Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

Глава 1. Крушение
В юности (ибо тридцать лет в сравнении с моим нынешним возрастом -- юность) я зарабатывал на жизнь писанием романов о Конане. Я занимался этим не только ради денег; теперь, умудренный годами, я понимаю, что сочинительство историй о благородном варваре из Киммерии, о злобных магах, жутких демонах, очаровательных принцессах давало выход мечтательным и романтическим склонностям моей натуры. Я никогда не сожалел о времени, потраченном на эту работу, ибо, помимо денег и удовольствия, она принесла мне бесценный опыт -- в конечном счете пробудила мой литературный дар и сформировала меня как писателя. Но главное, чем я обязан киммерийским сказкам, много важнее денег, удовольствия и даже писательского опыта; главное в том, что в эти годы я повстречался с будущей своей женой. Но не только с нею -- было еще одно знакомство, невероятное и фантастическое, изменившее и жизнь мою, и мнение о человечестве, и взгляды на мир.
Майкл Мэнсон "Мемуары.
Суждения по разным поводам".
Москва, изд-во "ЭКС-Академия", 2052 г.
Творить Ким Кононов предпочитал ночью. Во-первых, день -- время суматошное, нервное, и до писания романов как-то не доходили руки; во-вторых, он вообще относился к совиной породе с пиком активности между часом ночи и тремя. За этот срок он мог нашлепать пять страниц, а днем лишь потел у компьютера да выжимал с натугой вымученные фразы. Такая уж у него была физиология, что все, происходившее в светлый период суток, воспринималось как помеха -- топот соседей на лестнице, тоскливый рык канализации, гул нечасто проезжающих автомобилей и даже шелест листьев за окном. Ночами писалось куда быстрее, и потому Ким любил ночь. Покой, тишина, темнота...
Но в данный момент в наличии были только две составляющие -- еще не кончился июнь, когда в Петербурге, по словам поэта, одна заря спешит догнать другую. Зато Кононов мог растворить окно, сунуть в розетку фумигатор, убийцу комаров, и отдаться творчеству, вдыхая ароматы свежей зелени и влажной, пропитанной летним дождиком земли. Ким обитал в Озерках, на Президентском бульваре, на самой северной городской черте; по одну сторону узкой улицы стояли дома, прихотливо изогнутые буквами "П" и "Г", а по другую высился лесок, который местные жители, люди неизбалованные, считали парком. Кимова берлога была на первом этаже, окнами к лесу, и от деревьев Кима отделяли только заросли акации да шиповника, тротуар и двухполосная проезжая часть с разбитым, а кое-где отсутствующим асфальтом.
Знакомый, но такой приятный вид! А кроме того, полезный и вдохновляющий! Если напрячь воображение, ближайшая лужа могла сойти за хайборийский океан, темная полоска леса -- за остров прекрасной волшебницы, а ласковый июньский дождик -- за бурю в этом океане, несущую пиратскую галеру к черту на рога... Конан Варвар цепляется за рулевое весло вместе с верным кормчим Шугой, всматривается в темноту, гадает: откуда буря?.. да еще такая сильная?.. И неизвестно варвару-киммерийцу, что бурю наслал злодей-чародей из северных земель, дабы устрашить красавицу-фею, что живет на острове, и приневолить ее к сожительству.
Вот этого мерзкого колдуна по имени Гор-Небсехт Конан и устаканит! Однако не сразу, а сотни через три страниц, проделав долгий путь от острова до колдовского замка Кро Ганбор, а замок будет где-нибудь в Асгарде либо Ванахейме... Словом, в ледяной Лапландии!
Начало было положено, и Ким, довольно хмыкнув, отвернулся от компьютера и оглядел свой рабочий кабинет. Главным предметом обстановки здесь являлись книги, громоздившиеся на полках, на телевизоре, на иолу, в старом кожаном кресле и плавно переползавшие на самодельный стеллаж в коридоре. Штабель книг около кресла был увенчан телефоном, на полках тут и там торчали стаканчики с карандашами, коробки с лентами для принтера, дискеты, пепельницы, стопки бумаги и прочий хлам, необходимый в писательском ремесле. Беспорядок, но трудовой, активный...
Снова хмыкнув, Ким почесал в затылке и, закурив сигарету, уставился в темнеющие на экране строчки. Пару минут размышлял над сценой крушения, к примеру, такой: галера налетит на риф и треснет пополам, матросов смоет с палубы, гребцов разметают волны, но Конан непременно доплывет до берега... Оставить еще кого-нибудь в живых? Скажем, старого верного Шугу, чтоб киммериец не скучал?..
Немного подумав, Ким собрался прикончить всех без снисхождения и жалости, а заодно вселить в злодея-чародея бессмертного демона. Эта тварь -- Аррак или Демон Изменчивости -- будет квартировать под черепом у Гор-Небсехта, словно джинн в бутылке, добавляя магу чародейских сил и злобности, а уйти ему -- никак, ибо до самой смерти колдуна связаны они магическим заклятьем. Демон, конечно, знает о сексуальных домогательствах партнера и поощряет их, так что Конану придется туго... А почему? А потому: вырвет он печень чародею, да как бы Аррак не перебрался в него самого! "Отличный сюжет!.." -- решил Ким и, с довольной улыбкой поглядывая в окно, застучал по клавишам. Дождик -- буря, лужа -- океан, лес -- цветущий остров, а Конан -- вот он Конан, сидит у компьютера и сочиняет мемуары! Только прекрасной волшебницы нет...
Через пару часов, примерно в три пятнадцать, он остановился и перечитал первую главу.
* * *
-- Ну и шторм, капитан! -- прокричал кривоногий кормчий-барахтанец. -- Ну и шторм! Прах и пепел! Клянусь ядовитой слюной Нергала, такого я не встречал за тридцать лет, что плаваю по океану!
-- Куда нас несет, Шуга? -- Конан, вцепившийся в кормовое весло, приподнял голову. Он пытался высмотреть просвет в тучах, но его не было; наоборот, грозовые облака становились все темнее, в них начали посверкивать молнии, а ледяной полярный ветер разыгрался вовсю, вздымая волны выше палубы "Тигрицы".
-- Куда несет? -- повторил кормчий и сам же ответил: -- Прямиком на Серые Равнины! Одно удивительно: я думал, дорога к ним начинается где-то в Асгарде или в северных Гирканских горах, а нас отбросило к югу. -- Окочуриться можно в любом месте, -- заметил Конан, чувствуя, как вздрагивает под ногами палуба корабля. -- А чтобы этого не случилось, вели-ка, парень, спустить паруса и срубить мачты. И, во имя Крома, гони всех бездельников на гребную палубу! Пусть берутся за весла и не вопят у меня под ухом о близкой смерти!
-- Грести при такой волне? -- Шуга с сомнением пожал плечами. -- А что нам еще остается, старый пес? Ждать, пока морские демоны заглотают нас, прожуют и выплюнут кости на ветер?
Кормчий хмыкнул и отправился выполнять приказание. Вскоре над палубой прозвучал его хриплый рев:
-- Паруса долой, ублюдки! Беритесь за топоры, мачты -- за борт! Шестьдесят мерзавцев -- на весла! Остальным -- привязаться покрепче и слушать мою команду! Да пошевеливайтесь, дохлые ослы! Кого смоет за борт, тот отправится прямиком на корм акулам!
Конан пошире расставил ноги; рулевое весло прыгало в его руках, словно живое, и с каждым мгновением удерживать "Тигрицу" на курсе становилось все трудней. Да и можно ли было говорить о каком-то курсе, если даже Шуга, опытный морской волк, не знал, куда их несет? Буря гнала корабль на юг, и через сутки они могли очутиться где угодно: у побережья Черных Земель, в открытом море или у скал легендарного Западного материка, куда не добирался никто из хайборийцев. Уже сейчас они плыли в неведомых водах, ибо, преследуя день назад зингарского "купца", сильно уклонились к западу. "Купец", удиравший на всех парусах, благополучно пошел на дно, перевернувшись при первом же сильном порыве урагана; "Тигрице", где часть парусов была вовремя спущена, удалось остаться на плаву. Надолго ли?
Застучали топоры, и Конану показалось, что лезвия их впиваются не в основания мачт, а прямо в его сердце. Он любил свой корабль -- не только потому, что судно было надежным и быстроходным; имелись и еще причины для крепкой привязанности. Эта галера напоминала ему о другой "Тигрице", должно быть, сгнившей уже в какой-нибудь бухте Черного Побережья либо разбитой волнами о камни. И помнилось еще ему о хозяйке того корабля, принявшей смерть в мрачных джунглях, на берегах Зархебы, проклятой реки... Помнилось и не забывалось, хотя прошло с тех пор года три или четыре, а может, и все пять... Время само по себе ничего не значило для киммерийца; он измерял истекшие сроки не днями и месяцами, не солнцами и лунами, а событиями -- тысячами локтей, пройденных по морю или по суше, ограбленными кораблями, захваченными богатствами, смертями приятелей, соратников или врагов. Но та женщина, Белит, хозяйка прежней "Тигрицы", была не просто соратником... И потому он не мог до сих пор забыть о ней.
Мачты с грохотом рухнули в кипящую воду, снеся половину фальшборта. Внизу, на гребной палубе, раздавался мерный звон гонга, скрип весел и дружное "Ух!" гребцов; они старались изо всех сил, но широкие лопасти то утопали в набежавшей волне, то без толку бороздили воздух. Тем не менее ход галеры стал уверенней, и теперь она лучше слушалась руля. Если шторм не сделается сильнее...
Но буря усиливалась с каждым мгновением. Тучи, нависавшие над морем, опускались все ниже и ниже, водяные холмы превращались в горы, разделенные провалами темных пропастей; северный ветер ярился и швырял в лицо соленые брызги, играл кораблем, словно щепкой, попавшей в гибельный водоворот. Вдобавок -- невиданное дело в южных водах! -- пошел снег, забушевала метель, и была она не слабее, чем в Асгарде или Ванахейме. Сразу резко похолодало; ноги скользили по доскам, и два десятка моряков, еще остававшихся на палубе, начали вязать новые узлы. Одни сгрудились у обломков мачт, другие -- у трапа, ведущего на кормовую надстройку, третьи -- у распахнутого люка. Харат, парусный мастер, привязался к носовому украшению, что изображало тигрицу в прыжке, с разинутой пастью; у него было на редкость острое зрение, и сейчас он, как раньше капитан, пытался разглядеть просвет в тучах. Шуга, кормчий, поднялся к рулевому веслу и обхватил его обеими руками. Но морские демоны были сильнее, чем два человека; весло по-прежнему прыгало, вырывалось из скрюченных пальцев, норовило сбросить обоих рулевых за борт. -- Снял бы ты сапоги, капитан, -- сказал Шуга. Сам он уже успел разуться: босые ступни меньше скользили по палубе. -- К чему, приятель? Доски уже обледенели... А я хотел бы отправиться к Нергалу в сапогах.
-- Ха! Станет Нергал разглядывать, обут ты или бос!
-- Не станет, верно. Но я собираюсь пнуть его в зад, а в сапогах-то пинок выйдет покрепче!
Они оба захохотали, болтаясь, словно тряпичные куклы, на конце рулевого весла. Потом Шуга пробурчал:
-- Так он и подставит тебе свою задницу! Нергал, знаешь ли, шустрый малый; недаром ему поручено надзирать за душами мертвых. -- Говорят, он обнюхивает каждого, кто готовится ступить на Серые Равнины, -- вымолвил Конан. -- Чтобы узнать, много ли грехов у мертвеца и каким запахом тот смердит... Вот тут-то я его и пну! А не выйдет, разрисую проклятого ножом!
Он похлопал по рукояти кинжала, торчавшего за поясом. Клинок был хорош: обоюдоострый, в три ладони длиной, в изукрашенных самоцветами ножнах. Стигийская добыча, взятая в крепости Файон на берегу Стикса... Стигийцы же -- известные чародеи; быть может, и этот кинжал был заколдован? Самая подходящая штука, чтоб подколоть Нергала...
-- Не кликнуть ли подмогу? -- сказал кормчий. -- Это весло отбило мне все ребра. Пепел и прах! Оно вертится, как бедра аргосской шлюхи! -- Только они будут помягче, -- со знанием дела заметил Конан. Шуга, повернув голову, заорал:
-- Эй, Патат, Стимо, Рикоза! И ты, Рваная Ноздря! Сюда, бездельники! Поможете с веслом!
Моряки зашевелились, кто-то начал резать канат, но внезапно огромный вал вознес "Тигрицу" к небесам, а затем вверг в сине-зеленую пропасть. Корпус затрещал, жалобно застонала обшивка, раздались испуганные вопли гребцов; несколько веревок лопнуло, и два человека полетели за борт. Теперь никто не рисковал распустить узлы.
-- Клянусь печенью Крома, -- произнес киммериец, -- у нас убытки, кормчий. Кажется, Брода и Кривой Козел...
-- Да будет их путь на Серые Равнины выстлан туранскими коврами! -- отозвался Шуга. -- Эй, Патат, Стимо, Рикоза, Рваная Ноздря! Сидите, где сидите, парни! Не развязывайте веревок!
-- Это правильно, -- одобрил Конан. -- Смоет ублюдков, не успеют и шага ступить. Атак...
"А так, -- подумалось ему, -- пойдем на дно всей компанией, только без Броды и Козла".
Внезапный гнев охватил его; холодное бешенство, ярость, злоба на этот мятущийся темный океан, уже пожравший двоих и разинувший пасть на корабль со всем остальным экипажем. Но жизни этих людей, всех восьмидесяти пяти, принадлежали только ему, капитану! Он, он сам, разыскивал лучших среди барахских рыбаков и мореходов, обшаривал кабаки Зингары, Аргоса и Шема, выбирал крепких гребцов, метких лучников, матросов, что карабкались по мачтам быстрее обезьян, -- и каждый из них вдобавок лихо рубился на саблях и топорах, метал копья и стрелы и с одним абордажным крюком в руках мог выпустить кровь трем стигийским латникам!
А теперь, похоже, они все обречены...
Кром! Если бы он мог поразить эти темные грозные воды пучками молний! Если бы мог разогнать тучи, заткнуть глотку ветру, скрутить ему жилистую шею! Если бы он повелевал вулканами на дне морском и, пробудив их, испарил океан потоками огненной лавы!
Но боги отказали людям в таком могуществе, приберегли его для себя... Несомненно, они были правы; человек, даже не повелевая молниями и вулканами, творил столько пакостей и мерзостей, что светлому Митре и доброй Иштар не хватало ночи и дня, чтобы оплакать убиенных и покарать грешников. Впрочем, грешниками занимался Нергал со сворой присных демонов, и было похоже, что они уже готовились наложить на "Тигрицу" свои жуткие лапы. Ударил ветер, корабль вновь подбросило, крышка люка сорвалась, исчезла в пучине, а вместе с ней -- трое моряков.
-- Кто? -- Конан скрипнул зубами.
-- Стимо... Стимо и еще Касс и Ворон... Прах и пепел!
-- Жаль Стимо... Он был сильным парнем.
-- А Ворон попадал стрелой в кольцо с пятидесяти тагов... Касс, он... Волны стадом разъяренных быков ринулись на корму "Тигрицы", тараня ее крутыми лбами; борт треснул под их напором, холодная вода хлынула в трюм. Корабль заскрипел, застонал, словно зверь, получивший смертельную рану. Вновь послышались вопли гребцов -- запертые на нижней палубе, они не знали, велик ли причиненный судну урон, но могли предполагать самое худшее. Киммериец пробормотал проклятие: "Тигрицу" завертело на гребне волны, рукоятка рулевого весла вырвалась из его пальцев и ударила Шугу в грудь. Кормчий бессильно обвис в веревочной петле, хрипя: -- Держи... держи ее... иначе... всем конец! Против волны... держи против волны... О, мои ребра! Прах и пепел... якорь в глотку... вонючая кровь Нергал а... ослиное дерьмо...
Он принялся ругаться, но его скрюченные пальцы уже легли рядом с широкими ладонями Конана. Вздрогнув, галера свалилась вниз, в водяную пропасть. Снегопад прекратился, но жуткий пронзительный ветер гулял по палубе судна, валил его с боку на бок, натягивал канаты, перетряхивая вцепившихся в них людей, точно бусины живого ожерелья. -- Харат! -- крикнул Конан, и сильный голос его перекрыл завывание урагана. -- Харат, Кром тебя раздери! Что ты видишь? -- ...иии -- еее -- гооо! -- донеслось с носа. -- Ниии -- чеее -- ооо! Тууу -- чиии! Всююю -- дууу!
-- Конец нам, -- буркнул Шуга. Лицо его посерело, на ребрах вздулся огромный синяк, но рукоять весла кормчий держал твердо. -- Заткни пасть! -- рявкнул киммериец. -- Не достанутся наши шкуры Нергалу!
-- Это ты так говоришь. -- Кормчий через силу ухмыльнулся. -- Ты силен, но Нергал сильнее... Отымет душу! Заявишься к нему призраком, и сапоги твои призрак, и кинжал... пинай и коли его, сколько влезет... он и не почешется, гадюка, только сунет в самое гнусное место в своей помойной яме... -- Боишься смерти, Шуга?
-- А ты?
Конан свирепо ощерился:
-- Никто не живет вечно! Но за свою шкуру я спрошу хорошую цену! -- Спросить-то можно, вот только дадут ли ее... -- Шуга вдруг закашлялся, захрипел и сплюнул на палубу кровью. -- Здорово меня приложило, -- пробормотал он. -- Ребра сломаны... Ну, ничего, в Нергаловой утробе станут как новенькие... -- Кормчий с усилием вскинул голову, осмотрел страшное гневное море и небеса, где меж громадами темных облаков сверкали молнии, потом невесело скривился. -- Не простая это буря, -- донеслось до капитана, -- не простая, клянусь своими ребрами! Теми, что еще уцелели! -- Не простая? Кром, что ты болтаешь!
-- Кто-то наслал ее на нас... Или на кого другого, а мы просто попались на пути. Не бывает таких жутких штормов в середине весны! Не бывает! И еще: глянь, как бегут тучи... Словно их гонит кто-то... Бегут, вытягиваются копьем... а мы -- на самом острие... мы или кто другой... "Тигрица" в очередной раз рухнула в пропасть. Несла судорожно забили по воде, помогая судну вскарабкаться на зыбкую сине-зеленую гору, но надвигавшиеся сзади валы догнали корабль, нависли над палубой, прокатились по ней, смывая за борт моряков. Никто из них не успел даже вскрикнуть. "Сколько их осталось? -- подумал Конан. -- У весел -- шестьдесят, да еще один, отбивавший в гонг ритм гребли... А наверху -- Харат, оседлавший деревянную тигрицу, четверо у передней мачты, двое -- у задней... У люка -- никого... Значит, считая с рулевыми, уцелело девять человек, а полтора десятка уже покоились в соленой мокрой постели. Если не больше; волны, проломив борта, могли смыть людей и с гребной палубы". Шуга вдруг встрепенулся, завертел головой, забормотал: -- Прах и пепел! Волны... иначе шумят... слышь, капитан? Иначе, говорю... ревут, не рокочут... словно бьются обо что-то... -- Скалы? Суша?
-- Может, и суша... -- Не выпуская весла, кормчий вытянул шею, пытаясь разглядеть в полумраке берег.
-- Хорошо, если суша, -- сказал Конан. -- Только откуда ей здесь взяться?
-- От богов или от демонов... скоро узнаем, от кого... Если там песок, мы спасены, а если скалы, всем конец! Шмякнет нас, одни доски останутся в кровавом дерьме...
Конан злобно выругался.
-- А не мерещится тебе, Шуга? Отбил ребра, а вместе с ними и слух с разумением, а?
Но тут с носа, где торчал парусный мастер Харат, долетело: -- ...Ооо -- ооов! Ооо -- ооов! Беее -- реее... Беее -- реее... -- Чего он орет? -- рявкнул киммериец. -- Берег или берегись? Что у него -- соль глотку проела?
Корабль взлетел на огромной волне, и теперь оба цеплявшихся за рулевое весло человека увидели впереди облачную темную массу, над которой плясал гигантский смерч. Он то стремительно вытягивался к небесам, касаясь туч широкой разлапистой воронкой, то оседал вниз, плющился и кружился у самой земли, будто хотел вобрать в себя камни, песок и воду, перетряхнуть эту смесь и выплюнуть ее прямо в сердцевину облаков. Ненасытная пасть его казалась черной, ведущей прямиком в утробу воздушного демона, и на фоне этой черноты белыми клыками торчали у берега утесы. На мгновение смерч представился Конану огромным змеем, чей хвост взбалтывал тучи, изогнувшееся тело касалось земли, а голова с зубастыми челюстями лежала на самом берегу, словно поджидая "Тигрицу" со всем ее экипажем.
Вероятно, и у кормчего мелькнула такая же мысль; освободив левую руку и кривясь от боли в разбитых ребрах, он принялся чертить в воздухе знаки, охраняющие от беды. Губы его посинели.
-- Сет! Проклятый Сет, грязная гадюка! Явился за нашими головами! -- Держи руль, Шуга! -- прорычал Конан. -- И говори, куда править! Ты кормчий, не я!
-- Там Сет!
-- Мешок дерьма, а не Сет! Протри глаза, смрадный пес! Там вихрь, а у берега -- рифы! Куда нам править?
Шуга выплюнул сгусток крови.
-- Держи левее... Вроде бы есть проход, только узкий... Если течение пронесет...
-- Беее -- реее -- гиии -- сссь! Скааа -- лыыы! -- долетело с носа, и теперь ни кормчий, ни капитан уже не сомневались в том, что кричит Харат. Передняя часть галеры вдруг задралась кверху, корабль дрогнул от страшного удара, и переломанный форштевень вместе с носовым украшением и цеплявшейся за него фигурой парусного мастера взлетел вверх. Затем послышался треск весел, скрежет камней, пронизавших обшивку, вопли гребцов, заглушенные диким воем урагана. Рулевая рукоять метнулась, словно шея непокорного жеребца, отшвырнула кормчего вправо -- только растопыренные руки и ноги промелькнули над бортом; затем Конан ощутил, что взмывает в воздух, и тут же ледяная вода обожгла кожу.
Но холод вдруг сменился теплом, тишиной и покоем. Не было больше грохота и криков, ветер не бросал в лицо соленую влагу, не терзало дерево растертые в кровь ладони, исчезло видение жуткого смерча, плясавшего на берегу... Он погружался вниз, вниз, вниз, в царство забвения и мрака, в бездну, откуда начиналась тропа на Серые Равнины, обещавшая неспешное последнее странствие и вечный отдых. Сапоги и намокшая куртка тянули на дно, в ушах раздавался слабый звон, рукоять кинжала давила на ребра. Кинжал! Стигийский клинок, который он собирался всадить в брюхо Нергалу! Ну, если он станет дохлой рыбой, бессильной тенью, изъеденным крабами трупом, темному богу нечего опасаться его ножа... Тело его само рванулось вверх, преодолевая упругое сопротивление воды. Мимо опускались в глубину трупы гребцов -- с разбитыми головами, с переломанными руками и ногами, с ошметками плоти, содранной с костей. Он узнавал их: кого -- в лицо, кого -- по приметному браслету, шраму, поясу или серьге... Людей швырнуло на риф, размолотило о камень; весьма возможно, что и ему предстояло разделить их судьбу.
Вынырнув и очутившись в провале между огромными волнами, он сделал только один глубокий вздох, бросил только один взгляд на свой корабль и снова погрузился в воду. "Тигрица" с пробитым бортом и начисто снесенным носом попала в белые зубья прибрежных скал; валы безжалостно трепали ее, довершая разрушение. Живых он не разглядел ни в воде, ни на судне -- но что увидишь за краткий миг? Барахтанцы -- пираты, люди моря, крепкие парни; быть может, кто и выплывет... К примеру, Шуга, старый пес... Шуга пытался править левее, к проходу... к узкому проходу, сквозь который морские воды вливаются в бухту... К проходу меж рифов, до которого не добралась "Тигрица"... Там -- течение!
Внезапно он почувствовал его напор и заработал руками и ногами изо всех сил, то поднимаясь к поверхности за глотком воздуха, то вновь ныряя в спасительную тишину глубин. Потом его крутануло в водовороте, ударило о шершавый камень, протащило вперед; под коленями скрипнула галька, ветер ударил в лицо, сырой воздух наполнил легкие, и Конан понял, что находится на берегу.
Вскочив, он сделал три или четыре шага к темневшим невдалеке утесам, обернулся, оглядел свой погибающий корабль и каменистую прибрежную отмель, потом поднял сжатый кулак и, выкрикивая проклятия, погрозил тучам. Ни одного человека в воде... ни одного тела на берегу... Все погибли... Все!
* * *
"Лихо я их!.. Всех утопил!.." -- подумал Ким, прихлебывая кофе из огромной кружки. Он был доволен; сюжет романа прорисовывался все отчетливее и яснее и обрастал, почти без мысленных усилий, новыми финтифлюшками и прибабахами. Итак, Конан попадет к волшебнице, прекрасной фее, которую преследует колдун; она, конечно, пообещает киммерийцу сундук с брильянтами и вечную любовь, ежели он отправится в северные земли, найдет колдуна-негодяя и вырвет у него печенку. Возможно, над Конаном свершится чародейство, дабы он не позабыл о важной миссии... возможно, фея даст ему спутника-голема, крутого, как джидай из "Звездных войн", -- так, для порядка, чтобы приглядывал и бдил... В общем, выйдет Конан в путь-дорогу и после многих приключений достигнет замка у ледовитых ванахеймских берегов, а там уж и с Небсехтом разберется, и с мерзавцем демоном! Но для начала нужно так устроить, чтобы лишился он друзей-товарищей, ибо Конану Варвару лучше геройствовать в одиночку. Больно уж выпуклый персонаж! Глаза ледяные, мышцы стальные, челюсть квадратная!
Вздохнув, Ким закурил, потом ощупал собственный небритый подбородок. Так, ничего, но до Конана далековато... Впрочем, сожалений или, тем более, зависти он не испытывал: во-первых, каждому -- свое, а, во-вторых, нынче эпоха не хайборийская. Что завидовать герою сказки и собственному поильцу и кормильцу? Как-то нелепо и неэтично... Хотя, с другой стороны, по временам мечталось Киму расправить плечи, прихватить топор да и наведаться к верхним соседям, отродьям Нергала! Такие мысли его терзали по ночам, когда соседи, затеяв пирушку, мешали работать дикарской музыкой, топотом, а еще -- пивными банками, что сыпались на Кимов подоконник. Увы, уже пустые... Но приструнить соседей Ким не пытался, снисходя к тому, что жили над ним молодожены, и искренне надеясь, что через пару лет все образуется само собой: перебесятся, утихнут. Пока же он терпел. Молодожены все-таки! Любовь! К любви Ким относился трепетно, будучи по душевному складу поэтом и романтиком. Что, впрочем, почти не отражалось в его литературных штудиях: работал он на издательство "Хайбория", выпекавшее сагу о Конане -- два тома в месяц, двадцать четыре за год.
Необъяснимый феномен: Конана Варвара читали -- и почитали! -- на всем постсоветском пространстве! По тайным и удивительным причинам он был в России популярней президента и даже певца Филиппа Киркорова; возможно, потому, что президент -- суровая реальность, певец -- реальность сладкая, но все-таки нечто обыденное, тогда как народ российский жаждал сказок и в книжном, и в телеэкранном исполнении. Чтоб с колдунами, принцессами, бравым героем помускулистей, погонями, битвами и непременной победой над шайкой плохишей... Еще с любовью, но без извращений -- так, чтоб годилось для семейного чтения. "Хайбория", уловив сию тенденцию, нашлепала уже сотню томов без двух: сначала -- оригинального Говарда, потом его западных наследников, всяких Джорданов и Спрэг де Кампов, а когда Кампы и Джорданы кончились, в печать пошли творения российских конанистов. [Роберт Говард -- крупный американский писатель-фантаст первой половины XX века, один из создателей жанра героической фэнтези, творец хайборийского мира и образа Конана. Этот герой так полюбился читателям, что после смерти Говарда романы о Конане, варваре из Киммерии, писались многими американскими авторами, в том числе Спрэгом де Кампом и Робертом Джорданом]. Вот в этой-то бригаде и подвизался Кононов, кормясь от "конины" и давая повод для многочисленных и не всегда безобидных шуток, связанных с его фамилией. Напрасно он доказывал коллегам, что фамилия эта с хайборийским Конаном никак не связана, а выводится из почетного имени Конон, что по-гречески значит "трудящийся"; напрасно хмурил брови, когда его допрашивали, скольких принцесс он обесчестил прошлой ночью и скольким магам и зловредным чудищам вырезал аппендикс; напрасно таскал по издателям свои сонеты, стансы и поэмы. Напрасно! Как говорил Борис Халявин, директор и владелец "Хайбории". Если ты -- Кононов, так и пиши про Конана, а в Пушкины не лезь! Ким утешался по-своему -- вставлял в романы то балладу, то песню, разбойничью или пиратскую, то хвалебный гимн богам -- разумеется, светлым, вроде Иштар и Митры.
Но песни и гимны требовали особого настроения, а Ким сейчас существовал в ритме прозы, обдумывая сюжетные ходы и помня о том, что роман он должен сдать педели через четыре, к пятнадцатому, крайний срок к двадцатому июля. Отсюда вывод: твори, но поспешай!
Итак, бредет себе Конан по острову, встречает прелестную фею и предается с ней любви под пальмами, после чего прямая дорога во дворец... а лучше -- в огромную пещеру или же в грот... Грот гораздо поэтичнее и подходит для названия -- грот чего-то-там... Чего-то -- то есть чей... волшебницы, конечно, но надо дать ей имя... короткое, энергичное и красивое... Да и облик не худо бы описать!
Он отложил сигарету и прикоснулся к клавишам.
"Девушка была высокой и гибкой, с фигурой Иштар, с формами соблазнительными и в то же время девственно-строгими. Лицо ее поражало: огромные нечеловеческие глаза, изумрудные зрачки с вертикальным кошачьим разрезом, пунцовые губы, нежный атлас щек и водопад рыжих кудрей, в беспорядке струившихся по плечам. Плечи же, как и стройные ноги выше колен, были обнажены, да и прочие части тела просматривались вполне отчетливо: воздушный хитончик не скрывал ничего. Ни маленьких упругих грудей, ни перламутровой раковины живота, ни округлых и в меру полных бедер, ни лона, покрытого золотистыми волосками. Озаренная солнцем, она была прекрасна, как дикая орхидея из заповедных рощ богини любви!"
Завершив абзац, Ким перечитал его и облизнулся. Ему вот такие женщины не попадались! Чтоб с перламутровым животом и золотистым лоном... Чтоб кудри были рыжие, а глазки -- изумрудные, пусть даже без кошачьего разреза... И где они водятся, эти красотки? Ну, к Голливуде, само собой... еще у "новых русских", в богатых теремах... у шейхов нефтяных, в Кувейтах и Катарах, должно быть, целые гаремы из поп-звездуль да топ-моделей... Все раскуплены и прикарманены, а что осталось российскому поэту? Или, предположим, писателю? Пусть не поэту даже, не писателю -- литературному негру в самом деле, но негры тоже люди, особенно литературные! И хочется им чего-то такого, зеленовато-рыжего, с пунцовыми губками, и чтобы воздушный хитончик не скрывал округлых, в меру полных бедер...
Ким вздохнул, закрыл глаза, пытаясь представить это чудо, но тут с бульвара послышался шорох шин, плавно переходящий в свистящую тормозную мелодию "Кого это дьявол принес в пятом часу?" -- подумал Кононов, Он повернулся к окну и обнаружил, что за кустами шиповника, у тротуара, стоит автомобиль. Тачка богатая, вроде шестисотый "Мерседес", и цвет изысканный, "мокрый асфальт", -- таких на Президентском бульваре не водилось. Они тут даже не ездили, чтобы не пачкать бесценных колес в колдобинах и ямах и не столкнуться -- упаси господь! -- с каким-нибудь нищим "жигуленком". Бульвар хоть и звался Президентским, но в ширину и на министра не тянул. Может, на губернатора, только не питерского, а в лучшем случае псковского или тамбовского.
Из машины вышли трое -- двое мужчин и женщина в длинном плаще. Дождь прекратился, однако кусты и висевшая в воздухе белесоватая дымка не позволяли разглядеть их лиц. Мужчины, кажется, были плечистыми, крепкими и, судя по резвости движений, молодыми; женщина -- стройной, довольно высокой, в капюшоне, надвинутом но самые брови. Один из мужчин держал над нею зонтик, другой озирался с бдительным видом, будто под аркой Кимова дома или где-то в лесу таились в засаде злоумышленники.
-- Недолго, Дарья Романовна, -- услышал Ким хрипловатый голос. -- Пал Палыч задерживаться не велел. Посмотрим, что с ней, а надо, так "Скорую" вызовем.
Не поедет "Скорая" на судороги, -- со знанием дела возразил другой мужчина -- тот, что оглядывал территорию. -- На вывих тоже не поедет. Тут, Гиря, Генку-костоправа надо звать. Он рядом живет, на Энгельса. -- Сперва посмотрим. Если что, звякну по мобильнику, съездишь за Генкой. Сотню в пасть и сюда!
-- За сотню может не согласиться. Ночь как-никак!
-- Сунешь две. -- Тот, кого назвали Гирей, повернулся к женщине: -- Пошли, Дарья Романовна, посмотрим, что с вашей сестричкой. И что ее на слона понесло? Выкаблучивалась бы себе на арене, на мягком песочке... Они двинулись к парадному Кима, которое так же, как два соседних, выходило на улицу. Дальше, правее и почти на самом углу, располагалась арка, ведущая во двор П-образной блочной девятиэтажки, а во дворе чего только не было: бетонный бункер жилконторы, детсад, похожий на барак за сетчатой металлической оградой, три киоска с пивом и жвачкой, будка холодного сапожника, пять скамеек и у каждой -- по дереву, где тополь, где береза. Но эти подробности Кононова сейчас не занимали; прищурив глаза, он мысленно обкатывал услышанное имя.
Дарья Романовна... Дарь Рома... Неуклюже, и целых два "р" -- рычат, подлые, ревут... Дар-ома... Лучше, но все равно рычащий звук... Дай-ома... Дайома... Вот это уже ничего, подумал Ким, это годится для прелестной феи! А рычать мы будем в слове "грот", и получится у нас энергично и нежно -- "Грот Дайомы"... Хорошее название! Конан эту Дайому трахнет на лужке под пальмами, потом она его затащит в грот, а там -- ковры и гобелены, хрустали и ложе с тигровыми шкурами, отличный винный погреб и пропасть слуг... Само собой, служаночки есть... такие нежные, приглядные и работящие... Вот пусть они гостя искупают, маслом умастят, и -- в койку... А там и главе конец! Он повернулся к компьютеру, но тут за окном что-то переменилось. Вскрикнула женщина: "Прочь! Пустите же! Пустите!" -- затем послышался хриплый рев: "Куда ты? Стой! Стой, говорю!" -- и сразу раздались перестук каблучков, топот, тяжелое дыхание и вопль: "Эй, Петруха! Лови ее, лови!" Склонившись над подоконником, Ким разглядел, что женщина, скинув плащ, куда-то устремилась, но явно не к его подъезду, а вроде бы вдоль улицы, к дворовой арке. Парень с хриплым голосом бросил зонтик и, топая по лужам, бежал за ней, а его компаньон -- вероятно, Петруха -- ринулся от машины наперерез. Но беглянка была легкой и быстрой, как серна туранских степей, и мчалась так, будто ее преследовала волчья стая. На краткий миг Ким залюбовался изяществом ее движений, пламенным мазком волос, длинными стройными ногами, но тут же сообразил, что происходит нечто странное. Может, киднепинг, а может, и того похуже... С чего бы женщине бежать? Да и как ни беги, в модельных туфлях от погони не уйдешь...
Он оперся ладонями о подоконник и спрыгнул вниз. Натура у Кима была романтическая; он относился к людям, которые не взвешивают "за" и "против", а повинуются импульсу -- тем более если кому-то нужно помочь, спасти из огня, из вод морских или, как в данном случае, из лап предполагаемых насильников. В такие моменты он забывал, что не умеет ни драться, ни плавать, да и сложения скорей не богатырского, а ближе к легкоатлетическому; бегал он, правда, неплохо, а потому, продравшись сквозь заросли шиповника, успел перехватить преследователя. Роста они были одинакового, но Гиря весил килограммов на тридцать побольше и, судя по бритому черепу и тяжеленным кулакам, входил в разряд профессионалов.
Но Кононова это не смутило. Схватив бритоголового за локоть, он дернул его, развернул к себе и яростно прошипел:
-- Ну-ка, мужик, притормози... Куда разогнался? Чего тебе нужно от женщины?
Секунду Гиря глядел на Кононова в недоумении, словно на призрак из астральных бездн или на оживший труп папаши Гамлета. Лицо у него было приметное -- брови густые, нос переломан, и на скуле, под правым глазом, родимое пятно. Он, кажется, был ошеломлен, но длилось ошеломление недолго: оттолкнув Кима -- так, что тот полетел к кустам, -- бритоголовый повернулся к компаньону и хрипло рявкнул:
-- Разберись, Петруха! Быстро! Чтоб фраерок не возникал! Петруха был в пяти шагах и мчался во всю прыть -- коренастый, пониже Кима, но плотного сложения и накачанный, будто футбольный мяч. Ухватив пригоршню мокрой земли, Ким швырнул ее в физиономию Петрухи и сам удивился, что попал. И не куда-нибудь, в глаза! Приободрившись, он залепил второй комок противнику в ноздри, вылез из кустов и ринулся следом за Гирей. Не очень рыцарский прием -- оборонять прекрасную даму с помощью грязи, но что поделаешь! Ни лат, ни меча под рукой не нашлось, а кулаки у Петрухи были гораздо увесистей.
Гирю он настиг уже за третьим, самым крайним из выходивших на улицу парадных. Женщина успела проскочить во двор, и ее гибкая фигурка мелькала теперь где-то у пивных ларьков, таяла в белесоватом тумане, словно привидение, спешившее сбежать от мира до утренней зари. "Фея, волшебница..." -- подумал Кононов, глядя, как вьются в воздухе рыжие локоны и как колышется гибкий стан. В следующее мгновение женщина скрылась за сапожной будкой, а Ким прыгнул на широченную спину Гири.
Они свалились наземь, Ким сверху, противник -- под ним, но ситуация вдруг изменилась -- можно сказать, с пугающей быстротой. Ким почувствовал, что летит куда-то, рассекая воздух, проносится над грязной лужей, кустами и парой колдобин, затем последовал удар о стену, хруст в плече и обжигающая вспышка боли. Он сполз на растрескавшийся асфальт, скрипнул зубами и начал медленно подниматься на ноги. Гирина рожа -- родинка, густые брови, переломанный нос -- висела над ним, подобно лику дьявола -- Чего тебе надо, лох припадочный? Ты что в чужую разборку встрял? И на кого ты тянешь? -- полюбопытствовал бритоголовый и, злобно прищурившись, выдохнул: -- Я из тебя жмурика сделаю! Не отходя от кассы! Ким встал, попробовал стиснуть кулаки, оглянулся назад, откуда, протирая лицо платком и матерясь по-черному, надвигался Петруха. В голове гудело, в плече разливалась боль, словно его подвесили на дыбе, локоть был окровавлен, и пальцы левой руки никак не хотели сгибаться. "Сейчас они мне вломят", -- мелькнула мысль.
Мысль оказалась верной -- вломили ему до потери сознания. * * *
Диалог первый
-- Вот она, Олежек... Вон там! Бежит! Бежит!
-- Где, Барби?
-- Сказано, не зови меня Барби! И глаза разуй! Говорю, к ларькам бежит! -- Что же она в квартиру-то не пошла? Ведь договаривались... -- Ни о чем не договаривались! Ты ведь слышал, что я сказала -- подыхаю, мол, приезжай... еще стонала, как бегемот беременный... -- Стонала ты хорошо, Варенька, с чувством! Сладкий мой бегемотик... -- Ну-ка, руки убери! Не время! И махни Игорьку, чтоб тачку подогнал. Сейчас я ее перехвачу...
-- Ты с ней поосторожнее, Барби. Дашутка вроде бы не в себе... вон, мчится, как оглашенная. Может, помочь?
-- Не твоя забота! Тачку давай! И не зови меня Барби, чмо неумытое!


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)