Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

Сергей Алексеев - Волчья хватка

1

Распятый веревками по рукам и ногам, он висел в трех метрах над полом и отдыхал, слегка покачиваясь, словно в гамаке. Натяжение было настолько сильным, что Ражный нисколько не провисал и потому казалось, воздух пружинит под спиной, как батут, и если прикрыть глаза, можно ощутить чувство парения. Сухожилия и кости давно уже привыкли к бесконечному напряжению, и теперь вместо судорожной боли он испытывал легкое, щемящее сладострастие, чем-то напоминающее приятную ломоту в мышцах и суставах, когда потягиваешься после сладкого сна. Однако похожесть была лишь в ощущениях, поскольку это состояние имело совершенно иную природу и называлось Правилом (с ударением на первый слог), своеобразная пограничная фаза, достигнув которую, можно в любой момент произвести энергетический взрыв, например, повалить столетнее дерево, задавить руками льва или медведя, сдвинуть неподъемный камень.

Или, оттолкнувшись от земли, подняться в воздух...

Подобные вещи обыкновенные люди проделывают в состоянии аффекта или в крайней критической ситуации, совершая непроизвольные, нечеловеческой силы действия, повторить которые никогда потом не могут. Снимают трамвай с рельсов, переехавший ребенка, или прыгают за ним с высоты девятого этажа и остаются живы и невредимы. Бывает, и летают, да только во сне и в детстве...

Управляемостью Правилом можно было овладеть лишь на этом станке, в течение долгого времени распиная себя на добровольной голгофе и постепенно сначала увеличивая, а затем снижая нагрузку. Суть управления заключалась в способности извлекать двигательную энергию не из мышц, чаще называемых среди араксов сырыми жилами, не из этой рыхлой, глиноподобной и легкоранимой плоти, а из костей, наполненных мозгом, и сухих жил - забытого, невостребованного и неисчерпаемого хранилища физической и жизненной силы. Костная ткань и, особенно, мозг имели способность накапливать огромный запас энергии солнца (в том числе, и радиации), но человек давно разучился высвобождать и использовать ее, отчего происходил обратный эффект: плоть от перенасыщения активной "замороженной" силой быстро старела, вместо радости бытия развивались болезни, и век человеческий вместо двух, трех сотен лет сокращался вчетверо. Поэтому араксы не были саженными гигантами с метровым размахом плеч, как обычно представляют себе богатырей, почти не выделялись в толпе каким-то особым телосложением; чаще наоборот, выглядели сухощавыми и жилистыми, но с широкой костью.

И жили так долго, что вынуждены были прятать свой возраст.
Сам тренажер тоже назывался правилом, только с ударением на второй слог, и потому говорили - поставить или поднять на правило, то есть после Пира, первого в жизни поединка, который увенчался победой, араксу давали право овладеть этим состоянием. В названии станка точно отражалось его назначение - выправить плоть человека, вернуть ее в первоначальное состояние силы и свободы, а значит, и исправить духовную сущность. На первый взгляд, он был прост, как все гениальное: в четырех углах повети на крючьях подвешивались точеные дубовые блоки, через них пропускались мягко витые, но прочные и пружинящие веревки из конского волоса, с одного конца цеплялся груз, с другого - запястья рук и лодыжки ног. Чтобы подвесить себя на эти растяжки, не требовался даже помощник. Противовесы в углах закреплялись на высоте с помощью сторожков, Ражный садился посередине пола, закреплял на конечностях кожаные хомуты, затем одновременно тянул все четыре веревки на себя. Сила падающего груза в одно мгновение вскидывала его вверх, раздавался низкий гул натянутых в струну бечевок, и прежде чем приступить к специальным упражнениям, он несколько минут покачивался, будто на волнах.
Для мирских людей подобное приспособление показалось бы орудием пытки...
Ражный вздымался на правиле, когда на базе не было посторонних, зная, что свои не станут беспокоить. И в этот раз он не ждал гостей, однако в самый неподходящий момент к нему пришел калик. Этих всезнающих вечных путников не чуяли собаки, не держали замки и запоры, и ходили они так, что ни сучок под ногой не треснет, ни половица не скрипнет, потому он в буквальном смысле явился, вдруг обнаружив себя голосом.

- Здравствуй, Сергиев воин, - послышалось от дверей. - Не ждал ли ты гостя из Сирого Урочища?

Называя Ражного по-старинному, пришедший подчеркивал к нему уважение, поскольку в последнее время засадники называли друг друга просто защитниками, что и означало слово араке. Калики перехожие - наказанные араксы, жили общинно в Сиром Урочище, своеобразном скиту. И были еще там калики верижные, носящие на теле своем тридцатипудовые цепи - вериги, которыми усмирялась взбесившаяся плоть. Иначе их называли болящими, поскольку они когда-то переусердствовали в достижении Правила, перетрудились на правиле и, единожды войдя в состояние аффекта, более никогда не выходили из него и, не чувствуя, не соразмеряя силы своей, переступали неписаные законы - до смерти били соперников в Урочищах, буйствовали и колотили народ в миру. Тяжкие вериги приносили им со временем обратный эффект, достигаемый на правиле: наказанные араксы слабели и превращались в "ослабков" - уродливых, кривоногих, горбатых и физически убогих людей, кончающих жизнь свою в том же Сиром Урочище, где исполняли нехитрые обязанности по хозяйству, или уходили в мир, становились юродивыми, блаженными мудрецами.

Традиция эта соблюдалась жестко и неизменно со времен Сергия Радонежского, который не бросал в тюрьмы и подземелья провинившихся, а напротив, приближал к себе, держал под рукой и перед своим недремлющим взором.
Накануне схватки приход калика мог означать самое неприятное и обидное - потерю поединка. Духовный старец и судья Ослаб мог по каким-то причинам, скорее всего, самым невероятным, не признать его победу на Пиру - первой в жизни схватке, отдать ее Колеватому и прислать порученца с этой несправедливой вестью. Отец говорил, подобное случалось, если побежденный соперник приводил старейшине веские аргументы и доказывал, что вотчинник, на ристалище которого происходила схватка, и особенно Пир, пользовался запретными средствами или приемами.

- Я Ражный вотчинник, - ответил он. - Здравствуй, калик.
- Не спускайся с правила, - предупредил тот. - Дело у меня минутное...
- Говори.

Он ждал посланца не от Ослаба - от Пересвета. Накануне поединка калики приносили Поруку - время и место следующей схватки. Если одержишь победу - сам пойдешь, а побежден будешь - передашь своему противнику, когда тот подаст тебе руку, чтобы помочь встать на ноги.

Сейчас он не мог видеть калика, стоящего внизу, и, судя по голосу, это был старый и неторопливый араке, за что-то упеченный в Сирое Урочище.
- Боярин велел сказать, та Порука, что ты получил после Пира, отменяется.
Поруку дал Колеватый, когда лежал побежденным на вспаханном ристалище.
Ражный напрягся и совершил невозможное - повернул голову на сто восемьдесят градусов и увидел калика: пожилой, сутуловатый человек с огромными и длинными руками. Не приведи Бог брататься с таким...
Калик манежил, тянул время, но он вытерпел и лишь покачался на веревках, разминая мышцы рук. Единственным фактом, который Колеватый мог привести в качестве аргумента против полноценности Ражного, как аракса, была старая, давно обросшая мышцами рана на боку, где осколком мины вышибло ребро. Соперник мог доказать Ослабу, что во время схватки его неотвязно преследовала мысль любым неосторожным движением или ударом нечаянно убить Ражного, и потому-де, мол, чувствовал скованность во время поединка, чем и воспользовался пирующий араке.

Но тогда это была бы явная кривда, ибо Колеватый увидел рану лишь перед сечей, а в периоды кулачного зачина и братания она была прикрыта рубахой.
- Твой соперник, славный аракс Стерхов, месяцем назад в миру погиб, - наконец-то снова заговорил калик. - Банальная автокатастрофа...
Ражного едва удержали веревки и противовесы - тело враз огрузло и потянуло к земле...

Смерть будущего поединщика означала, что победа в несостоявшейся схватке отдана ему. И в этом подарке не было ничего хорошего, если ты истинный араке и тебе предстоит еще много поединков на земляных коврах, где в каждом последующем нужно ждать соперника более сильного, чем предыдущий.
- И что же?.. Пересвет лишил меня поединка? Калик стоял внизу, как палач возле поднятой на дыбу жертвы, и мучил время!

- Не лишил, не бойся, - еще и засмеялся, подлый! - Мужу боярому понравилось, как ты отделал Колеватого. Славно ты попировал, Ражный! А ведь Колеватый ходил в твою вотчину, чтоб зеленые листья с тебя сколотить...
- Где и когда? - перебил его Ражный.

Калик понял суть вопроса, но отвечать не спешил.

- Ослаб с опричиной скорбят по нему, а ты радоваться должен. Я тягался со Стерховым... Уверяю тебя, зачин бы ты выстоял, а вот братание вряд ли...
- Меня не интересуют твои прогнозы, сирый, - резко оборвал он. - Говори!
- Срок и место Пересвет решил не переносить. Сказал, пусть будет, как было, ваш поединок - Пир Тризный и посвящен памяти славного аракса.
Разница в обыкновенном и тризном поединке состояла в том, что в последнем запрещалось стоять насмерть...

- Кто противник? - помедлив, спросил Ражный, хотя не надеялся услышать имя.
- Тебе еще раз повезло, - вздохнул калик. - Пересвет к тебе благоволит. Не знаю уж, по какой причине... Может, из-за отца твоего, а может, из-за победы с Колеватым... Но имя назвал. Против тебя выйдет Скиф. Слышал о нем?
- Не слышал...

- Ну да, ты же недавно пировал, - не удержался укорить молодостью калик. - Так вот знай, Скиф посильнее Стерхова, это я тебе говорю. Но ты приготовь достойный дар вотчиннику Вятскополянскому, не скупись. Мой тебе совет - пригони ему тот джип, что Колеватый тебе подарил. Только молчи, я тебе ничего не говорил!... Отец Николай любит кататься с ветерком, а ездит на драных "жигулях", но у него там жуткое бездорожье. И он тебе все устроит. Он пять лет назад единоборствовал со Скифом, и тот батюшкой чуть ли не полурочища вспахал, как сохой. В Белореченском Урочище сходились... Так что Николай до сей поры этого забыть не может.

Калики кроме своих повинных обязанностей были добровольными разносчиками новостей, слухов и сплетен; они знали все, что творится в Засадном Полку, а также то, например, о чем думают или о чем хотят подумать старец Ослаб и боярый муж Пересвет.

- Я взяток давать не буду, - прервал его Ражный. - Тем более, Колеватовского джипа уже нет...

- А где же он?! - будто бы изумился калик, хотя должен был знать, что все дорогие подарки вотчинники передают в казну Сергиева Воинства.
- Сирый, ты меня притомил... Тот нарочито обиделся.

- Ну, тогда тебе лучше с правила не сходить, если хочешь выстоять хотя бы до братания! Вот и виси под крышей, как муха в тенетах!
- Мне не нужны советы, - отрезал Ражный. - Скажи-ка лучше, принес ли ты новую Поруку?

- Нет, не принес. Боярин велел сказать лишь то, что сказал. А насчет новой Поруки - ничего. Может, он уверен, что ты Скифа одолеешь, так ему сообщил, где и когда следующий поединок.

- Ладно, иди, если все сказал!

- Какой строптивый! - усмехнулся тот. - Хотел бы я посмотреть, как ты со Скифом схватишься! Особенно в кулачном зачине!.. Так что Пересвету передать?

- Я перемену принял и жаловаться не стану.

- Так и передам!... Слышишь, Ражный, подбрось на дорогу? К тебе добираться - беда, а таксисты цены ломят... Ну, не пешком же мне ходить в конце двадцатого века! Работать некогда, воровать не пристало...
Ражный ждал такого вопроса, потому что не был бы калик, если б не выпросил что-нибудь.

- На вешалке куртка, - сказал он. - В кармане бумажник... Возьми, сколько есть.

Сирый пошелестел, как мышь сухарями, протянул разочарованно:
- Тут всего-то двадцать баксов...

- Чем богаты, тем и рады...

- Ну тебя, Ражный! Все вотчинники прибедняются. А у кого нынче деньги? У вас да у опричников! Те так вообще ни гроша не дадут, поезжай на что хочешь...

- А ты их видел когда-нибудь? Опричников? Калик спрятал деньги, помялся.
- Видеть не видел... Чтоб вот так явно! Кто из них признается?.. Но некоторых иноков подозреваю. Кстати, вот этот Скиф - один из них. Весь какой-то таинственный, ходит призраком, говорит загадками... И женился недавно!

Его подмывало выдать Ражному какие-нибудь последние сплетни, которых нахватался, путешествуя от аракса к араксу, и разумеется, не бесплатно...
- До свидания, сирый! - громко сказал Ражный, оборвав его на полуслове. - Дверь запри, как было.

- Ну, будь здрав, вотчинник!

- Скатертью дорога, Сергиев калик! Он ушел так же неслышно, как появился, лишь сорока протрещала на опушке леса, давая сигнал, что видит человека. Ражный выждал минуту, отключился от реальности, полностью отдаваясь состоянию Правила, однако имя вольного поединщика - Скиф - осталось в сознании и откровенно мешало сосредоточиться. Тогда он сделал глубокий вдох и затаил дыхание минут на пять: это обычно помогало, поскольку кислородное голодание прочищало подсознание. Образ соперника, выраженный в имени, постепенно растворился, перед глазами поплыли радужные пятна, и тогда он выдохнул и свел руки, подтягивая противовесы. Это было исходным положением для "мертвой петли" - кувырка через спину.

Но выполнить упражнение он не успел, ибо вдруг услышал злобный лай сторожевой овчарки Люты, сидящей на цепи, и мгновение спустя дружно и яро заорали гончаки в вольере.

Вот уже две недели, как Ражный разогнал в отпуска всех егерей со строжайшим запретом ни под каким предлогом не являться на базу; мыслил перед поединком побыть в полном одиночестве и подготовиться без чужих глаз.
Судя по лаю, пришел кто-то посторонний...

Он подождал пару минут - псы не унимались, незваный гость нагло рыскал по территории, чем и приводил собак в неистовство. Ражный вспомнил, как однажды на базу залетел Кудеяр, и вместо "мертвой петли" освободил руки от хомутов, после чего, удерживаясь за веревки, подтянулся и поочередно снял растяжки с ног. Обернутые войлоком противовесы с глухим стуком опустились на пол. Сойдя с небес, он аккуратно смотал и убрал веревки, вышел из повети и запер дверь на ключ: о существовании тренажера, как, впрочем, и о тренировках, никто не знал и знать не мог ни под каким предлогом.
Откидывая железный затвор на входной двери, он услышал мягкие шаги на ступенях и короткое, запаленное дыхание...

На крыльце стоял волк - необычно крупный переярок, возраст которого мог отличить лишь опытный глаз. По-собачьи вывалив язык и по-волчьи поджав хвост, он смотрел настороженно и дерзко, готовый в каждое мгновение отскочить назад и скрыться в высокой траве.

- Молчун? - спросил Ражный.

Волк медленно расслабился и сел, однако в глазах остался испытывающий звериный лед. Гончаки заорали дружным хором, почуяв близость хозяина.
- Каким же тебя ветром занесло?.. И не узнать, совсем взрослый волчара. Жив, значит, брат? Это уже хорошо...

Молчун вслушивался в человеческую речь и постепенно оттаивал. Ражный сел на ступеньку крыльца, притиснувшись позвоночником к основанию резного столба, а волк неожиданно ткнулся в его опущенные руки, замер на мгновение, после чего стал вылизывать натертые до мозолей, напряженные запястья. И это было не проявлением ласки и преданности - своеобразным приветствием, некой обязанностью ухаживать за вожаком.

- Я предупреждал, - не сразу и назидательно сказал он, чувствуя, как под волчьим языком гаснет жгущая боль. - Никогда не приходи ко мне... Я запретил тебе являться. Ты убил человека. Ты дикий зверь и больше ничего.
Переярок отступил назад и сел с виновато опущенной головой. На широком его лбу Ражный заметил тонкий просвет белой шерсти - верный признак заросшей раны, оставленной пулей или картечиной. Значит, уже досталось от кого-то...
- Все равно, уходи, - приказал он, - В другой раз умнее будешь.
Молчун неожиданно вскинул морду и провыл низким, рокочущим басом - в глубине дома зазвенели тарелки в посуднике. А гончаки в вольере разом примолкли и только кормилица Гейша заскулила радостно, загремела сеткой: трубный голос был умоляющим, призывным и требовательным одновременно.
- Что ты хочешь сказать? - он настороженно встал, и зверь тотчас же соскочил с крыльца, отбежал в сторону берега и сел, поджидая человека и предлагая следовать за ним.

- Не пойду! - крикнул ему Ражный. - Я занят, понял? Через три недели поединок! Все, гуляй!

И ушел в дом. Волк в несколько прыжков снова оказался на крыльце, сходу толкнул лапами дверь и тут же лег у порога, не смея ступить в жилище вожака. Проскулил просительно, так что Гейша в вольере заходила кругами и заревела по-матерински в голос.

- Ну, что там стряслось? - после паузы ворчливо спросил он и сдернул охотничью куртку с вешалки. - Без меня там никак?.. Мы же договорились: ты дикий зверь и живешь по своим волчьим законам. Я - по своим... И пути наши не должны пересекаться.

Молчун, как и положено, молча проследил за сборами, и когда Ражный взял карабин, так же беззвучно сошел с крыльца и потрусил к реке. На берегу он сел мордой к воде, подождал вожака.

- Понял, - обронил тот и полез в лодку. Выждав, пока он запустит двигатель, волк демонстративно побежал кромкой яра вверх по течению, но за поворотом внезапно обогнал моторку, прыгнул в воду и поплыл наперерез. Ражный решил, что Молчун пытается таким образом пересесть в лодку, и сбавил газ, однако зверь спокойно пересек кильватерную струю и направился к противоположному берегу.

- Как хочешь, - буркнул Ражный и добавил скорости.

Волк же выбрался на сушу, встряхнулся и стремглав скрылся в густом чащобнике. И пока Ражный объезжал речную петлю в полтора километра, зверь миновал узкий перешеек и поджидал вожака у воды.

Подобная гонка длилась около получаса, прежде чем Молчун перестал пропадать из виду и пошел строго по берегу, в пределах видимости. Между тем осенний день был на исходе, низкие серые тучи отражались в воде, и этот сумеречный свет скоро затянул все пространство. Серый зверь почти растворялся в нем, и заметить его путь можно было лишь по шевелению сухих трав и резкому дрожанию ивовых кустарников возле уреза воды.

На очередном повороте неподалеку от разрушенного моста волк исчез, однако Ражный заметил силуэты лошадей на фоне белесых кустарников и лишь потом машущих руками людей. Резко сбавив обороты, он подчалил к берегу и одного узнал сразу - старший Макс, сын фермера Трапезникова. Второй же, молодой человек с кожаной сумкой на плече, одетый явно не для лесных походов, был незнакомым и, скорее всего, не из местных жителей. Он держался особняком, бродил вдоль речной отмели и казался безучастным к происходящему, тогда как Трапезников чуть ли не в воду лез, встречая лодку.
Ражный заглушил двигатель, и Макс вдруг застыл возле борта, глядя мимо.
- Ну, и что молчим? - спросил Ражный, слушая свой незнакомый голос в наступившей тишине.

Трапезников сел на нос лодки, повесив голову, незнакомец достал сигареты и закурил, и тут из прибрежных кустов появился младший, постоял мгновение, как сурок, внезапно заплакал навзрыд, чем окончательно встревожил Ражного, и снова скрылся.

Они были погодками, девятнадцати и двадцати лет от роду, высокие, широкоплечие, с исключительно гармоничной мускулатурой и, несмотря на молодость, степенные, чинные и немногословные. Старшего звали Максимилиан, младшего - Максим. Впрочем, вполне возможно, и наоборот, поскольку и родители не были точно уверены, кого как зовут на самом деле, выправив метрические свидетельства лишь спустя три года после рождения, поэтому их звали просто Максами. Их отец в придумывании имен своим детям отличался оригинальностью и одну из дочерей назвал даже Фелицией, таким образом наградив обидной для девочки кличкой Филя - как ее немедленно окрестили в сельской школе.

Оба Трапезниковых уже около года находились в розыске, как уклоняющиеся от призыва на действительную военную службу.

Братья вряд ли когда плакали, выросшие в суровой природной среде, и потому у младшего получался не плач, а отрывистый, сдавленный вороний клекот, доносившийся из кустов.

- Заткнись, - сказал ему Ражный. - Слушать противно... Мужик!
Молодой человек с сумкой наконец-то приблизился к лодке и представился без всяких эмоций:

- Я врач районной больницы.

- И что дальше? - поторопил он.

- Нужно доставить труп в морг. Ражный помолчал, спросил натянуто:
- Какой еще труп?

Тем временем старший Макс сполоснул водой лицо, проговорил отрешенно:
- Она умерла...

- Кто - она?

- Дядя Слава, она умерла! - в детском отчаянии крикнул он. - Сейчас, на наших глазах!

И с ужасом посмотрел туда, где стояли кони и откуда доносился плач младшего.

Ражный догадывался, кто мог умереть, но не хотел, не желал верить и еще надеялся услышать другое имя...

- Может, ты объяснишь, кто? - спросил у врача и вышел на берег.
- Не знаю, - обронил тот и замялся. - Документов нет... Женщина лет двадцати. Меня привезли к больной... Очень красивая... девушка.
За безучастием и равнодушием доктора скрывались растерянность и сильное волнение: вишнево-синие протуберанцы исходили от него в разные стороны и стелились над землей клочковатыми сполохами.

- Ты же помнишь, дядя Слава, - в сторону проговорил старший Макс. - В прошлом году девушка потерялась, Миля звали... Милитина полное имя...
Ражный молча направился к лошадям, привязанным за корягу на склоне берега, Трапезников и врач тотчас пошли за ним.

Завернутое в пододеяльник тело лежало на примитивной волокуше, видимо, только что изготовленной из двух срубленных берез. Возле него сидел младший Макс, держа руки покойной в своих руках - будто отогреть пытался.
Еще год назад, когда Ражный в последний раз видел Милю, она была красавицей. Точнее, не просто смазливой и ухоженной, каких сейчас было много, а потрясающей воображение, ибо никто ему так не снился, как эта девица легкого поведения.

Но о покойниках или хорошо, или ничего...

Узнать мертвую сейчас было невозможно: изможденное желтое лицо, проваленный старушечий рот, скатавшиеся в мочалку волосы и капли пота, будто заледеневшие на широком лбу...

- Она прекрасна, - между тем проговорил доктор. - Смерть проделывает с женщинами поразительные вещи...

Старший Макс опустился рядом с покойной на колени, бережно отнял одну руку ее у младшего и стал гладить скрюченные пальцы.

- Где ее нашли? - спросил Ражный братьев, однако они переглянулись и промолчали.

- В домике была, - вместо Трапезниковых сказал доктор. - Избушка на курьих ножках... В тяжелом состоянии... Болезнь обезобразила, а смерть изваяла красоту.

- Отчего умерла? - перебил говорливого доктора Ражный.
- Трудно сказать... Вскрытие покажет. Нужно немедленно в морг. Помогите доставить труп.

- Она заболела, - не сразу пояснил старший. - Три месяца назад, летом...
- А за мной приехали только позавчера! - укорил врач. - Теперь отвечать будете, лекари!

Братья скорбно помалкивали и думали не об ответственности...
- Несите ее в лодку, - распорядился Ражный. Младший легко поднял тело на руки и понес к реке, старший шел рядом и поддерживал свисающую голову.
- Вероятно, запущенное двустороннее воспаление легких, - на ходу доверительно поделился предположениями доктор. - Сильный кашель, кровь в мокротах...

Утомленный компанией странных лесных братьев и не менее странной умирающей девицы, он теперь, кажется, радовался, что встретил взрослого серьезного человека и что избавлен наконец-то от долгих мытарств перевозки трупа в морг районной больницы. Когда Трапезниковы положили тело на дно лодки, доктор сел на скамейку поближе, намереваясь поговорить по дороге, а рядом с покойной оказался младший Макс.

- Езжайте берегом, - приказал Ражный. - Перегруз, лодка маленькая.
Парень нехотя, но послушался, укрыл лицо Мили и вылез на берег. Доктор же придвинулся еще ближе, спросил между прочим:

- Интересно, как вы узнали? Или случайно ехали?..

- Случайно, - буркнул тот, запустил мотор и, отвернувшись от встречного ветра, погнал дюральку вниз по реке. Скорбящие братья вскочили на коней и поехали напрямую, волчьим ходом, срезая речные меандры.
- Ее можно было спасти! - доктор еще попытался наладить разговор, перекричать вой мотора. - Хотя бы на несколько дней раньше!.. Отправить санрейсом в областную больницу!.. А эти полудикие ковбои пользовали ее травкой! Когда нужны мощные антибиотики!..

Ражный не отвечал, лавируя между тесных берегов и бурлящих топляков. Вместе с сумерками засеял мелкий, хлесткий дождь, отчего пододеяльник быстро намок и облепил худенькое тельце. Он старался смотреть вперед и по сторонам, но взгляд сам собой притягивался к мертвой, и непроизвольно всплывали воспоминания более чем годичной давности.

- У нее была на шее лента? - вдруг спросил он.

- Какая лента?

- Черная, бархатная? Как проститутки носят?

- Она что, проститутка? - заинтересовался врач.

- Нет.

- И я думаю. Такого быть не может!

И это был весь диалог за дорогу.

На базу Ражный приехал в темноте, насквозь мокрый и озябший, у доктора так вообще зуб на зуб не попадал. А братья Трапезниковы уже стояли у воды, и их кони паслись по краю обрыва, выщипывая еще зеленую траву. Едва лодка ткнулась в берег, как младший прыгнул на нос и, грохоча сапогами, полез за телом Мили - спешил первым взять ее, боялся, отнимут. Встал на колени, бережно просунул руки под шею и колени, поднял и так же торопливо понес на берег. Голова покойной откинулась, подогнулись ноги, и вся она собралась в мокрый комочек, закрученный в пододеяльник, как в пеленку.
- У вас есть машина? - спохватился доктор.

- Есть, - проронил Ражный, провожая взглядом братьев. - Но не дам.
- Почему?

- Двигатель разобран...

- А как же мне ехать? Как везти труп?

- Не знаю, - он привязал лодку и пошел в гору.

- Но его срочно следует доставить в морг!

- В морг можно и не срочно, - пробурчал Ражный. - Раньше пошевелился бы - в больницу отвез...

Врач чуть приотстал, растерянный, потом догнал - бежал рысью, разогревался.
- И поблизости никакого транспорта не достать?

- Возможно, завтра заедет охотовед...

Младший Трапезников вынес тело на берег и остановился в нерешительности. Старший хотел было помочь ему, взять скорбную ношу, однако тот отстранился и крепче прижал к себе покойную.

- Что же нам делать? - за всех спросил доктор.

- Ждать утра, - на ходу посоветовал Ражный, направляясь к своему дому. - Вон охотничья гостиница...

- А труп?.. Понимаете, его нужно доставить для судебно-медицинской экспертизы. Иначе начнутся химические процессы в тканях, мозге, разложение... - он оглянулся на Трапезниковых, заговорил шепотом. - Неизвестно, чем они пользовали больную. Может, отравили по невежеству... У вас есть морозильная камера?

- Есть... Но для хранения пищевых продуктов, а не трупов.
- Да ничего с ней не случится! Проведете дезинфекцию!..
- Морозильники отключены, нет энергии. Отнесите тело в "шайбу".
- В какую шайбу? - возмутился и разогрелся врач.

- Они знают, в какую. - Ражный кивнул на братьев и, поднявшись на крыльцо, снял с гвоздя ключ, бросил доктору. - Отопрете и положите на поддон. Там холодно...

В доме он зажег керосиновую лампу, задернул шторы на многочисленных окнах, запер дверь на засов и, спустившись в подпол, достал небольшой бочонок с хмельным медом собственного изготовления. Выдернув затычку, бережно, по-скупердяйски, нацедил немного в глубокую деревянную миску, после чего спрятал бочонок назад, а в мед долил воды, разбавив его таким образом раза в четыре. Покрытую полотенцем миску оставил на столе, а сам снял с полки ручную кофемолку, засыпал туда смесь семян тмина и острого перца, после чего долго и старательно молотил, пока не наполнился душистой мукой стальной стаканчик.

Это был ужин поединщика перед схваткой. Он ел медленно и задумчиво, аккуратно засыпая в рот щепотку муки и запивая ее разбавленным хмельным медом. Сначала кто-то постучал в дверь, через несколько минут - в окно, однако ничто не могло оторвать Ражного от этой ритуальной еды. Покончив с ужином, он сполоснул миску, вымыл руки и лишь после этого отбросил засов: он ждал, что первыми придут Максы, однако их опередил врач.
- Мы положили труп в эту шайбу, - сообщил он. - Но там не очень холодно. И крысы.

- Не тронут, - заверил Ражный. - Что еще?

- А утром точно будет транспорт?

- Этого не знает никто.

- Связи тоже нет? Радиостанция или сотовый телефон?
- На сотовый не заработал...

Доктор чуял, что разговор пустой и бесполезный, но не уходил, мялся у порога, исподволь озирая пространство дома.

- Извините, а поесть у вас ничего не найдется? - наконец решился он. - Сутки, как из дома...

Ражный молча взял лампу и повел в кладовую. Снял со стены пустую корзину, сунул в руки доктора и стал щедро бросать туда банки с тушенкой, сгущенкой, сухари и печенье в пачках. Изголодавшийся врач оживал, и вместе с ним оживала скромность.

- Да хватит, куда столько? - бормотал он. - На троих-то... Нам перекусить только...

Но в глазах светился примитивный человеческий голод, по молодости еще охватывающий разум. Ражный добавил пару банок деликатеса - тресковой печени, чем окончательно растрогал доктора.

- А почему вы спросили про ленту? - вдруг вспомнил он.
- Про какую ленту? - будто бы не понял Ражный.

- Да у этой, - кивнул на улицу. - У покойной?.. Должен сказать вам по секрету, она не была проституткой.

- Не была - так не была...

- Мало того, - тон доктора стал доверительным, - умершая оставалась девственницей.

- Ты что же, проверил? - недобро усмехнулся Ражный.

- Разумеется... - смутился он, четко уловив тон собеседника. - Когда делал осмотр. Там еще, в избушке, пока была жива... Так положено...
- И что же тут особенного?

- Вы же сказали, лента на шее, как у проститутки! Открыв железный ящик, Ражный достал две бутылки водки и тоже положил в корзину.
У доктора блеснули глаза от предвкушения, но природное смущение не позволяло откровенно порадоваться неожиданному и приятному обороту.
- Это уж слишком, - сказал он. - Даже неловко...

- Погреетесь, помянете усопшую...

- Я промерз до костей! - счастливо выпалил врач. - Соточку пропустить самое то. Спирта нам теперь не дают!.. А вы с нами?..

- Дел много, - пожаловался Ражный. - Квартальный отчет для налоговой. Ночами сижу... Чайник и посуда есть в гостинице.

- Мы со старшим все нашли!

- А что младший?

Врач вынул белый сухарь из корзины, откусил, разгрыз крепкими молодыми зубами.

- Переживает... Блаженный!

- Ты присмотри за ним, - попросил Ражный. - А лучше заставь выпить стакан водки и уложи спать. Он спиртного, пожалуй, еще не пробовал. Должен сразу сломаться.

- Логично, - доктор сам вынул из коробки банку красной икры. - Ему надо расслабиться.

Проводив его до охотничьей гостиницы, Ражный отметил, что братья уже сидят в зале трофеев - там горела керосинка - и пегие стреноженные кони пасутся за сетчатой изгородью вдоль реки, где на солнцепеке еще зеленела и цвела поздняя трава. Он выждал полчаса, наблюдая за окнами, где маячили три тени, после чего достал запасной ключ от "шайбы" и в полной темноте приблизился к каменному круглому строению посередине территории базы. Так назывался каменный сарай, где когда-то была электроподстанция. В зимнее время здесь остужали парное мясо битых лосей и кабанов, поэтому под потолком висели крючья, а бетонный пол был залит и пропитан почерневшей звериной кровью.
Он знал, что нечаянные гости на базе сейчас заняты случайным застольем, и потому действовал решительно. Тело Мили лежало на стопке поддонов из-под кирпича, как на постаменте. По прежнему завернутое в мокрый пододеяльник, оно казалось маленьким и щуплым; свечение смерти довлело в пространстве и мешало дышать. Ражный нашел ее ледяную кисть у подбородка, скомкал тоненькие пальцы в своей огромной руке и замер.

Жизнь еще тлела в этой плоти, хотя она умерла несколько часов назад, что и констатировал профессиональный врач. Только по молодости и неопытности не заметил одной детали - не наступало трупного окоченения, поскольку кровь еще не сворачивалась в сосудах, не превращалась в печенку, и мышцы сохраняли прежнюю эластичность, допивая остатки жизненной силы из этой крови, костей и позвоночника, как растения допивают мельчайшие частицы влаги в засушливую пору.

И выживают, даже если земля превращается в золу...

Плоть не была еще безвозвратно утраченной, и оставалась надежда на воскрешение, если бы витающая над телом душа проявила к этому волю.
Ражный простоял над Милей несколько минут - душа реяла под потолком "шайбы", цепляясь за мясные крючья, и тончайшая связующая цепочка, напоминающая жемчужную нить, - единственный ее корешок, еще касался плоти в области солнечного сплетения, оставляя путь к отступлению. Но утлая, иссохшая скорлупа - то бишь, тело, не выражало ни малейшей охоты продолжать биологическое существование.

Она умерла не от воспаления легких, и не от другой телесной болезни; диагноз был иной и весьма распространенный в текущее время, хотя никак не трактовался и не признавался современной медициной. Смерть наступила из-за крайнего противоречия между душой и телом, не совместимым с жизнью.
- Не стану будить тебя, спи, - сказал он и вышел, заперев дверь, направился домой.

И уже поднимался на высокое крыльцо, когда услышал озлобленный лай Люты и гул проволоки, по которой скользила собачья цепь. Кого-то носило ночью по территории базы - овчарка свой хлеб отрабатывала честно, знакомств с людьми не заводила и никому не доверяла, кроме своего хозяина - старика Прокофьева, и работодателя Ражного.

Он сбежал с крыльца, направляясь в обратную сторону, и тут заметил возле "шайбы" человеческую фигуру - кто-то ковырялся с замком на двери. Вероятно, хмель на братьев Трапезниковых подействовал не так, как хотелось, и вместо сна и утешения в скорби еще больше взяло за сердце горе. Наверняка это был младший Макс - старший умел сдерживать свои порывы и чувства.
Ражный подходил осторожно с мыслью отвести парня к себе и поговорить по душам, но вдруг там, у "шайбы", возникло какое-то стремительное движение, сдавленный человеческий крик, и в тот же миг все пропало. Когда он подбежал, возле мясного склада никого не было и замок оказался закрытым, услышать же топот ног мешал яростный лай Люты. Так и не поняв, кто подходил к двери и что здесь произошло, Ражный снял цепь с проволоки и привязал овчарку возле "шайбы": нечего молодым пацанам ходить ночью к покойной, даже если она - возлюбленная...

Возвратившись домой, он обнаружил на крыльце Молчуна, сидящего у двери.
- Ну, а теперь что? - недовольно спросил Ражный. - Мы же обо всем договорились.

Волк осторожно взял его за рукав и сомкнул челюсти, давая понять, что настроен решительно. Он попытался выдернуть руки из пасти - зверь не отпустил, мало того, потянул к себе.

- Как это понимать?.. Ты же видел, я не успел, не застал живую. Она умерла. Я знаю, вы были друзьями... Ну и что? Мне тоже ее жаль... Но все равно она бы не смогла жить в этом мире. И в лесу бы не смогла, потому что - человек.
Молчун выслушал его, не выпуская рукава, и снова потянул с крыльца.
- Что ты хочешь? - уже рассердился Ражный. - Я же сказал, она умерла! Ей не нашлось места, понимаешь? Жить среди людей - значит продаваться. Торговать душой и телом. А здесь она скоро бы озверела. Вот так, брат. Смерть для нее - спасение...

Увидев в ответ жесткую зелень в волчьих глазах, он вскипел, вырвал руку, оставив в пасти клок камуфляжной куртки.

- Ты зверь, понял?! Только зверь! И не смей больше вмешиваться в человеческую жизнь! И в смерть тоже! А ты уже раз вмешался!.. В лес. Иди в лес и не показывайся на глаза!

Волк склонил голову перед вожаком, поджал хвост и, когда Ражный ступил через порог, обиженной походкой спустился с крыльца и тотчас же скрылся в темноте. Поведение его было порывом отчаяния, а значит, слабости, никак не сочетающейся с волчьей жизнью. Правда, следовало учесть, что Молчун почти с самого рождения познавал и впитывал не звериный, а человеческий образ жизни и, надо сказать, перенимал не лучшие его стороны, поскольку слабость губила всех одинаково, зверей и людей. Но отпущенный на волю, он больше не имел права на чувства - иначе его ждал бы такой же печальный конец, как и девицу со старинным и редким именем Милитина...

Визит Молчуна разозлил и обескуражил его одновременно, и чтобы отвлечься от мыслей, вызывающих дисгармонию, Ражный стал думать о предстоящем поединке и сразу забыл обо всем. Заложив двери на засов, он вошел на поветь и, не зажигая света, стал готовить станок для работы. Для этого требовалось совсем немного времени - поднять и поставить каждый противовес на сторожок, чем-то напоминающий шептало в ружейном механизме, после чего сковать себя по рукам и ногам. Остальное уже никак не относилось к.дедовской технике и зависело от воли и самоорганизации. Нехитрое это устройство могло возвысить человека, поднять и ввести его в состояние Правила, но могло превратиться в орудие казни - попросту разорвать на части.

Основная подготовка к взлету проходила днем, при свете солнца, когда он впитывал его энергию. Человеческий организм, точнее, костяк, представлял собой самую совершенную солнечную батарею, способную накапливать мощнейший заряд. Иное дело, сам человек давно забыл об этом, хотя интуитивно все еще тянулся к солнцу, и потому весной и стар и млад - все выползали на завалинки, выезжали к морю, на пляжи и бессмысленно тянули в себя миллионы вольт, если солнечную энергию можно измерять как электрическую. Бессмысленно, поскольку энергия эта оставалась невостребованной по причине того, что была утрачена способность высвобождать ее и управлять ею.
Чтобы достигнуть предстартового состояния, следовало полностью абстрагироваться от действительности, отключиться от всего, что было важным, значительным еще несколько мгновений назад, избавиться от земного. Одним словом, совершить то, чего в обыкновенной жизни сделать невозможно - уйти от себя, как это делают монахи, чтобы служить Богу. Поэтому старых поединщиков по древней традиции, заложенной еще отцом Сергием, называли иноками, то есть способными к иной, бытийной, жизни.
Через каждые три подхода к этому станку груз уменьшался - из мешков выпускался песок. Тренажер можно было разбирать и прятать в сухое место после того, как опустеют все мешки и когда араке начнет вздыматься над землей без помощи противовесов и в любом желаемом месте...
Пока еще Ражный был на середине пути и на каждом конце веревки висело по три центнера речного песка. А времени до поединка оставалось совсем мало - чуть больше трех недель, если не считать дорогу до Урочища где-то в районе Вятских Полян.

Длина веревок позволяла лежать на спине или на животе, раскинув звездой руки и ноги. Всякое неосторожное движение или даже мышечная судорога могли сорвать с шептала один из противовесов, и тогда сработают остальные, разрывая на части неподготовленное тело, поэтому он почти не шевелился, и лишь изредка от солнечного сплетения к конечностям пробегала легкая конвульсивная дрожь, напоминающая подергивание электрическим током. И чем больше и чаще пробегало этих энергетических волн, тем сильнее расслаблялись мышцы, крепче становились суставные связки и жилы, и как только из позвоночника и мозговых костей начинали течь ручейки солнечной энергии, бренная плоть теряла вес.

То, что монах достигал постами и молитвами, поединщик получал за счет энергии пространства, напитываясь ею и равномерно распределяя по всему скелету, в точности повторяя магнитные силовые линии.
Через некоторое время воздух, соприкасаясь с телом, начинал светиться, образуя контурную ауру, и когда она, увеличиваясь, образовывала овальный кокон, араке резко отталкивался всей плоскостью тела от опоры и взлетал, несомый противовесами.

Или подъемной силой достигнутого состояния Правила...
Сейчас Ражному пришлось лежать более получаса, прежде чем в полной темноте он начал видеть очертание собственной груди. Оставалось немного, чтобы преодолеть земное притяжение, когда издалека, из мира, ушедшего в небытие, ворвался душераздирающий вопль. Так кричат смертельно раненные травоядные, ибо хищники чаще всего умирают молча.

Возврат к реальности был стремительным, накопленная энергия ушла в пространство вместе с единственным выдохом, на миг высветив чердачные балки. Тотчас запахло дымом: делать "холостой" выхлоп энергии было опасно...

Вопль повторился, но теперь уже близко, сразу же за стеной - тоскующий, зовущий голос - и следом долгий отчаянный стук в дверь. Пока Ражный снимал путы, младший Трапезников стучал и кричал исступленно, безостановочно, и гончаки в вольере, реагирующие на каждый шорох или нестандартное поведение, при этом хранили полное молчание.

Дождь на улице разошелся вовсю. Макс напоминал мокрого молодого зверя, потерявшего свою нору.

- Входи, - разрешил Ражный.

Парень переступил порог и остановился, не зная, куда идти в полном мраке. Пришлось вести его за руку, а когда в доме загорелся свет, он закрылся рукой и прилип к стене. На бледном, вытянутом лице оставались одни огромные и почти безумные глаза. Ражный подал ему миску с остатками разведенного хмельного меда, однако Макс сопротивлялся, выставляя руки:
- Нет! Не буду! Не хочу! Вино не помогает!.. Станет еще хуже, я знаю.
- Это не вино, попей. Это напиток, дающий силы.

- Снадобье? Лекарство?..

- Можно сказать и так...

Он взял миску, понюхал. Отхлебнув, попробовал на

вкус и выпил залпом.

- Это ты ходил к "шайбе" недавно? - строго спросил Ражный.
- Нет, я не ходил, - виновато проговорил младший Макс.
- А кто ходил? .

- Не знаю... Я лежал на земле.

- Где остальные?

- Не знаю...

- А что ты знаешь?

- Знаю, что беда пришла, дядя Слава, - сказал обреченно. - Я погибаю.
- Держись, ты мужчина, - он силой усадил парня на скамейку. - Привыкай. Иногда жизнь бьет больнее.

- Больнее не бывает. Я люблю ее. Мы с Максом ее любим... Дядя Слава, а ты тоже считаешь, мы виноваты?

- Нет, я так не считаю, - заверил он. - Но почему мне ничего не сказали? Когда нашли ее в лесу? А ведь еще в прошлом году нашли, верно?
- Верно...

- Ты же знал, что я ищу Милю? Знал и обманывал меня.

- Мы не обманывали! - вскричал Макс. - Она попросила, чтобы не говорили... А потом, когда поймали ее, ты уже не искал. И никто не искал...
- Поймали?..

- Она сначала боялась нас, не давалась в руки, не подпускала близко... - вспоминая, он на минуту оживился. - Но мы ее приручили. Мы срубили ей домик, избушку на курьих ножках, железную печурку поставили, с дровами. А была уже осень, снег выпадал... Она все еще босая ходила и мерзла. И не стерпела, забралась в избушку и уснула. Там дверь была от медвежьей западни, отец научил. Захлопнулась намертво, изнутри не открыть... Мы стали ее кормить, разговаривать, и она скоро привыкла.

- Отец знал, что поймали?

- Не знал... Дядя Слава, она сама не хотела выходить к людям! Мы ей говорили, упрашивали хотя бы на зиму к нам пойти жить - не пошла.
- Я верю.

- Она была такая прекрасная!.. Мы приезжали каждый день, чтобы полюбоваться. Ей же было скучно одной жить. Привезли радиоприемник, но она выкинула в печку... А этот врач говорит, будто мы лишили ее свободы и... насиловали!

- Он вас пугает, потому что сам боится, - успокоил Ражный. - Ты же видишь, он обыкновенный шакал.

- Никогда не видел шакалов. - Макс вскинул мутные глаза. - Они же у нас не водятся... Дядя Слава, помоги нам! Сделай что-нибудь!
- Я уже однажды вам помог. Устроил призыв в армию. А вы сбежали и живете, как дезертиры.

- Мы пойдем в армию! Выйдем и сдадимся!.. Только помоги!
- В тюрьму теперь пойдете сначала. Потом в армию.

- Пусть... - тихо вымолвил он. - Выручи, дядя Слава. Ну еще раз!.. Говорят, ты - колдун.

- Я колдун?

- Дядя Слава, ты не обижайся, я слышал от людей. Про тебя еще говорят - демон. И дом этот весь... в нечистой силе.

- Что же ты тогда просишь? Если я демон и связан с нечистой силой? - обиделся он.

- Я ни при чем, так люди говорят, - растерялся Макс. - Но я все равно верю: ты не простой человек. И если демон, то добрый демон...
- Все не простые, брат. Если глубже копнуть человека.
- Однажды я видел тебя... в волчьей шкуре.

- Где видел? Когда?

- В прошлом году. Мы с Максом ехали по лесу, на смолзавод. А ты в дубраве был... Мы тогда так испугались. И кони испугались, понесли. Помнишь, у меня еще перелом был?

- Фантазер ты...

- Помоги мне, дядя Слава. Видишь, я погибаю! Может, до утра не доживу...
- Доживешь!.. Потом послужишь в армии...

- Я знаю, ты можешь оживить Милю, - горячим шепотом произнес младший Трапезников, дыша в лицо запахом весенней земли. - Если захочешь. Она же не совсем еще умерла, правда? Это врач сказал-смерть! А мне кажется, в ней есть жизнь. Только как искорка... Помоги, оживи ее! Я никому не скажу! Даже родному брату! Никому! Пусть считается, сама ожила. Ну бывает же такое!
- Бывает...

- Ну вот! - его дыхание затрепетало от надежды и нетерпения. - Не знаю, колдун ты или демон, какая сила в тебе - чистая или нечистая. Но молю тебя - оживи! Ты можешь. Я знаю! Верю! А иначе сейчас пойду к "шайбе" и умру возле нее. Чтобы похоронили нас вместе.

Сказано это было с блеском в глазах и высоким достоинством, так что Ражный поверил: не воскресить Милю - этот парень умрет.

- Понимаешь, брат... Никто не имеет права делать этого, - проговорил он, хотя уже понимал, что любые отговорки не будут приняты. - Наверное, ты слышал: люди рождаются и умирают по Промыслу Божьему. Какой бы смерть ни была... Миля скончалась не от воспаления легких, а по другой причине... Ты не поймешь, почему...

- Нет, я знаю, отчего! - загорячился Макс. - Ты думаешь, если я не учился в школе и совсем не образованный, так не знаю? Да я давно почувствовал, что Миля умрет!

- Ты меня слышишь?! - Ражный потряс его. - Никто не может воскресить твою Милю! Никто!

- Но я вижу в тебе силу!.. Ты сможешь! Люди говорят, твой отец умел поднимать мертвых. Ведь это правда?.. Значит, и ты знаешь!
- Нельзя верить молве, люди выдают желаемое за действительное.
- Фелипия видела, как ты оживил птицу. Замерзшую птицу! И потом ей подарил. И птица жила у нас до весны!

- Да я ее просто отогрел!

- И Милю отогреешь!

- Человек не птица!

- У меня ключ от "шайбы", - вдруг сообщил Макс. - Сейчас я пойду, лягу рядом с Милей и умру.

- Хорошо, - почти сдался Ражный. - Но если, воскреснув, она снова захочет умереть?

- Не захочет.

- Допустим, я поверил... Но запомни: со второй смертью умрет и ее душа. Так устроено... Все, кого вытаскивают с того света, реанимируют, выводят из клинической смерти, вливают чужую кровь, чтоб спасти, пересаживают внутренние органы - все потом гибнут вместе с душой. Они как утопленники или самоубийцы... Ведь Миля все равно когда-нибудь умрет, например, от старости... Ты не пожалеешь об этом?

- Люблю ее! - клятвенно воскликнул он. - И Макс любит!
- И ты такой же... Боже, почему в этом чувстве так много эгоизма?
Он ничего не слышал, поскольку, чувствуя, как Ражный соглашается, уже дрожал от нетерпения.

А возможно, слышал и не понял ничего...

- Помоги, дядя Слава! Подними ее! Ты ведь умеешь, я вижу!
Ему показалось на миг, что глаза у парня стали по-волчьи пристальными, а взгляд пронзительным; он в в самом деле что-то видел...
- Послушай меня, Максим...

- Я не Максим!

- Ну, хорошо, Максимилиан. Не сходи с ума, возьми себя в руки, ты взрослый парень...

- Не хочу ничего слушать! Оживи ее! На улице вдруг залаяли гончаки в вольере, однако сторожевая и чуткая Люта отчего-то помалкивала. Кто-то взволновал их, встревожил, но судя по голосам, лаяли они не на человека. Мало того, обычно визгливая Гейша, словно откашлявшись, завыла баском.
- Ладно, пошли! - послушав этот хор, согласился Ражный. - И ты увидишь, что это невозможно. Поскольку она мертва, понимаешь? И нет такой силы у меня, чтобы снова вдохнуть жизнь.

На улице младший Трапезников не отставал, двигался тенью и, кажется, тихо смеялся от предвкушения счастья. Люта сидела там же, где была привязана - у "шайбы", и помалкивала, пугливо забившись в чертополох под стеной.
Что это с тобой? - спросил он настороженно и осмотрелся.
Овчарка заскулила и по-волчьи спрятала голову в траву.
Отомкнув "шайбу", но еще не открывая дверей, Ражный услышал тихий, утробный вой и потому, обернувшись назад, сказал в темноту:
- Стой здесь...

Плотно притворив за собой дверь, он зажег спичку и, шагнув вперед, увидел зеленое свечение глаз. Милю вносили, как и положено, вперед ногами, и потому она лежала сейчас головой к выходу, тело ее пульсировало, а над ним стоял волк и, вскинув морду, пел торжественную песню.
Видение длилось столько, сколько горела спичка...

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)