшая толпа рассеялась, и, замахнувшись, Семен
обнаружил, что бить вроде бы некого. Черные тени таяли в сумраке,
исчезали, растворялись где-то в просторе ночной равнины, будто кошмарный
сон. Тело Семена начало гореть; он ощутил, что по вискам и щекам стекают
струйки пота, что кожа зудит от царапин, что над коленом сильно жжет и
левая штанина набухает кровью.
Бешенство схватки медленно, неохотно покидало его. Он выпрямился с
хриплым вздохом и, осматриваясь, поворочал головой. Сон вроде бы
кончился, но все вокруг по-прежнему оставалось как в смутном сновидении:
перемазанные кровью ладони на рукояти молота, холмики тел, валявшихся в
траве, мерцающий шагах в сорока костер и фигуры рядом с ним - они
возбужденно размахивали руками, наклонялись, совали в огонь длинные
палки. Странный пейзаж после подвала с могильной плитой и парашей! Но он
мог иметь какие-то объяснения, ибо живые и мертвые люди, костер и молот
и даже кровь не выходили за рамки реальности. Необъяснимым было другое:
плеск волн в той стороне, где горел огонь, и ощущение беспредельной и
ровной степи, тянувшейся от речных берегов куда-то в бесконечность.
Почему-то Семену казалось, что там, за костром, не озеро и не море, а
река, могучая и широкая, достойная этой огромной, тонувшей во тьме
равнины.
Река и степь! Звездное ночное небо, видимое от горизонта до
горизонта! И никаких гор! Ни скал, ни домов, ни хлевов, ни иных
строений...
Семен Ратайский, скульптор из Петербурга, бывший чеченский пленник,
вытер со лба пот и судорожно сглотнул.

***

Длинные палки оказались факелами. Какой-то человек уже шел к нему от
костра, подняв над головой пылающую ветку. Он был пониже, чем Семен, и
поуже в плечах, но тело выглядело сильным, мускулистым, а кожа в
отблесках пламени отливала красноватой медью. Лицо человека показалось
Семену странно знакомым; фотографическая память художника тут же
напомнила, что мужчина похож на него самого - такого, каким он был лет
пять назад, на пороге тридцатилетия. Ровные дуги бровей над темными
глазами, широкий лоб, чуть плосковатые скулы, крепкий решительный
подбородок... Губы, правда, были другими, более пухлыми, и нос не столь
резких, как у Семена, очертаний... Но в общем похож! Так, как походит
младший брат на старшего.
Не доходя трех шагов, человек остановился, освещая факелом свое лицо,
и произнес пару напевных фраз. Семен молчал, разглядывая мужчину со все
возраставшим изумлением. Непонятный язык и черты, сходные с его
собственными, казались не столь уж существенным делом; мало ли на свете
всяких наречий, а также людей, случайно похожих друг на друга! Но вот
одежда... Одежда была удивительной. Просто невероятной!
То ли короткая юбка, то ли передник, перехваченный на талии поясом, -
видимо, белый, но сейчас измазанный грязью и кровью; ножны с длинным
кинжалом, висевшие на перевязи; грубые сандалии и ожерелье. Собственно,
не ожерелье и не пектораль, а пестрый воротник шириною сантиметров
двадцать, прикрывавший плечи, спускавшийся на спину и на грудь. Кажется,
эту деталь одежды сплели из бисера, и она, вероятно, была очень
красивой, но в данный момент на ней темнели пятна крови, и кое-где в
бисерном кружеве зияли прорехи. Этот незнакомец с факелом явно
участвовал в схватке.
Видимо, он догадался, что его не понимают, и, приложив растопыренную
ладонь к воротнику, несколько раз повторил: "Сенмут! Сенмут!"
Семен подумал: "Надо же! И имена похожи!" - затем, не выпуская молот,
ткнул себя пальцем левой руки в грудь и назвался:
- Семен! Семен Ратайский!
- Сенмен Ра? - повторил человек с явно вопросительной интонацией.
Лицо его начало разительно меняться; до того усталое и мрачное, оно
вдруг озарилось надеждой и благоговейным изумлением. Слабая улыбка
скользнула по его губам, глаза заблестели ярче, он выронил факел и
развел руки странным жестом: локти прижаты к бокам, предплечья вытянуты,
ладони раскрыты и направлены к Семену то ли в попытке обнять его, то ли
оттолкнуть.
- Сенмен Ра! - торжествующе выкрикнул незнакомец, повернулся к костру
и добавил несколько повелительных фраз. Оттуда заспешили трое: щуплый
пожилой мужчина в длинном белом одеянии и пара крепких молодцов,
меднокожих и полунагих, с кинжалами и топориками на перевязях. Они несли
факелы и, повинуясь жесту человека, назвавшегося Сенмутом, встали по обе
стороны от Семена, осветив его с ног до головы.
- Сенмен... - тихо произнес их предводитель, - Сенмен...
Еще какие-то слова, певучие и протяжные, словно молитва, слетели с
его губ; потом он повалился на колени, уткнулся лицом в босые ноги
Семена и стал целовать их. Кажется, лицо его было влажным, но не от пота
и крови, а от слез.
Люди с кинжалами и топорами - несомненно, воины - разом воткнули
факелы в мягкую почву и тоже сложились втрое: колени согнуты, ягодицы на
пятках, спины дугой, руки вытянуты, лбы упираются в землю. Поза
покорности, какую принимают перед богами и царями, понял Семен. Где-то
он ее уже видел, в камне или на рисунках, - тела, распростертые перед
огромной фигурой владыки... Воспоминание скользило в его голове будто
рыба, вяло пошевеливающая плавниками, никак не желавшая подняться на
поверхность. В то же время он глядел на пожилого в белом; этот не
опустился на колени, а лишь склонил в поклоне бритую голову и теперь
рассматривал Семена маленькими, глубоко запавшими глазками. Лицо его с
ястребиными чертами казалось спокойным и задумчивым; этот тощий
невысокий человек был, несомненно, умен и повидал многое.
На его груди висело украшение - золотая плоская головка хищной птицы
с темным камнем, имитирующим глаз, и странными, отчеканенными в металле
значками. Буквами? Рунами? Иероглифами, подсказала память, и Семен
вздрогнул. Все внезапно встало на свои места: странные позы Сенмута и
воинов, их одеяния и оружие, льняные юбки, широкий бисерный воротник и
эти знаки, фигурки птиц, людей, животных. Древнеегипетские иероглифы!
Письменность, быт, искусство, знакомые со школьных лет по картинкам в
учебнике истории, по лекциям в студенческие годы, по изваяниям и
саркофагам, папирусам и черепкам в залах Эрмитажа... Этот Сенмут -
наверное, царский сановник, при нем - воины и жрец в белой одежде;
видимо, пустились в дорогу с какой-то целью, и на них напали... Кушиты,
ливийцы, эфиопы или Бог ведает кто... А река, эта огромная река, что
плещется неподалеку, - Нил! И течет она в Средиземное море, а за ним
лежат страны севера - Сирия, Финикия, Эллада, Крит... всякие страны,
среди которых нет еще России... даже имени такого не существует...
Дьявол! Как он очутился здесь? Помотав в изумлении головой, Семен
наклонился, поднял коленопреклоненного человека и обнял его. Сенмут
прижался к нему, будто малый ребенок к матери, и все шептал и шептал
какое-то слово, вроде бы понятное без объяснений: "Брат... брат..." Брат
так брат, решил Семен; не каждому так повезет - оказаться черт-те где,
пустить в расход бандитскую шайку и тут же обнаружить брата. Большая
удача! Можно сказать, благоволение судеб!
Его повели к костру, бережно поддерживая под руки. У огня суетились
еще четыре воина в окровавленных повязках, укладывали в ряд тела мертвых
товарищей, которых было не меньше десятка; двое раненых лежали в траве,
а еще один солдат прохаживался на границе света и тьмы, не выпуская лук
с наложенной на тетиву стрелой. За костром, у самого берега,
покачивалось на волнах небольшое суденышко с загнутым носом, надстройкой
и плоской кормой, низко сидящее в воде; явно гребная посудина, но скорее
плоскодонная барка, чем галера. Палубная надстройка была низковатой,
крытой пальмовыми листьями, и впереди нее торчало что-то несуразное -
видимо, мачта, с подтянутым к верхнему рею парусом. Очень странная
мачта, похожая на перевернутую рогатку; оба ее конца крепились не к
палубе, а к бортам.
Сенмут что-то приказал воинам. Трое из них ринулись на судно и
возвратились с циновками, мисками и кувшинами. Затем Семеном занялся
бритоголовый жрец; знаком попросил сбросить штаны, внимательно осмотрел
тело, ноги и голову, обтер ссадины и рану в бедре вином из кувшина,
наложил повязку с едко пахнувшей мазью и выразительно покосился на
Семеновы парусиновые брюки в свежих кровяных пятнах. Семен махнул на
реку, и один из воинов, самый молодой, подцепив штаны копьем, швырнул их
в темный медленный поток. Лишь тогда Семен вспомнил, что в кармане
остались "Беломор", спички и двухрублевая российская монета, все его
достояние, не считая молотка. Но прыгать за штанами в воду было как-то
несолидно, недостойно человека, перед которым простирались ниц.
Усевшись на циновку, Семен принял из рук Сенмута миску с мясом и
разваренными зернами пшеницы и стал неторопливо насыщаться. Воин - тот,
что лишил его штанов, - устроился рядом, то и дело подливая Семену в
кубок слабое кисловатое вино. Это был совсем еще мальчишка, черноглазый
парень лет семнадцати, и на его лице, когда он смотрел на Семена,
мелькал благоговейный ужас.
Сенмут почтительно поклонился и отошел к жрецу. Они заспорили;
вельможа показывал то на Семена, то тыкал пальцем в усыпанное звездами
небо или в темноту, туда, где валялись тела убитых, и делал резкий
быстрый жест, словно разбивая молотом вражеский череп; жрец поглаживал
бритую голову, хмыкал и иногда вставлял несколько слов - вероятно, о
чем-то божественном, так как руки его при этом вздымались кверху. Потом
Сенмут коснулся амулета, свисавшего с шеи бритоголового, и заговорил
тише, оглядываясь на воинов; видимо, речь шла о тайных делах, не
предназначенных для ушей простых солдат. Казалось, сановник о чем-то
просит, а жрец не в силах отказать ему, но сомневается - и эти сомнения,
похоже, касались Семена.
Семен ел и пил вино, наслаждаясь едой и питьем, и свежим ветром,
которым веяло с реки, и пляской огненных языков, и видом звездного неба,
такого глубокого, бескрайнего и манящего, что хотелось взлететь в эту
затканную яркими точками темноту и раствориться в ней, забыв о земле с
ее бедами и горем. Свобода! Он упивался ею и думал лишь о том, что
никому не позволит ее отнять, что он, как волк, вцепится в горло,
загрызет и сам погибнет, но не отдаст вновь обретенного сокровища.
Видимо, эти мысли отразились на его лице - рука черноглазого юного
воина, который протягивал чашу, задрожала, и несколько капель пролилось
Семену на колено. Щеки юноши смертельно побледнели, но Семен похлопал
его по плечу и буркнул:
- Ничего, парень, не заржавею!
Он доел мясо, осушил кубок и почувствовал, как неудержимо клонит ко
сну. Воспоминания о гнусном подвале, о Баштаре и ста четырнадцати
могильных плитах еще кружились у Семена в голове, но с каждым оборотом
мыслей они бледнели и блекли, таяли, уходили в прошлое вместе с
чеченским пленением, с маленькой квартиркой в Петербурге, мастерской,
где Семен работал, стареньким "Москвичом", его непривередливой лошадкой,
знакомыми девушками, приятелями, друзьями и всем остальным, что
связывало его с реальностью. С той реальностью, которой, судя по всему,
еще не существовало.
Мягко повалившись на циновку, он вытянул ноги и уснул.

***

Солнечный луч нежно погладил сомкнутые веки, заставив Семена
пробудиться. Некоторое время он не открывал глаз, а только принюхивался
и прислушивался, соображая в полудреме, не приснилось ли ему вчерашнее и
будет ли у этого сна какая-то связь с сегодняшним днем. Мысль, что надо
проснуться, страшила; вдруг он опять увидит опостылевший подвал, вонючую
парашу и плиту с ощеренным в ухмылке волком. Но ниоткуда не тянуло
гнусными запахами; наоборот, пахло травой и речной свежестью и слышался
плеск волн да негромкий птичий щебет.
Потом раздалась песня, и Семен, открыв глаза, привстал на циновке.
Над огромной рекой поднимался золотисто-алый диск. Люди, его
вчерашние знакомцы, стояли на коленях на речном берегу и тянули что-то
плавное, мелодичное, простирая руки к восходившему светилу. Их было
одиннадцать: Сенмут, бритоголовый жрец и девять воинов, включая раненых.
Тела погибших в ночной схватке лежали перед ними; все - омытые, в чистых
льняных повязках вокруг бедер и пояса, с топориками и иным оружием в
окостеневших руках. Но песня живых не походила на заупокойную молитву;
скорее то был торжественный гимн, которым приветствуют божество.
Прищурившись, Семен посмотрел на солнце и широкую реку, сверкавшую
расплавленным изумрудом, затем, повернув голову, взглянул на запад. Туда
уходила холмистая степь; высокие травы чередовались с деревьями, кое-где
торчали вихрастые кроны пальм, а у берега, прямо в воде, тянулось к небу
незнакомое растение, напомнившее о камышовых зарослях. Степь была не
безжизненной - он различил вдалеке стадо быков или антилоп, за которым,
ныряя в травах, скользили гиены. Чуть левее, у подножия холма, заросшего
деревьями, кормился жираф, едва различимый на фоне пятен света и тьмы, а
где-то у горизонта перемещались серые тени - может быть, носороги или
слоны. Непривычный пейзаж для человека, рожденного в северных краях, и в
то же время знакомый, виденный не раз на картинах и в фильмах, описанный
в книгах и учебниках.
Африканская саванна... Семен уже не сомневался, что видит ее такой,
какой она была две, три или четыре тысячи лет тому назад, а это значило,
что ему доведется узреть и многие другие чудеса. Александрию и Мемфис,
Фивы и Гизу, дворцы, воздвигнутые фараонами или царями династии
Птолемеев, храмы в Карнаке и Луксоре, святилища богов и статую Большого
Сфинкса, пирамиды, гробницы и Город Мертвых... То или иное, смотря в
какую эпоху он попал...
Чувство невероятности свершившегося вдруг пронзило его, заставило
скорчиться на циновке, уткнуться лбом в колени и плотно зажмурить глаза.
Но мир от этого не изменился; невероятное вторгалось в разум с птичьим
щебетом, шелестом волн и трав, гимном, что пели люди, с солнечным теплом
и мягкими порывами ветра. Мир будто пытался доказать, что он не иллюзия,
а реальность - единственная реальность, что окружает потерянного в
прошлом человека. Смириться с этим было непросто - так же непросто, как
представить Землю без компьютеров и телевизоров, без железных дорог,
автомобилей, самолетов, гигантских мегаполисов, космических станций и
прочих свидетельств цивилизации. И в то же время без ядерных бомб,
смертельных вирусов и газов, экологических катастроф и чеченского
рабства...
Но прошлое держало крепко, и Семен, сцепив зубы и ощущая смертную
тоску, глухо застонал.
Он находился в позе эмбриона, с прижатыми к груди коленями, минут
шесть или семь, и не заметил, как прекратилось пение. Чья-то рука легла
на его плечо, и, вскинув голову, он увидел, что рядом стоит Сенмут. Его
глаза были полны тревоги и сочувствия.
Он произнес то слово, которое, как думалось Семену, означало "брат",
затем протянул чистую одежду и помог облачиться в нее. Льняная туника,
сандалии, пояс с длинным бронзовым кинжалом, серебряный браслет и
ожерелье... Вероятно, все это принадлежало Сенмуту - ткань была тонкой и
мягкой, браслет - тяжелым, а пояс украшала пряжка в форме львиной лапы.
"Одевает как вельможу... " - мелькнуло у Семена в голове.
Выпрямившись, он бросил взгляд на место вчерашнего побоища. Там,
среди измятой окровавленной травы, переломанных копий, дубин и
расколотых масок, валялись три десятка трупов, одни - пронзенные
стрелами, другие - с разбитыми черепами или с ранами от топора и
кинжала. Мертвецы были чернокожими, губастыми, с плоскими носами и
курчавой шевелюрой; над ними уже кружили стервятники, а в травянистых
зарослях слышалось нетерпеливое повизгивание гиен.
Заметив, куда он смотрит, Сенмут вытянул руку к телам погибших и
произнес с явным презрением:
- Куш! Нехеси! - Затем он коснулся своей груди, плеча Семена, кивнул
в сторону воинов и гордо добавил:
- Та Кем! Роме!
Та Кем... Черная Земля, как называли египтяне свою родину... А Куш -
страна кушитов, арабская Нубия, часть современного Судана... На
современности мысли Семена споткнулись, ибо она являлась сейчас далеким
будущим - не более чем мираж, в котором смутным фантомом маячили Судан,
Египет, Россия и другие страны. В этом мире не было ни Египта, ни
Судана, а были Та Кем и земля Куш. Не было также и Нила, а был Великий
Хапи.
Поглядев на реку, Семен промолвил:
- Хапи!
Это короткое слово привело Сенмута в радостное возбуждение; что-то
невнятно выкрикнув, он подозвал жреца, знаком попросил Семена повторить
сказанное и, размахивая руками, принялся в чем-то убеждать
бритоголового. Тот в сомнении щурил маленькие глазки, но наконец кивнул,
коснулся свисавшего с шеи амулета и пропел пару мелодичных фраз. О чем
они толковали, казалось Семену тайной за семью печатями, но в речах
молодого вельможи мелькнуло понятное слово - Инени. Так Сенмут обращался
к жрецу, и это являлось несомненно именем, знакомым по какой-то книге -
какой, в точности не вспоминалось.
Семен шагнул к бритоголовому и, заглянув в его лицо, произнес с
вопросительной интонацией:
- Инени? - Он показал на себя, на предполагаемого брата и снова на
жреца:
- Сенмен и Сенмут. А ты - Инени?
Брови жреца изумленно приподнялись; видимо, он решил, что странный
человек, явившийся из ночного мрака и перебивший банду кушитов, узнает
его. Но изумление было недолгим; бросив короткую фразу Сенмуту, Инени
показал на воинов, уже готовивших еду, затем - на судно, что
покачивалось у берега.
С губ вельможи слетел короткий возглас - видимо, знак согласия. Сжав
локоть Семена сильными пальцами, он подтолкнул его к кораблику и
улыбнулся - мол, не тревожься, все будет в порядке. Улыбка преобразила
Сенмута; дрогнули холмики щек, сверкнули белые зубы на смуглом лице, и
Семен вдруг ощутил, что верит этому человеку, верит так, будто тот и в
самом деле оказался его потерянным и вдруг обретенным братом. Однако
доверчивость - плохой руководитель, тут же напомнил он себе и
чертыхнулся, подумав о недоброй памяти Кеше Муратове.
Вслед за жрецом он поднялся на палубу барки и скользнул под навес из
пальмовых листьев. Это помещение не поражало роскошью; слева и справа
зияли входные проемы меж тростниковых плетеных стен, пол был покрыт
циновками, в двух углах лежали шкуры и спальные подставки для головы в
форме полумесяца, а кроме этого имелась еще пара сундуков. Один - из
черного дерева, с резным солнечным диском на крышке, другой - из
розового, с изображением плывущей по Нилу ладьи. Пахло в каюте приятно,
то ли ладаном, то ли миррой; висевший в воздухе аромат будил
воспоминание о сумраке церквей и поднимавшемся над аналоем благовонным
дымом.
Семен и Инени уселись напротив друг друга, и вскоре юный черноглазый
воин доставил завтрак: мед, вино и свежие лепешки, испеченные в костре.
В левый проем, служивший входом в эту каютку, Семен наблюдал, как едят
воины, то и дело оглядывая степь, не снимая поясов с оружием. Двое
закончивших трапезу раньше других поднялись, схватили луки и разошлись в
стороны, на сотню шагов от костра. Сенмут что-то крикнул им вслед, затем
послал в дозор еще одного солдата - видимо, опасался, что нападение
кушитов может повториться.
"Отчего бы им не уплыть от этих берегов? - подумал Семен,
расправляясь с лепешками. - Может, кого-то ожидают? Или дело какое-то
есть?"
"Заботься о своих делах", напомнил он себе, и перевел взгляд на
непроницаемую физиономию Инени. Ситуация была фантастическая, из тех,
когда встречаешь инопланетного пришельца либо призрак Синей Бороды со
свитой замученных жен. В самом деле, вот сидит Семен Григорьевич
Ратайский, тридцати пяти лет от роду, петербургский ваятель с высшим
художественным образованием, не чуждый, однако, технического прогресса -
он и дизайн компьютерный освоил, и машину водит как прирожденный гонщик,
и в моторе не прочь покопаться... сидит, словом, этот беглец с
Кавказских гор и вкушает завтрак с египетским жрецом из храма Амона или
Осириса... макает в мед лепешку и смотрит на просторы Великого Хапи или,
к примеру, на древнюю степь с жирафами и антилопами... И как же он здесь
очутился, этот Семен Ратайский? Не во сне, не по причине душевной
болезни, а в твердой памяти и добром здравии?
Может, вчерашняя злость на ханыгу Баштара и вспышка гнева пробудили в
нем паранормальный дар? Некий талант к телепортации, о коем он не ведал,
как говорят, ни сном ни духом? Но если так, то почему он очутился здесь,
на нильских берегах, а не в своей квартире в Петербурге? Или хотя бы в
дельте Невы в тысячном году до новой эры... Семен представил, что сейчас
творится в северных родимых палестинах, и невольно вздрогнул.
Непроходимые леса, болота, комары, медведи, охотники в звериных
шкурах... Возможно, каннибалы, и уж наверняка дикари, не знающие, как
приготовить лепешку и вытесать из камня обелиск...
Впрочем, это не относилось к вопросу его перемещения во времени и
пространстве. Этот провал мог случиться либо по внешним причинам, либо
по внутренним, либо без всяких причин вообще. Почему бы и нет? Бывало,
что люди исчезали таинственно и бесследно, на глазах своих близких...
Бывало и еще похлеще; скажем, внезапная метаморфоза, загадочный сдвиг
психики: был Иваном Ильичей, токарем с Балтийского завода, а стал Юлием
Цезарем или Жанной д'Арк... Так что, возможно, он вовсе не Семен
Ратайский, питерский скульптор, а Сенмен, брат Сенмута... Или все же
Семен, переселившийся в Сенмутову плоть...
Обдумав эту гипотезу, он отверг ее, поскольку тело являлось своим,
родным, привычным и знакомым до последней черточки - ноготь на левом
мизинце, обломанный позавчера, смуглая кожа, мозолистые ладони и давний
шрам у запястья, след отбойника. Нет, и тело его, и сам он - Семен
Ратайский! Значит, внутренние причины? Скажем, телепортация?..
Закрыв глаза, Семен напрягся и пожелал очутиться в своей квартире на
Малоохтинском, с видом на Неву, или хотя бы в Озерках, в убогой
мастерской, где вырезал поделки из деревяшек и камня. Он даже представил
их: нефритовые подсвечники, пепельница из лиственита, пара икон,
писанных на липовых досках, гранитный медведь, поднявшийся на дыбы,
матрешки с ликами Ельцина и Билла Клинтона, меч викинга, откованный лет
пять назад, да так никому и не проданный... Но напрягался он зря, ибо
вокруг ровным счетом ничего не изменилось. Может быть, по той причине,
что возвращаться в мир, где он ваял могильные плиты и подсвечники,
Семену совсем не хотелось.
Сидевший напротив жрец прочистил горло, шевельнул повелительно
бровью, и поднос с остатками трапезы был тут же убран. Некоторое время
Инени молчал, разглядывая Семена, затем потянулся к его ладони, ощупал
мозоли сухими чуткими пальцами, коснулся выпуклого бицепса и что-то с
одобрением пробормотал под нос. Внезапно вскинув голову, он вымолвил
фразу на резком гортанном наречии, затем другую, третью, звучавшие
иначе; кажется, спрашивал одно и то же на разных языках, не забывая
следить за реакцией Семена. Но сказанное оставалось непонятным, и тот
лишь пожал плечами в знак недоумения.
Жрец попытался еще раз, морща лоб и явно припоминая слова какого-то
полузабытого языка. Ахейского? Финикийского? Скифского? Все они были
столь же знакомы Семену, как говор индейцев майя из славного города
Чичен-Ица. Он обладал хорошими способностями к языкам, неплохо знал
французский с итальянским, ибо Италия и Франция были для него
законодателями красоты; земли, где творили Микеланджело и Роден,
Челлини, Рафаэль, Мане, Делакруа... Он мог объясниться на английском,
немецком или шведском - вполне достаточно, чтобы загнать туристам пару
подсвечников; он даже нахватался чеченского - главным образом проклятий
и ругательств... Все эти знания были сейчас бесполезны, как дым еще не
зажженных костров. Дым от огня, в котором сгорят еще не выросшие
деревья...
Оставив свои попытки, Инени вздохнул и грустно покачал головой.
Затем, повернувшись к сундуку с солнечным диском, он извлек стеклянный
флакон и статуэтку божества - птичья головка с тонким изогнутым клювом
на человеческом теле. Ибис, подумал Семен, священная птица Тота, бога
мудрости.
Инени протянул ему флакончик, сделал вид, что пьет, поднял один палец
и сурово нахмурился. Только один глоток, мелькнула мысль у Семена. Он
понюхал темное зелье, пахнувшее сладкими травами, и решил, что на мышьяк
или цианистый калий непохоже. Затем осторожно глотнул.
Сперва ничего не случилось, но через минуту-другую его вдруг стало
охватывать странное оцепенение. Мир будто отдалился, скрывшись за дымкой
полупрозрачного тумана; смолкли шелесты и шорохи, перекличка часовых на
берегу, скрип обшивки судна и плеск волн, стучавших в борта. Вместе со
звуками исчезли запахи; он смутно видел, как Инени окуривает
птицеголовую фигурку, как шевелятся в молитве губы жреца, но не мог
различить ни слов, ни ароматов. Однако мышцы еще повиновались ему, и
когда жрец показал на застланное шкурами ложе, Семен покорно вытянулся
там и опустил отяжелевшие веки. В этот миг ему не хотелось спать или
вернуться к бодрствованию; он пребывал сейчас где-то на грани меж явью и
сном, в приятном расслаблении, будто его погрузили в ванну с теплой
соленой водой и задернули матовые, приглушавшие свет шторки.
Покой, безопасность, тишина... Потом ее нарушил голос. Он произносил
слова, звучавшие отчетливо, мерно и гулко, словно увесистые капли,
падавшие в воду и странным образом проникавшие в мозг; Семену казалось,
что он вот-вот догадается о значении этих неведомых слов, раскроет их
загадочный смысл - возможно, даже ответит на том же языке. Но оцепенение
сковало его и сделало безгласным; он мог лишь отсчитывать падение
капель-слов, слушать их и запоминать.
Постепенно слова обретали жизнь, соединяясь в пары, сочетания и
цепочки-понятия. Да - нет, хорошо - плохо, жарко - холодно, светло -
темно... Я, ты, он, она, они... Ползти, идти, бежать, прыгать...
Поднимать - опускать, бросать - ловить, отдавать - получать... Человек:
мужчина, женщина, ребенок... рука, нога, плечо, грудь, живот, спина,
пальцы, голова, лицо... лоб, брови, глаза, нос, рот, губы... Животное:
бык, лошадь, коза, овца, собака, кошка... Здание: дом, дворец, храм,
крепость... крыша, стена, окно, дверь, колонна, лестница... Дерево,
камень, глина, металл... Золото, серебро, железо... медь и олово -
бронза...
Чувство покоя и безопасности исчезло. Теперь Семен плавал в океане
слов, набегавших то мелкой зыбью, то волной, то огромными валами; слова
несли его, стремились потопить, подталкивали в чудовищный водоворот, в
котором, как он внезапно понял, таились смерть или безумие. Странствие в
этом океане было трудом опасным и напряженным; не всякий разум
справлялся с ним, не каждому уму были доступны эти потоки слов, что
снова и снова рушились в изнемогающее сознание.
Добрый - злой, красивый - уродливый, высокий - низкий, легкий -
тяжелый... Бить, рубить, резать, колоть... Плот, лодка, корабль... Мир -
война, ночь - день, звезды - солнце... Люди: роме, темеху, шаси, аму,
нехеси, кефти, туруша... Царь - пер'о, Великий Дом... правитель сепа -
хаке-хесеп... вельможа - семер... кузнец, горшечник, скотовод,
каменотес, солдат... Войско: колесницы, лучники, копейщики... Вода:
море, озеро, река, ручей... Великая Зелень - Уадж-ур... Суша: равнина,
холм, гора, овраг... Города: Уасет, Мен-Нофр, Он-Ра, Саи, Абуджу,
Хетуарет... Цвета: белый, черный, красный, синий, зеленый, желтый... Хоу
- сфинкс, миу - кошка, хенкет - пиво...
Он удержался на грани водоворота, впитал все до единого капли-слова,
звучавшие в гулкой пустоте; они внезапно оледенели и улеглись в сознании
блестящими снежинками. Ощущение безмерного покоя вновь охватило его; он
чувствовал, что проваливается в сон, и в то же время что-то подсказывало
ему, что пора очнуться. Какой-то импульс, пришедший извне или родившийся
в нем самом, какая-то фраза, уже понятная, негромкая, но повелительная.
Веки Семена дрогнули и приподнялись. Небо в дверном проеме потемнело,
кровля из шелестящих пальмовых листьев покачивалась над головой, а ниже,
будто плавая в вечернем сумраке, белели два лица: сухое, бесстрастное, с
ястребиными чертами и полное жизни, надежды и радостного ожидания. Инени
и Сенмут, вяло подумал он, балансируя меж сном и явью. Что им надо? Чего
они хотят?
Глаза молодого вельможи вспыхнули, губы шевельнулись, роняя
капли-слова, и Семен внезапно осознал, что постигает их смысл. Простой и
ясный, как солнечный свет:
- Сенмен, брат мой! Ты вернулся, хвала Амону! Вернулся из мира
мертвых, чтобы спасти нас!



Скачать: