Часть первая
ЗВЕЗДЫ

МОЙ ОТЕЦ УХОДИТ НА ВОЙНУ

Когда я был маленький, папа читал мне старинную книгу. Переплет ее
был красный с золотом. Книга рассказывала о джипах, волшебных садах и
волшебной лампе. Однажды я остался один в квартире. Забрался в свой лю-
бимый угол за шкафом, задернул розовую занавеску с длинноклювыми птицами
и открыл переплет книга. Я увидел золотую дверь. Да, книга тоже оказа-
лась волшебной: вместо букв и страниц передо мной была золотая дверь. Я
тихонько толкнул дверь и вошел. Там, за дверью, был сад. На деревьях ви-
сели диковинно большие яблоки, апельсины и лимоны. Запах их чудесно пе-
реплетался с запахом шиповника. Я хотел пройти по саду, чтоб увидеть
дворец джинна, но не решился.
С тех пор я часто отворял золотую дверь и свободно проходил через сад
все дальше и дальше - в эту большую и прекрасную книгу. Я стал прятать
свою волшебную книгу от взрослых. Только укрывшись за шкафом и задернув
розовую занавеску с птицами, я открывал ее.
Так было и в тот памятный день: я прошел через сад, ветки с лимонами
расступились, за ними обозначались голубые башни дворца. Вот он - дворец
джинна. Я стал медленно подходить к дворцу. Я уже видел стены и узорные
ворота, их украшали драгоценные камни всех оттенков, от ярко-алых до
темно-зеленых.
Вдруг я услышал голоса. И не сразу понял, кто говорит. Я узнал голос
моего отца. И сразу же дворец и сад исчезли. Я вышел из-за шкафа. Посре-
ди разбросанных вещей в комнате стояли мой отец и мать.
- Где ты пропадал?! - раздраженно спросила мать.
- Я читал книгу.
- Отец уходит. Началась война.
- Война? Вот здорово! - закричал я.
- Глупый, - сказала моя мама и начала собирать вещи.
А я бросился к отцу, прижался к его кожаному ремню с медной пряжкой,
на которой была звезда.
Мой отец всегда был военным. И слово "портупея" мне было легко произ-
носить, потому что я его слышал множество раз, - это такой тонкий реме-
шок, его надевают через плечо, чтобы можно было сбоку носить саблю. Я с
детства привык к запаху ремней, начищенных сапог и к тому, что всегда в
коридоре у нас висела шинель. Отец не носил никакой другой одежды, кроме
военной.
И я знал, что такую одежду мой отец носит не зря. Он пойдет воевать,
если начнется ВОЙНА.
Мы, ребята, конечно, не понимали, что происходит в мире, но чувство-
вали: война надвигается, она уже близко...
Я выбежал на улицу. И небо мне показалось особенным: оно словно по-
темнело. По улице торопливо проходили люди. Взрослые. Они были очень
серьезны. Из раскрытого окна в нашем дворе слышались суровые, строгие
звуки маршей. Все было не таким, как в праздник. Потому что...
Потому что... началась ВОЙНА!
Теперь всякая одежда на взрослых мужчинах, которые торопливо проходи-
ли по нашей улице, казалась мне ВОЕННОЙ. И тогда мне вдруг захотелось
стать взрослым. Я побежал домой. Когда мама открыла мне дверь, я увидел,
что шинели нет в коридоре.
- Где папа, он уже ушел?
- Он скоро вернется.
- Я пойду за ним. Он не мог далеко уйти. Не мог!
И тут мама заметила, как я вырос за этот час. Она сказала:
- Сынок, ты уже большой. Ты все понимаешь. Не торопись... Вот что ос-
тавил тебе отец. - И она протянула мне ремень. Это был старый военный
ремень отца. - Храни его, - прошептала мне мама и заплакала.


Я УХОЖУ ИЗ ДОМУ

Мама увидела, как я вырос за один час, и попросила меня не торо-
питься. Но я-то как раз очень торопился. Я хотел догнать моего отца, по-
тому что он мог уйти без меня на войну. Я уже знал, что фашисты напали
на нашу страну. Рано утром их самолеты бомбили наши города, и наши стали
отступать. Но я верил, что наши остановятся, они должны остановиться. И
потом они помчатся вперед - "Ура! Ура-а-а!", - а впереди всех будет мой
отец.
Отец так и ушел на войну, не взяв меня с собой. Хотя я уже вырос, хо-
тя я уже стал большим...
Шли дни. Пришла холодная военная осень. А наши все еще не наступали.
И тогда я принял решение. Я об этом никому не рассказывал, даже маме.
Вечером мама пришла с работы, а я сказал, что очень устал и хочу
спать.
- Ну ложись, - сказала мама. - Ложись скорее.
- А ты посидишь со мной?
- Ладно, - сказала мама. Она, конечно, не догадывалась, что это будет
последний наш вечер во время войны.
Я быстро разделся и лег.
Над моей кроватью висели старинные часы с кукушкой. Из коричневого
домика выглянула кукушка, закуковала тихонько: "Ку-ку! Ку-ку!" Мама по-
гасила свет, села ко мне на кровать, протянула руку к моей голове и на-
чала ее гладить, чтоб я быстрее заснул.
- Мамочка, - прошептал я, - ты видишь, я уже вырос, и мне пора к па-
пе... на войну.
- Ах ты мой торопыга-торопушечка! - говорила мама. - Подожди еще нем-
ножко, спи пока. Засыпай скорее. Ты же хотел спать, не разговаривай.
Я не стал спорить, а притворился, что засыпаю. Мама тихонько встала,
вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.
Я еще полежал. Прислушался: мама занялась уборкой. Тогда я быстро
поднялся и, не зажигая света, начал одеваться. Я подпоясался старым рем-
нем, который подарил мне папа, и осторожно подобрался к книге с золотым
переплетом. И чтобы лучше рассмотреть ее, отодвинул тяжелую, плотную за-
навеску, закрывавшую окно. Свет от прожекторов освещал ночное небо. Я
прислушался: где-то далеко гудели самолеты. Все было спокойно пока. Мама
за стеной гремела посудой.
Мне захотелось проститься со сказочным садом. Я склонился над книгой.
Приподнял переплет и увидел золотую дверь. Да, я опять увидел золотую
дверь. Я дернул за ручку. Дверь скрипнула, пропуская меня...
Я вышел на узкую улицу. Фонари не горели, а свет луны придавал домам
таинственный и страшный вид. В канаве вдоль каменных стен, прятавших са-
ды, журчала вода.
Вдруг сзади послышался топот коней. Чтобы не быть раздавленным, я ки-
нулся в канаву. И вовремя. Мимо промчался всадник в золотом развевающем-
ся плаще. За ним ехали двое, но не так быстро. Они негромко переговари-
вались.
- Противник наступает, - сказал один из всадников.
- Да, бой тяжелый будет, - ответил другой.
Они проехали, так и не заметив меня. Я полез по канаве и все еще на-
деялся, что опять выйду в тот сказочный сад, но кругом были незнакомые
дома, темные, без огней... А в голове стучало.
"Значит, и сюда война добралась". Я повернул назад.
Прощай, сказочный сад!
Прощай, волшебная книга!
Ночью, когда мама заснула, я ушел из дому.
Долго блуждал по темному городу, пока не выбрался на пустырь. Я ре-
шил, что там меня не найдут, лег на траву и незаметно для себя заснул.
Я спал, пока не рассвело. А когда я открыл глаза, то увидел, что то-
ненькие травинки держат огромное солнце. И я вспомнил, как сюда попал,
раздвинул руками траву, но солнце не упало, а еще выше поднялось. "Может
быть, я еще сплю?" - подумал я. Я закрыл и снова открыл глаза: трава и
солнце не пропадали. И тогда я окончательно понял: я не сплю. Вот только
найду ли я дорогу назад? Назад? Да я и не хочу ее искать. Я навсегда
ушел из дому. НАВСЕГДА!..
Это я понял ясно. И все же думал: когда-нибудь я снова встречу маму и
папу, и мы будем жить вместе, как раньше, и никакая война нам не помеша-
ет, и все будет хорошо...
Успокоенный, я поднялся и зашагал по тропинке. Тропинка повела меня,
пробираясь среди огородов, через оврага, поросшие бурьяном. Я нырял
вместе с нею в овраг и снова выбирался наверх, цепляясь за кусты.
Когда я услышал гудки паровоза, то очень обрадовался. Я понял, куда
мне надо было бежать, и я побежал...
Потом я перелезал через какие-то рельсы, полз под вагонами, пока
кто-то не схватил меня за плечо. Огромный человек в плаще склонился надо
мной:
- Ты куда?! - услышал я грозный голос.
- Пустите!
Я вырвался и побежал. Вслед мне засвистели, загудели паровозы. Я до-
бежал до запасного пути, нырнул под вагон, лег на шпалы, зажал уши рука-
ми, скрючился. Там я пролежал, как мне показалось, несколько часов. За
мной никто не приходил, и я вылез из своего убежища.
Я увидел, что лежал под вагоном с тесом. И тут мне пришла в голову
прекрасная мысль: там наверху можно сделать домик, а когда вагон тронет-
ся, то поедет и домик. И домик сам привезет меня на войну. Я вскарабкал-
ся наверх, держась за железные поручни, и там наверху увидел домик, вер-
нее, нору среди досок. Из норы вылез мальчик и сказал:
- Уходи отсюда! Это мой дом.
Я заплакал.
- Эй, ты, не реви, - сказал мальчик. - Слышишь?
Я слышал и плакал, плакал и не мог остановиться.
- Ладно, полезай ко мне, - позвал мальчик.
Я полез к нему в домик, и слезы лились у меня по щекам. Я плакал и
радовался, потому что был уже не один.


Я ОТКРЫВАЮ МОЕМУ ТОВАРИЩУ ЗАВЕТНУЮ ТАЙНУ

Я был не один в этом кофе - среди свистков, среди колес, - не один,
нас стало двое. Мальчика звали Витей. Он дал мне кусок хлеба, ломоть
черного хлеба, и половину соленого огурца.
- Ешь, - сказал он. - Не плачь. Чего ты? Я не прогоню тебя.
Я перестал плакать и стал есть. Мой новый товарищ был черноглаз и
очень худ. Тонкие пальцы перепачканы смолой от досок. Он был постарше,
чем я. И так же, как я, ушел из дому следом за отцом. А матери у Вити не
было.
- Я отцов сын, - сказал он, - и к отцу пробираюсь.
- А как же ты найдешь?
- Найду.
Там, среди теса, мы сидели в домике. У нас были стены из теса, и кры-
ша из теса, и если бы пошел дождь, то он не замочил бы нас.
Я съел хлеб и огурец и немножко согрелся. Мне захотелось рассказать
Виге про свою волшебную кишу. Я сказал, что знаю одну тайну.
- Поклянись никому не рассказывать.
- Клянусь, - сказал Витя.
- Нет, не так. Скажи: клянусь небом и землею, солнцем и водою, всем,
что светит, всем, что греет, всем, что ходит, и всем, что летает, - кля-
нусь!
Витя повторил всю клятву, и я еще попросил его для верности три раза
вдвинуть через левое плечо. И тогда я сказал торжественно:
- А теперь слушай. Давно-давно, может быть тысячу лет назад, а может,
еще больше, один мальчик нашел на свалке старую железную лампу. Может
быть, даже не на свалке, а где-нибудь на чердаке или в подвале, теперь
трудно сказать, потому что это было очень давно. Сверху лампа была зар-
жавлена, а внизу что-то было желтое, будто лампа светилась. Мальчик под-
нял лампу и тихонько потер ее рукавом... И сейчас же земля в подвале
задрожала, и появился огромный джинн. Ноги у него были как столбы, а в
его карманах свободно могли поместиться сто пятьдесят лошадей и даже
больше, а голова его уходила в небо. И он сказал с неба глухим голосом:
"Я твой раб, и ты можешь мне приказывать что захочешь, и я все сделаю".
Конечно, мальчик сначала очень испугался, а потом приказал построить
дворец. И джинн сразу ему построил дворец. Мальчик стал жить в этом
дворце, а потом, когда мальчик заснул, у него кто-то украл лампу.
Мальчик все хотел найти ту железную лампу, но так и не нашел. И вот если
бы...
Я посмотрел на Витю, потому что он был теперь моим товарищем, самым
близким, дорогим товарищем, которому я открываю мою заветную тайну.
- Вот если бы нам найти ту лампу! Нужно чуточку потереть ее - и поя-
вится джинн. И мы скажем ему: "Не надо нам ни дворцов, ни золота, ни се-
ребра, а лучше помоги разгромить фашистов". Он как выскочит из-под зем-
ли, да как начнет их швырять да крошить, они только будут пищать от
страха. А джинн будет хватать их самолеты, их пушки и - трах, трах! - об
землю. А потом о нас узнают все в мире. И все будут говорить: "Смотрите,
вот эти два мальчика помогли победить врагов". И нас наградят орденами:
тебе дадут орден и мне дадут орден.
Витя на это усмехнулся:
- А мне-то за что орден? Ведь это ты придумал.
- Ну и что ж? Мы с тобой теперь как братья, потому что ты поклялся. И
пускай нам дадут все поровну. Согласен?
Витя почесал в затылке.
- Давай еще поклянемся быть навеки братьями, - предложил я.
- Ну, это можно.
И мы поклялись, что всегда, во веки веков, будем братьями.


МЫ С ВИТЕЙ ИЩЕМ ХОД В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Так мы стали с Витей во веки веков братьями. И начали жил" вместе в
домике среди теса на железнодорожном вагоне.
В тот вечер, когда я открыл Вите тайну и мы стали с ним братьями, в
тот вечер, когда мы лежали на досках около своего домика, я показал на
звезды:
- Видишь эту самую яркую звезду? - шепотом спросил я.
- Ну? - тихо отозвался Витя.
- А теперь, - сказал я, - сложи указательные пальцы крест-накрест. -
И я показал, как это сделать. - Подними руки над головой и подведи под
малиновую звезду, понятно? Теперь пальцы опусти вниз, и куда покажет
правый палец, там и находится волшебная лампа.
Мы с Витей сделали кресты и увидели, что лампа находится совсем неда-
леко. Правда, Витя думал, что лампа находится в каменном складе, на
стенке которого написано: "Не курить!", но я показал дальше, где торчали
крыши двух домов и за ними сад. Витя снова посмотрел через крест на
звезду, опустил крест вниз, и его правый палец тоже указал на крыши двух
домов.
Утром следующего дня мы отправились на поиски лампы, а утро было
дождливым, пасмурным. На глинистой дороге привокзальной улицы ноги наши
разъезжались, ботинки мои промокли, и я замерз. Еще с ночи я не мог
отогреться. Внутри у меня все дрожало.
Мы пробирались вдоль забора.
- Вот этот дом, - прошептал Витя.
И в эту же секунду мы услышали глухое злобное рычание. За забором
загремела железная цепь, заскрипела проволока, и рычание перешло в глу-
хой лай.
- В этом доме, - сказал я. - Видишь, где сарай.
- Ага, - проговорил Витя, стуча зубами от холода.
- Так оно и должно быть, - сказал я и, глядя на дрожащего Витьку, сам
костенея от холода, объяснил: - Эта собака должна охранять вход в подзе-
мелье.
- Давай придем сюда завтра, - сказал Витя. - А сейчас пойдем на вок-
зал, погреемся.
- Пойдем, - согласился я.
В вокзал нас не хотели сначала пускать, но Витька сказал, что мы отс-
тали от поезда, и дяденька нас пропустил. В зале ожидания было трудно
пройти между скамейками, чемоданами и спящими людьми.
Витя вдруг поднял голову и тоненько запел:
- "Помню городок провинциа-а-альный..."
- Ты чего? - испугался я и дернул его за рукав. - Замолчи.
- Дурак, хлеба надо просить, - и опять запел: - "Тихий, захолустный и
печа-альный..."
У Вити было очень худое лицо и жалобный голос, и сразу какая-то тет-
ка, до глаз закутанная платком, поднялась с чемодана, пошарила в кармане
широкого плаща, что-то там отломила и подала нам кусочек черного хлеба.
И еще дали ломоть. И еще. А молоденький солдат протянул кусок сала.
Витька пел, а я брал эти куски, собирал их и видел только руки, только
руки дающие, а на липа не глядел. Мне было стыдно за себя, а еще больше
за Витьку, за этот его тонкий голос. Потом я взглянул на него и тогда
увидел его глаза. Его далекие и строгие глаза, когда он пел.
Вечером в домике из теса Витя сказал:
- Мне эту песню мать пела, когда я был маленький. А мотивов всяких -
ух сколько у меня! Я по радио все запоминаю.
И он тихонько запел, подражая разным инструментам, а потом все они
соединились и получился целый оркестр, и я не понял, как это у него выш-
ло.
Теперь я, взрослый дяденька, часто слушаю то, что напевал мне в ту
холодную осень мой замерзший, мой голодный друг Витя. Все это имеет
прекрасные названия: адажио, соната, скерцо... И меня удивляет по сей
день, как он мог так много помнить. И это так же, как тогда, примиряет
меня с единственной песней, которую он пел ради хлеба и которой научил
меня.
С той поры мы часто пели, собирая хлеб, хоть маленькие кусочки, хоть
корочки, у людей, что сидели на чемоданах, на мешках, на сумках в общей
толчее, среди гула тысяч голосов, у пассажиров, ожидающих поездов, а по-
езда не приходили, потому что шли военные составы... Иногда они останав-
ливались. И военные щедро давали нам хлеба и даже колбасы. Я разучил
"Городок"; и когда Витя запевал "Помню городок...", я изо всех сил ста-
рался громко кричать, чтоб было длиннее и жалостливее: "... провинци-
аа-а-льный..."
Пробираться в сад за лампой утром или днем было опасно, и мы пришли
туда вечером. Мы подкопали под забором руками и палками, но немного, по-
тому что послышался злобный лай собаки. А в следующий вечер мы проделали
большой лаз, кинули туда на всякий случай кусочек колбасы, и лай прекра-
тился.
- Кто полезет первый? - спросил я.
- Чей верх, тот и первый.
Я кинул палку. Витя поймал, потом я обхватил ее радом, потом он пос-
тавил свой кулак рядом с моим, потом я поставил кулак, потом снова Вита.
Я высвободил одну руку и накрыл палку ладонью: мне лезть.
- Дай-ка мне с собой колбасы, - попросил я.
Витя дал мне колбасы и хлеба, и я полез под забор. Раздалось рычание,
и огромный лохматый пес кинулся на меня. Я вывалился обратно.
- Ну, чего? - спросил Витя.
- Овчарка, наверно, - сказал я, тяжело дыша. - Чуть не вцепилась в
меня...
В этот вечер мы больше не рисковали, ушли к себе в свой домик на ва-
гоне.
А в следующий вечер лил дождик, но мы все равно пошли к забору. Земля
намокла, ноги расползались на глинистой дороге, и я рад был, что не мне
лезть.
- Может, сперва приручим собаку получше? - сказал я.
- Нет, - вздохнул Витя. - Тут один солдат так говорил: "Плюнул на ру-
ки, не хватайся за ухи". Давай хлеб.
Прежде чем стать на коленки перед лазом, он долго уговаривал собаку,
которая рычала за забором.
- Песик, хороший... не трогай нас. Мы тебе ничего плохого не сделаем.
Бери хлеб, а колбасы принесем в другой раз...
Собака рычала. Когда она стала рычать не так грозно, он полез в дыру,
держа перед собой хлеб.
И вдруг я услышал:
- Давай сюда не бойся!
Я полез в дыру. И с удивлением увидел, что Витя спокойно гладит морду
и шею небольшой собаки, привязанной нацель.
- А это, наверно, другая, - сказал я. - Та была лохматая, прямо чудо-
вище, честное слово!
Витя засмеялся.
- Нет, правда, - обиделся я. - Так бывает в заколдованных местах...
Я дал собаке еще хлеба, и мы пошли искать вход в подземелье.
Идти нам было недалеко. Рядом с домом мы увидели дверь погреба, и я
понял, что это и есть вход в подземелье.
Три каменных ступеньки. Мы осторожно спустились... Я толкнул дверь.
Она скрипнула, подалась... и вдруг раздался страшный грохот. Витя закри-
чал и бросился назад, я - за ним. Завыла собака, заскулила, земля дрожа-
ла под нашими ногами. И пока мы выбирались на улицу, еще слышались взры-
вы, небо светилось. Мы бежали, оглушенные, испуганные, к своему вагону.
А когда прибежали, то увидели, что на путях стоит военный состав, а на-
шего вагона нет. Мы побежали к вокзалу. Рядом с вокзалом горел дом. Ночь
над ним то раскалялась докрасна, то тускнела, и видны были на красном
черные подвижные фигурки людей... и вдруг - белые халаты санитаров с но-
силками. И еще носилки, и на них кто-то лежал... Я отвернулся.
- Гады... - сказал Витька каким-то другим, взрослым голосом. - Гады
фашистские!
Мы не решались подойти ближе. Но теперь, когда глаза наши привыкли к
темноте и свету, мы увидели, что и часть вокзального здания рухнула и
что возле развалин тоже много красноармейцев и... и опять санитары с но-
силками.
Витька схватил меня за руку.
- Я больше не буду искать лампу. Может, и лампы никакой нет. А фашис-
ты есть. Я поеду на фронт. Ты как?
- И я!
Мы побежали к военному поезду. Кто-то крикнул, что в конце состава
сажают призывников и гражданских. И мы со всеми побежали к концу соста-
ва. Там уже была такая страшная толкучка, что трудно было понять, кто
все-таки садится в вагон. Витька закричал, что у него отец там, и ринул-
ся вперед, я за ним. Какой-то военный стоял на площадке, расставив руки,
и кричал, что никого больше сажать не будет. Но нас с Витей пропустил.
Поезд тронулся. Мы думали, что едем на фронт. Хоть не нашли лампу, зато
едем на фронт. Но на первой же станции нас с Витей высадили и отправили
в детскую колонию. Так мы оказались в маленьком городке Ташино...


МЫ СОБИРАЕМ ЗВЕЗДЫ

Детская колония... Динь-бом! - звонила церковь в маленьком городке
Ташино. Да. С маленькой колокольней. Детская колония - снега, сугробы.
Конечно, была и осень. И черная дорога через лес. Но я почему-то помню
зиму. Первую военную зиму. В нашем городке Ташино все было как в песне.
В той песне, что мы с Витей пели на вокзале:
Помню городок провинциальный,
Тихий, захолустный и печальный,
Церковь и базар,
Городской бульвар...
Да, помню этот базар по воскресеньям. И городской бульвар - маленький
такой, снегом засыпанный. Лежал всюду снег, снег. Суровая тогда была зи-
ма. Моя мама вскоре, как я убежал, ушла на фронт. И от нее не было вес-
тей.
Мы жили не в самом городке, а рядом - может, километра полтора или
два - в лесу. Среди леса стояли бревенчатые дома леспромхоза. Там и раз-
местилась наша детская колония. Это были два дома. В одном доме жили
мальчики, в другом - девочки. На крышах домов снег, под окнами сугробы,
и лес у самых стен, и тропинка. Ночью ее засыпает снегом, а утром мы ее
протаптываем. Идем в городок наш - Ташино. Там у нас столовая и школа.
Утром еще темно. А возвращаемся вечером - опять темно. Звезды светят. И
в первые зимние дни я боялся: пойдем назад из Ташииа, а тропинку потеря-
ем, заблудимся в лесу, не вернемся домой.
Отцы наши, а у кого и матери были далеко: в армии, на фронте. А мы
шагали по лесу один за другим, один за другим. И уж не помню, кто это
придумал. Кто-то придумал. Наверно, тот, кто больше всех смотрел на небо
и видел, как падают звезды. Когда мы возвращались из Ташииа, шли по ле-
су, у нас была такая игра - собирать звезды. Идем, идем, вдруг кто-ни-
будь крикнет "Чур, моя звезда!", и мы все смотрели на небо, кричали:
"Чур, моя! Чур, моя!"
Мы собирали звезды в большую корзину. Они обжигали нам пальцы. Мы ду-
ли на руки, говорили: "Какие горячие! Фу! Фу!"
Звезды шевелились, потому что были еще живые. Дома мы наклеивали их
на бумагу. Красили их в красный цвет, чтоб они были еще ярче. Ярче звезд
на небе. И писали на бумаге слова: "Дорогой папочка! Мы живем хорошо!.."
Это были наши письма на фронт. В начале письма - красная звездочка. А
еще мы писали, как живем, что на обед нам дали кашу. И каши очень много,
целую тарелку. А еще мы рисовали картинки. Чаще всего танки, самолеты. А
однажды я нарисовал белочку. Она сидела на ветке. Мы ее, правда, увидели
еще утром, когда шли в Ташино, только я ее нарисовал красным карандашом
и ветку тоже красным. Хотя та белка, которую мы видели, была уже по-зим-
нему серой.
Зимними вечерами мы любили сидеть у печки.


ВОЗЛЕ ПЕЧКИ

В печке горел огонь. Дверца у печки открыта, в комнате от этого все
освещено: и ребята, что сидели прямо на полу, и часть стенки, и кровати.
Дрова у нас были хорошие, березовые - дружно горели. Кора на поленьях
скручивалась от жара. А мы, бывало, сидим и смотрим, и теплое дыхание
печки шевелит наши волосы. Но самое удивительное наступает, когда прого-
рят дрова и остаются угли. Тогда надо немножко дунуть в печку - и родит-
ся голубенький человечек. Он сначала очень смешной, беспомощный. Он ма-
шет голубенькими ручками, прыгает с уголька на уголек. И он греет ручки
об угольки, а потом убегает в темный, темный лес. Да, там далеко есть и
лес. И в нем живут голубенькие человечки.
Однажды кто-то из ребят принес патроны и бросил в печку. Набрал их,
наверно, на полигоне, недалеко от Ташина. Сначала ничего, но потом пат-
роны стали взрываться, и стало страшно, как будто к нам приблизилась
война.
А вообще про войну мы, ребята, говорили редко. Вот раньше, давно, еще
до войны, тогда часто говорили. А сейчас нет. Мы, конечно, читали письма
с фронта, показывали их друг другу, но все же о войне старались не гово-
рить.
Первый из нас получил письмо о гибели отца Валя Шевчук.
Валя был молчаливый белоголовый паренек. Он все время читал или рисо-
вал. А когда поднимал глаза, всех удивляло, какие они круглые и синие.
Раньше, когда Валя только что приехал в колонию, наши ташинские зади-
ры дразнили его. ""Девочка Валя!", "Валя-Валентина!"
Но он оказался парнем настоящим: никогда и ни на что не жаловался; по
своей охоте ходил пилить бревна для печки; когда погас свет, починил
проводку.
Однажды Валя Шевчук показал нам свой альбом. Вернее, не весь альбом,
а те листочки, где были нарисованы ташинцы. Ох и здорово получилось у
него! Особенно Витька - ну прямо как живой! Только я, по-моему, не очень
похоже вышел: нос коротенький, волосы взъерошенные, валенки драные. Нет,
я все же не такой. Но я не обиделся на Валю. Ничуточки!
А как он пел! Они с Витей всегда запевали в два голоса, а уж потом
остальные подхватывали. Я хорошо помню одну их песню:
На опушке леса
Старый дуб стоит... - начинал Валя тихо-тихо, как будто рассказывал.
Мы все замирали... И тут вступал Витя - голосом ровным, похожим на
звук скрипки или еще на крик лесной птицы, пролетающей мимо:
А под этим дубом
Партизан лежит.
И мы видели, мы ясно видели, что произошло там, за лесом, и еще за
полями..
- "...Партизан лежит", - тихо вторил Валя.
А Витька уже дальше, дальше вел нас вглубь горестных и непоправимых
событий:
Он лежит не дышит,
И как будто спит,
Кудри золотые
Ветром шевелит.
Валя тихонько вторил:
- "Ветром шевелит".
И точно на нас дул этот ветер, что проносится над полями, где сража-
ются наши отцы. Так мы чувствовали, так понимали эту песню. А еще я гор-
дился моим другом Витей.
С Витей мы были неразлучные друзья. И койки наши стояли рядом. Витя
давно не получал никаких писем и ничего не знал об отце. Он вырос и еще
больше похудел. Он редко смеялся и разговаривал негромко. Но ребята его
слушались. И не только потому, что он был сильнее многих. У него харак-
тер был твердый, я так думаю. И потом, все любили, как он поет и как
изображает оркестр.
Но Витька любил и почудить. Помню, отрывал у своего пальто пуговицы и
бросал их в печку - посмотреть, загорятся ли. Многое из той жизни в Та-
шине забылось, а вот как Витька бросал пуговицы в огонь, хорошо помню.
Когда мы приходили с улицы, то снимали валенки и ставили рядом с печ-
кой. Сушили. Но не очень близко, чтоб не попал уголек. И однажды, когда
дрова уж прогорели, я показал Вите:
- Смотри! Вон там, видишь, черное болото. А на краю болота стоит ма-
ленький домик. В домике светится зеленый огонек. В домике все зеленое:
зеленый стол, зеленая кровать, зеленая лампа...
- Как до войны, - вздохнул Витя.
- А знаешь, кто там живет? - шепотом спросил я.
- Нет, - тоже шепотом ответил Витя.
- Там живет Зеленый Кузнечик. И он пока спит.
- А что он будет делать, когда проснется? - спросил Витя.


ПИСЬМА

Витя спросил: "А что будет, когда проснется Зеленый Кузнечик?"
Но тут кто-то из ребят закричал, уж не помню кто:
- Витька, тебе письмо!
Витя вскочил с полена - он сидел около печки на полене, - и мы тоже
все повскакали, закружились вокруг Вити:
- Смотри, "Полевая почта".
- От отца! От отца! - закричали с разных сторон.
И уж не помню, Витя ли читал или кто другой, только письмо это помню
хорошо.
"Дорогой Витя! Я воюю очень далеко, там, где всегда холодно, где на
горах лежит снег. Я воюю на море. Море это очень холодное. Я воюю на
подводной лодке. Мы топим корабли фашистов.
Утром, когда мы возвращаемся к себе на базу, домой, мы стреляем в
воздух. Один залп - это один потопленный транспорт. Два - это два потоп-
ленных транспорта. С нами вместе воюет мальчик, его зовут Шурик. Он еще
не матрос, а юнга - сын флота. Мы его все очень любим. Все наши подвод-
ники шлют тебе привет. И просят, чтобы ты уповал на победу. Тебе шлет
привет юнга Шурик".
Витя наклеил красную звезду на бумагу. И мы все вместе написали Вити-
ному папе ответ"
"Дорогой папа и юнга Шурик! Мы живем хорошо. И мы уповаем, раз вы нам
велели, хотя мы не знаем, что это значит. Мы все шлем привет юнге Шури-
ку, отважному моряку и сыну флота. Пусть он нам пришлет фотографию.
Твой навеки сын Витя. И его товарищи".
Письма... Письма... Я помню эти письма-треугольники с адресами "Поле-
вая почта", они, как птицы с обожженными войной крыльями, летели к нам,
ребятам, у которых не было радом отцов и матерей.
А мы в Ташине, в детской колонии, не забывали, что идет война, ни на
минуту не забывали. И когда разговаривали, и когда смеялись, и когда
рассказывали сказки (мы тогда много рассказывали сказок. Сядем около
печки, рассказываем).
Теперь я знаю, что значит слово "уповать", это слово очень старое,
можно сказать старинное, и значит оно - надеяться, не терять надежду.
"Уповать на победу" - верить в победу. Ах, как нам хотелось скорее уви-
деть эту победу, чтоб скорее вернулись наши матери и отцы, чтоб не по-
гибли они...
...Была поздняя ночь, а мы с Витей не могли заснуть. На койке у окна
плакал Валя Шевчук. Он закрывал голову подушкой, но все равно мы слыша-
ли, как он плакал. И не спали. И не решались подойти к нему. Я сказал
Вите:
- Давай подбросим в печку полешек.
Огонь разгорелся снова.
Желто-красное пламя. Пламя! Где-то там, за лесом, и еще за лесом, и
за речкой, за палями, оно было страшное, оно было - война. Охваченные
пламенем, кружились деревья, тянулись ветками к небу. А с неба падали
черные бомбы, и дрожала земля, горела земля.
- Вроде заснул... - кивнул Витя на Валину кровать. И вдруг зашептал:
- Проклятые фашисты! Проклятые фашисты!..
- Эх, пацанам трудно на фронт попасть!
И вот тогда, в тот поздний вечер, мы размечтались с Витей об удиви-
тельном человеке:
- ...Он захочет и станет большой-большой - до неба...
- А захочет - станет маленький, меньше муравья, хоть куда пролезет!
Малюсенький такой - не углядишь.
- И чтоб смелый, никого не боялся...
- Ну, это ясно!
- И сильный, как...
- Ага... как схватит рукой дом - поднимет, как дунет - все враги раз-
летятся. А смеяться начнет, так земля задрожит. Он смеяться любит...
- И чтоб добрый был...
- И чтоб белочек любил и этих... кошек или там... жуков малюсеньких.
- И чтоб никогда не умирал...
- Да. Никогда не умирал.
Мы этого очень хотели с Витей, и я спросил:
- А как ты, Витьк, думаешь: будут такие люди, а?
- Будут, конечно, только не скоро - лет через сто, а может, через ты-
сячу...
- А вдруг мы его встретим пораньше, а?
Мы засмеялись, и Витя сказал:
- Ладно, закрывай печку, пошли спать.




Скачать: