Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


Глава восьмая

Психиатрическое отделение Джорджтаунской больницы соседствовало с отделением невропатологии. Оно разделялось на две основные секции. В первой находились палаты для буйных. Здесь содержались пациенты, подверженные припадкам насилия. Параноики и активные кататоники. В лабиринте коридоров и палат затерялась парочка комнат, обитых войлоком. Уж что-что, а меры безопасности здесь соблюдались свято. В другой секции располагались так называемые ?общие палаты?.
Больные здесь не представляли опасности для окружающих. Большинство из них - люди преклонного возраста - попадали сюда по причине старческого слабоумия. В этих же палатах коротали свои дни и пациенты, страдающие шизофренией или депрессией, алкоголики или несчастные, перенесшие паралич. Кроме того, среди обитателей ?общих палат? имелись и несколько пассивных кататоников. Замкнувшись в себе, они день за днем проводили в полной неподвижности с застывшими и странными выражениями лиц. Случалось, они вступали в разговор, являя при этом пример чрезвычайной исполнительности и скрупулезно следуя всем распоряжениям. В этих палатах не принималось никаких особых мер предосторожности. Пациентам разрешалось на денек-другой отлучаться из больницы. Пропуск им мог выписать кто угодно: от врача вплоть до подсобного рабочего.
- Кто выписывал ей пропуск? - осведомился Киндерман. - Медсестра по фамилии Аллертон. Кстати, она как раз сегодня дежурит и явится сюда с минуты на минуту, - сообщил Темпл.
Они сидели в его небольшом уютном кабинетике рядом с дежурной стойкой. Киндерман разглядывал висевшие на стенах грамоты, дипломы и фотографии. На двух снимках красовался Темпл, на вид лет двадцати, в боксерской стойке, облаченный в спортивную форму университета. Взгляд его был свирепым. На других снимках Темпл обнимал какую-нибудь очередную кралю и широко улыбался в объектив. На столе лежал сувенир - маленький Экскалибур. На подставке была выгравирована надпись: ?использовать в экстренных случаях?. К боковой тумбе стола кнопками был пришпилен лозунг: ?Алкоголик - это тот, кто выпивает больше доктора?. Разбросанные на столе бумаги были обильно посыпаны сигаретным пеплом. Киндерман повернулся к Темплу, стараясь избегать взглядом его расстегнутой ширинки.
- Я не могу поверить, - произнес следователь, - что эту женщину выпустили без сопровождения. Пожилую женщину с пристани удалось, наконец, опознать. Киндерман показывал ее фотографию на всех дежурных постах больницы. В отделении психиатрии ее и опознали. Больной оказалась Мартина Отси Ласло. В ?общую палату? ее перевели из окружной больницы, где она пробыла сорок один год. Болезнь Мартины классифицировали как кататоническую форму слабоумия. Оно началось у нее еще в юности. Этот диагноз оставался неизменным и поныне, с того самого момента, как Ласло перевели в открывшуюся в 1970 году Джорджтаунскую больницу.
- Да, я просматривал ее историю болезни, - согласился Темпл, - и сразу понял, что там какая-то ерунда. Чего-то там явно не хватает. - Он прикурил и небрежно швырнул спичку в пепельницу, но промахнулся, и спичка упала на раскрытую историю болезни. Темпл мрачно проводил спичку взглядом. - Черт их знает, чем они там занимаются. Она проторчала в окружной больнице целую вечность, так что никто и не помнит, с чего у нее крыша поехала. Ранние записи они куда-то засунули. А эти более чем странные пассы, которые она вытворяет руками, вот такие, - воскликнул Темпл и хотел было продемонстрировать их следователю, но тот оборвал его: - Да, я видел, - спокойно произнес Киндерман.
- Правда?
- Она сейчас у нас в полиции.
- Я счастлив за нее.
Киндерман почувствовал неприязнь к врачу.
- Что означают эти движения? - поинтересовался он.
Вспыхнувшая над дверью лампочка прервала разговор. - Войдите! - крикнул Темпл. Порог кабинета переступила молодая, привлекательная медсестра. - Да, доктор?
Врач взглянул на медсестру.
- Мисс Аллертон, вы выписывали пропуск Ласло в субботу? - Простите? - Ласло. Вы выписали ей пропуск в субботу, так? Медсестра озадаченно взглянула на него. - Ласло? Нет, я не выписывала.
- А это что же такое? - удивился Темпл. Он взял со стола бланк пропуска и начал читать: ?Фамилия и имя: Ласло Мартина Отси. Цель поездки: визит к брату в Фэрфакс, штат Виргиния. Срок: до 22 марта?. - Затем передал листок медсестре. - Выдан в субботу и подписан вами.
Медсестра, изучая пропуск, нахмурилась.
- Это была ваша смена, - напомнил Темпл. - С двух часов дня до десяти вечера. Девушка посмотрела на него. - Сэр, я не писала этого, - заявила она. Лицо врача побагровело. - Ты шутишь, крошка? Мисс Аллертон, ежась под взглядом Темпла, взволнованно заговорила: - Нет, я не писала этого. Клянусь. Да ведь она никуда и не уезжала. Я делала вечерний обход в девять и видела ее в постели. - Разве это не ваш почерк?
- Нет. То есть да. Ой, я не знаю! - воскликнула мисс Аллертон. Она снова уставилась на бланк пропуска. - Да, похож на мой почерк, но это все равно не моя рука. Чем-то все равно отличается.
- Чем же именно? - выпытывал Темпл.
- Я не могу сразу сказать. Но я точно знаю, что не писала этого. - Дайте-ка посмотреть. - Темпл выхватил листок у нее из руки и стал внимательно изучать его. - Да, вижу, - наконец проронил он. - Вы имеете в виду эти закорючки?
- Можно мне? - вмешался Киндерман и протянул руку к документу. - Конечно, - Темпл передал ему пропуск. - Спасибо, - поблагодарил Киндерман, рассматривая листок. - Я не писала этого, - стояла на своем медсестра. - Да, возможно, вы правы, - пробормотал Темпл. Следователь взглянул на психиатра. - Что вы только что сказали? - спросил он.
- Да нет, ничего. - Темпл окинул взглядом медсестру. - Все в порядке, крошка. Зайди ко мне попозже, я угощу тебя чашечкой кофе. Медсестра Аллертон кивнула, затем, повернувшись, торопливо вышла из кабинета.
Киндерман вернул пропуск Темплу.
- Странно, вы не находите? Кто-то подделал пропуск мисс Ласло. - Но ведь это же сумасшедший дом. - Психиатр беспомощно вскинул руки. - Зачем и кому это могло понадобиться? - не унимался Киндерман. - Я же вам объяснил. Тут все сплошь и рядом психи.
- Вы имеете в виду и персонал отделения?
- Конечно. Эти заболевания заразны, как чума.
- И кто же из вашего персонала уже заболел?
- Да будет вам. Перестаньте.
- Что перестать?
- Я просто пошутил.
- И вас не насторожил этот случай?
- Абсолютно. - Темпл небрежно смял пропуск и швырнул его в пепельницу, но опять промахнулся. - Ах, черт! Впрочем, это, скорее всего, чья-то плоская шуточка. А, может быть, кто-то из моих подчиненных точит на меня зуб. - Но ведь если бы дело сводилось только к этому, - возразил следователь, - тогда шутник наверняка подделал бы именно ваш почерк. - Возможно, вы и правы.
- По-моему, это называется паранойей.
- Умница. - Темпл прищурил глаза, и теперь они стали похожи на узенькие щелочки. Пепел с сигары упал прямо ему на пиджак. Темпл попробовал было стряхнуть его, но только размазал большое темное пятно. - Она могла и сама выписать себе пропуск.
- Кто? Мисс Ласло?
Темпл неопределенно пожал плечами:
- А почему бы и нет? Здесь всякое случается.
- В самом деле?
- Да нет, конечно, это весьма сомнительно.
- Кто-нибудь видел, как мисс Ласло покидала больницу? Ее кто-нибудь сопровождал? - Я пока этого не знаю, но постараюсь выяснить как можно скорее. - Скажите, а после девятичасового обхода кто-нибудь еще раз проверяет больных? - Да, ночная дежурная обходит палаты в два часа, - сообщил Темпл. - А вы не могли бы спросить у нее, находилась ли в это время мисс Ласло в постели? - Непременно. Я оставлю ей записку. Послушайте, а почему вас все это так интересует? Ведь это не имеет никакого отношения к убийствам. - Каким убийствам? - Вы меня прекрасно поняли. Я имею в виду того мальчишку и священника. - В том-то и дело, что здесь имеется связь, - посерьезнел Киндерман. - Впрочем, я так и подумал. - Почему?
- Я-то ведь еще не окончательно тронулся.
- По-видимому, нет, - согласился Киндерман. - Вы на редкость сообразительный человек. - Итак, какое имеет отношение Ласло к убийствам?
- Не знаю. Она замешана в этом деле, хотя и косвенно. - Я теряюсь в догадках. - Это обычное человеческое состояние.
- И вы считаете, что здесь она будет в полной безопасности? - Скорее всего, да. И все же, вы точно уверены, что пропуск для нее был подделан? - Ни на йоту не сомневаюсь.
- Кто же его подделал?
- Понятия не имею. Вы начали задавать вопросы по второму кругу. - Этот необычный почерк с закорючками вам ни о чем не говорит? Темпл уставился на Киндермана, а потом, неуверенно переведя взгляд, коротко бросил:
- Нет.
"Слишком поспешно?, - отметил про себя Киндерман. Он молча оглядел врача, а затем неожиданно попросил: - Объясните мне, пожалуйста, отчего мисс Ласло все время повторяет руками какие-то необычные движения? Темпл снова повернулся к своему собеседнику. На этот раз на его лице сияла самодовольная ухмылка: - Видите ли, моя работа во многом похожа на вашу. Я ведь тоже в каком-то смысле сыщик. - Он весь подался вперед. - И вот что я выяснил. Уверен, вы все поймете и оцените. Движения Ласло кажутся не случайными, верно? Они всегда одни и те же. - Темпл попытался изобразить их. - Как-то раз я очутился в сапожной мастерской - мне надо было срочно отремонтировать ботинки - оторвалась подошва. И вот от нечего делать я принялся наблюдать за работой мастера, пока он пришивал мою подошву. Операцию, разумеется, выполняла специальная машина. Я подошел к мастеру и спросил: ?Скажите, любезнейший, а как же вы раньше справлялись с этой задачей, когда у вас не было никаких машин?? Сапожник был уже в годах и говорил с акцентом, по-моему, у него в роду имелись сербы. А спросил я его просто по наитию, так как вдруг почувствовал, что мне очень важно узнать про это. ?Раньше мы все делали руками?, - ответил он и засмеялся, приняв меня, видимо, за дурачка. И тогда я его попросил: ?А покажите, как?. Он, конечно же, сразу заявил, что ему некогда заниматься подобной чепухой, но я предложил деньги, по-моему, долларов пять. И вот тогда он уселся рядом со мной, зажал между коленями ботинок и воображаемыми движениями, которыми прилаживают оторванные подошвы, начал ?зашивать? его. И, поверите ли, его движения точь-в-точь походили на пассы Мартины Ласло. Я попал в точку! Пулей помчался в больницу и связался с ее братом в Виргинии. И знаете что? Как раз перед тем, как Ласло свихнулась, ее бросил парень, который обещал на ней жениться и клялся в вечной любви. Догадываетесь, кем работал этот пройдоха?
- Неужели сапожником?
- Вот именно. Она не вынесла потери, и сама как будто превратилась в своего возлюбленного. Когда тот ее бросил, Ласло было всего лишь семнадцать. Девушка не мыслила жизни без него и полностью отождествляла себя с этим негодяем. А сейчас ей уже стукнуло пятьдесят два.
Киндерману стало грустно.
- Ну, и что вы об этом скажете? Я имею в виду способность выслеживать, - краснобайствовал психиатр. - Этот талант у вас либо есть, либо его просто нет. И проявляются такие способности довольно рано. Только-только закончив университет, я столкнулся с одним занятным пациентом. Он страдал депрессией. Несчастный утверждал, что постоянно слышит в ухе щелчки. И вот, после долгой беседы мне неожиданно пришла в голову идея. ?А в каком именно ухе у вас щелкает?? - поинтересовался я. Он тут же ответил: ?Всегда в левом?. ?А в правом никогда?? - не унимался я. ?Нет, только в левом?. ?А можно, я послушаю?? - попросил я. ?Пожалуйста?, - согласился больной. Тогда я приложил к его уху свое и - поверите ли? - действительно услышал щелчки! И довольно громкие. Оказывается, молоточек у него в среднем ухе вечно соскальзывал и издавал эти злосчастные щелчки. Пришлось прибегнуть к помощи хирурга, и пациент сразу же почувствовал облегчение. А ведь он пролежал в психиатрическом отделении целых шесть лет. Именно эти щелчки и сводили его с ума - он сам себя считал психом, а отсюда и начиналась депрессия. Как только пациент понял, что щелчки ему не просто кажутся, что они реальны, он сразу же выздоровел.
- Да, просто потрясающе, - согласился Киндерман. - Ничего подобного я еще не слышал. - Довольно часто я применяю и гипноз, - продолжал распинаться Темпл. - Хотя многие врачи не признают его, да и не верят в успех. И потом, гипноз считается в некоторых случаях даже опасным. Но взгляните на этих несчастных - неужели лучше оставить их в том положении, в каком они пребывают сейчас? Боже мой, да надо быть воистину изобретателем, чтобы облегчить их страдания! И всегда, помимо прочего, искать новые пути. Всегда. - Он тихо засмеялся. - Я тут еще кое-что вспомнил, - добавил Темпл. - Во времена студенчества мы проходили практику в гинекологическом отделении. И вот там я наткнулся на одну больную, женщину лет сорока, которая жаловалась на странные боли в половых органах. Я часто и подолгу беседовал с этой пациенткой, наблюдал за ней и пришел к выводу, что место ей не в гинекологическом отделении, а в сумасшедшем доме. Никаких гинекологических заболеваний у нее не обнаружили. Я был убежден, что она просто свихнулась. Я высказал свои соображения заведующему психиатрическим отделением, тот побеседовал с этой женщиной, но в конце концов заявил, что не согласен со мной. Тем не менее, время шло, и день за днем я все более убеждался, что наша подруга чокнутая. Но заведующий психиатрическим отделением и слышать о ней не хотел. И вот я решился. В один прекрасный день я улучил момент и вошел к ней в палату, прихватив с собой небольшую стремянку и резиновую простыню. Я запер дверь изнутри, накрыл женщину простыней до подбородка, вытащил свою дудку и от души помочился на кровать. Женщина не верила своим глазам. Тогда я спустился с лестницы, свернул клеенку и молча удалился, не забыв прихватить и стремянку. А потом начал выжидать. Буквально через день в столовой я наткнулся на молодого психиатра. Он пристально посмотрел на меня и заявил: ?Послушайте, а ведь вы оказались правы насчет той женщины. Вы даже не представляете, что она тут понаплела медсестрам!? - Темпл с довольным видом откинулся на спинку кресла. - Да, иногда приходится многое придумывать. Очень многое. - И для меня это был неплохой урок, доктор, - признался Киндерман. - В самом деле. Вы мне открыли глаза на кое-какие вещи. Знаете, многие врачи почему-то недолюбливают психиатров и в удобный момент не прочь покритиковать их.
- Идиоты, - буркнул Темпл.
- Между прочим, я сегодня обедал с одним из ваших коллег. Доктор Амфортас, невропатолог, может, слышали? Психиатр прищурился:
- Уж Винс-то не преминул бы ущипнуть меня, это точно. - Да нет же, - поспешил вступиться за своего нового знакомого Киндерман. - Ничего плохого о психиатрах он не говорил. Мы говорили совсем о другом. - И что же?
- Он оказался очень симпатичным человеком. Кстати, вы не могли бы попросить кого-нибудь проводить меня до палаты Ласло? - Киндерман встал. - Мне необходимо осмотреть ее кровать.
Темпл поднялся с кресла и, свирепо взглянув на следователя, потушил сигару. - Я сам вас провожу, - сердитым голосом предложил он. - Нет-нет, ни в коем случае. Вы ведь чудовищно заняты. Я не могу быть таким навязчивым и отнимать у вас кучу времени. - Киндерман поднял руки, как бы умоляя Темпла остаться в кабинете.
- Какая ерунда, - возразил Темпл.
- Вы уверены?
- Это отделение - мое детище. И я по праву горжусь им. Пойдемте, я вам все покажу сам. - И он распахнул дверь. - Это окончательное решение?
- Абсолютно.
Киндерман вышел в коридор. Темпл указал направо:
- Вот сюда, пожалуйста. - И быстрым шагом устремился вдоль коридора. Киндерман едва поспевал за ним. - И все же мне так неудобно, - наигранно сокрушался следователь. - Лучше меня здесь никто ничего не покажет. Отделение представляло собой настоящий лабиринт коридоров, перемежающихся небольшими холлами. По обеим сторонам этого лабиринта располагались многочисленные палаты, кое-где встречались конференц-залы и комнаты для персонала. Тут же находилась небольшая столовая и целый комплекс физиотерапии. Но настоящей гордостью отделения являлся, разумеется, зал отдыха с настольным теннисом и телевизором. Очутившись в этом помещении, психиатр указал на кучку больных, наблюдавших по телевизору какие-то спортивные соревнования. Большинство пациентов - люди пожилого возраста - уставились на экран в полном безразличии, словно не понимая, что там происходит. Все они были в пижамах, халатах и в одинаковых тапочках.
- Здесь-то и разыгрываются настоящие сражения - сообщил Темпл. - С утра до вечера бедолаги с пеной у рта обсуждают, какую именно программу смотреть. А медсестра выступает в роли арбитра. Собственно, в этом и заключается вся ее работа.
- Похоже, они сейчас довольны своим выбором, - заметил Киндерман. - Погодите. Я вам кое-что о них расскажу. Вон там, например, видите? Очень интересный пациент, - шепнул Темпл, указывая на одного из мужчин, внимательно следящих за происходящим на экране. На голове у больного была бейсбольная кепка. - Он страдает кастрофренией, - пояснил Темпл. - Считает, что враги высасывают у него из головы мысли. Не знаю. Может, в этом и на самом деле что-то есть. А вон там, позади него, стоит Лэнг. Когда-то он считался неплохим химиком, но внезапно начал слышать голоса на чистых магнитофонных лентах. Это были голоса умерших. Они отвечали ему на любые вопросы. В свое время он где-то раздобыл книгу, вот с этого-то вс„ и началось.
"Почему мне это кажется таким знакомым?? - удивился вдруг Киндерман. Ему стало не по себе. - Ну, а потом он стал слышать голоса и в ванной, когда принимал душ, - продолжал Темпл. - И в звуках любой текущей воды. Например, в струе из-под водопроводного крана. Или в шелесте океанского прибоя. Дальше - еще хлеще. Голоса раздавались в шорохе листвы. И, наконец, они проникли в его сон. Несчастный никуда не мог от них деться. А сейчас он утверждает, что телевизор лишь чуть-чуть заглушает их.
- И из-за этих голосов он сошел с ума? - заинтересовался Киндерман. - Нет, не так. Из-за того, что он сошел с ума, он и начал их слышать. - Как щелчки в ухе? - Нет, этот парень по-настоящему чокнутый. Уж вы мне поверьте. А вон, гляньте на ту даму в дурацкой шляпке. Местная красотка. Но у нее-то вроде дела понемногу идут на лад. Видите, вон та? - Он указал на пышную женщину средних лет, восседающую в кресле возле телевизора. - Да, вижу, - подтвердил Киндерман.
- Ax, черт возьми, - удрученно буркнул Темпл. - Она меня заметила и уже прется сюда. Женщина торопливым шагом приближалась к ним, оглушительно шаркая тапочками. Через пару секунд Киндерман уже разглядывал ее синюю фетровую шляпку, украшенную шоколадными плитками, которые она прикрепила к полям иголками.
- Не надо полотенец, - сообщила она Темплу.
- Не надо полотенец, - эхом отозвался психиатр.
Женщина круто развернулась и с гордым видом зашагала назад к телевизору. - Дело в том, что раньше она припрятывала полотенца, - объяснил Темпл. - Воровала их у других больных и прятала. Но мне удалось ее вылечить. В течение первой недели она каждый день получала по семь полотенец дополнительно. Через неделю по двадцать штук ежедневно, а еще через неделю - уже по сорок. В результате у нее накопилось их столько, что в палате уже негде было повернуться, и вот, когда сестра принесла ей очередную порцию, наша красавица вдруг как закричит, да как примется метать из палаты полотенце за полотенцем. Теперь она видеть их не может. - Психиатр замолчал, наблюдая, как больная устраивается в кресле у телевизора, а затем добавил: - Думаю, что и с шоколадками нам удастся разобраться. - Они у вас такие спокойные, - заметил Киндерман. Он огляделся. Больные, расположившиеся в креслах, либо глядели на экран, либо безразлично уставились в одну точку.
- Да, совсем как растения, - подхватил Темпл. Он многозначительно постучал пальцем по голове. - Никого нет дома. Разумеется, лекарства здесь не помогают. - Лекарства?
- Да, таблетки, которые им обычно назначают. Торазин. Они получают его каждый день. Но толку мало. - Скажите, а тележку с лекарствами сюда тоже доставляют? - Разумеется. - А кроме таблеток на ней еще что-нибудь привозят?
Темпл удивленно взглянул на Киндермана:
- Разумеется. А что?
- Ничего, просто так. Психиатр пожал плечами.
- Особенно если тележка предназначена для палаты буйных. - По-моему, именно там производят лечение шокотерапией? - Сейчас ее почти не применяют. - Почти?
- Ну, иногда, конечно, бывает, - спохватился Темпл. - Когда это крайне необходимо. - Скажите, а в этих палатах среди пациентов есть врачи? - Забавный вопрос, - улыбнулся Темпл. - Считайте, это мое слабое место, - начал оправдываться Киндерман. - Если мне в голову приходит какая-нибудь ерунда, я должен сразу же высказать ее вслух. Казалось, эти слова несколько озадачили Темпла, но он очень быстро пришел в себя и махнул рукой в сторону одного из больных - худощавого пожилого мужчины. Тот сидел у окна, тупо уставившись на улицу. Солнечные лучи попадали на него и разделяли сутулую фигуру на полосы света и тени. Лицо его абсолютно ничего не выражало.
- В пятидесятые годы он служил в Корее военным врачом, - поведал Темпл. - И там потерял гениталии. За тридцать лет он не произнес ни слова. Киндерман кивнул. Потом повернулся в ту сторону, где располагалась стойка дежурной медсестры. Как раз в этот момент та что-то записывала в журнал. Рядом с ней, облокотившись о стойку, стоял крепкий чернокожий санитар и безразлично рассматривал больных.
- Разве у вас здесь только одна сестра? - поинтересовался Киндерман. - А больше и не надо, - спокойно откликнулся Темпл и, хлопнув себя по бедрам, уставился куда-то вдаль. - Видите ли, когда работает телевизор, единственным звуком в этой комнате является шарканье тапочек. Хотя, надо признаться, звук этот довольно неприятный. - Некоторое время он еще рассматривал то-то впереди себя, а затем взглянул на следователя. Тот продолжал наблюдать за пациентом у окна. - Вы чем-то расстроены? - встревожился Темпл. Киндерман будто очнулся.
- Кто, я?
- Вы, кажется, любите погружаться в раздумья, верно? Я сразу заметил, как только вы переступили порог моего кабинета. С вами это часто происходит? Киндерман с удивлением отметил про себя, что сейчас Темпл как никогда близок к истине. Войдя в его кабинет, следователь сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Психиатр, похоже, начинал исподволь влиять на него. Как же это у него получалось? Киндерман взглянул на Темпла. В глазах доктора бурлила энергия.
- Такая уж у меня работа, - уклонился от ответа Киндерман. - Так поменяйте ее. Знаете, один мне тут выдал: ?Доктор, как быть, только начинаю есть свинину, меня сразу же одолевают головные боли?, на что я ему ответил: ?Завяжите со свининой?.
- Простите, можно мне осмотреть палату мисс Ласло? - Только в том случае, если вы немного приободритесь. - Постараюсь. - Вот и хорошо. Тогда пойдемте, я вас туда отведу. Здесь недалеко. Темпл через зал провел Киндермана в коридор, затем в другой небольшой холл, и очень скоро они очутились в довольно уютной палате. - Вещичек здесь негусто, - объявил Темпл.
- Да, я вижу.
Иными словами, палата оказалась пуста. Киндерман открыл шкаф. Там висел синий халат. Следователь обыскал ящики, но во всех хоть шаром покати. В ванной обнаружилось несколько полотенец и мыло. Других вещей в комнате не было. Киндерман еще раз окинул взглядом скромное помещение. И вдруг почувствовал на лице холодное дуновение. Казалось, ветерок промчался сквозь тело лейтенанта и точно так же внезапно стих. Киндерман взглянул на окно, но оно было закрыто. Странное чувство охватило следователя. Он посмотрел на часы и про себя отметил точное время: три часа пятьдесят пять минут. - Да, ну мне пора идти, - засобирался Киндерман. - Огромное вам спасибо. - Всегда к вашим услугам, - отозвался Темпл. Психиатр вывел Киндермана из палаты и проводил до холла, откуда начиналось отделение невропатологии. У самого выхода они расстались.
- Ну, а мне надо назад, - торопливо бросил Темпл. - Дальше сами доберетесь? - Разумеется.
- Был ли я вам полезен, лейтенант?
- Еще как!
- Чудесно. И если у вас снова начнется депрессия, звоните или лучше заходите сразу. Думаю, что смогу вам помочь. - А какой школы в психиатрии вы придерживаетесь?
- Я убежденный бихевиорист, - ответил Темпл. - Вы мне подробно излагаете все факты, а я вам наперед говорю, что сделает любой человек. Киндерман уставился в пол и покачал головой.
- И что же это означает? - поинтересовался Темпл.
- Нет-нет, ровным счетом ничего.
- Ну уж меня-то вы не проведете, - запротестовал Темпл. - У вас какие-то проблемы? Киндерман поднял взгляд и уловил злобный огонек в глазах психиатра. - Просто мне всегда было жаль бихевиористов, доктор. Они ведь никогда не поблагодарят соседа по столику: ?Спасибо, что передали мне горчицу?. Психиатр стиснул зубы и процедил:
- Так когда вернется Ласло?
- Сегодня вечером. Я позабочусь об этом.
- Хорошо. Просто великолепно. - Темпл толкнул стеклянную дверь. - Мы еще увидимся, лейтенант, - произнес он и скрылся в коридоре. Киндерман некоторое время постоял, прислушиваясь к звуку быстро удаляющихся шагов, и когда они стихли, неожиданно для самого себя испытал облегчение. Тяжело вздохнув, он почувствовал, будто все же забыл кое-что. Рука его нащупала оттопыривающийся карман, - там лежали книги, купленные для Дайера. Следователь повернулся и быстро зашагал прочь. Когда Киндерман заглянул в палату, Дайер по-прежнему лежал на кровати и читал.
- Ну, как же ты долго шлялся, - пожаловался он. - Мне тут уже несколько раз переливали кровь. Киндерман подошел к кровати и выгрузил книги прямо на живот Дайера. - Вот все, что ты заказывал, - доложил он. - ?Жизнь Моне? и ?Беседы с Вольфгангом Паули?. Знаете ли вы, святой отец, за что распяли Христа? Он тоже прятал эти книжонки, боясь, что другие их обнаружат. - Ну, не будьте таким снобом.
- Да, святой отец, а вы слыхали о иезуитской миссии в Индии? Может, и для вас там найдется работенка? И мухи там не такие уж и злые, как люди судачат. А очень даже милые - всех цветов радуги. Кстати, ?Угрызения совести? уже перевели на хинди и все, к чему вы так привыкли, вам будут сразу же непременно доставлять первым рейсом. А еще там можно приобрести сразу несколько миллионов экземпляров ?Камы Сутры?.
- Это я уже проштудировал.
- Я и не сомневался. - Киндерман подошел к краю кровати, где лежала медицинская карта Дайера и, пробежав ее глазами, положил на место. - Вы уж простите меня, если я прекращу нашу милую мистическую беседу. Эстетика в непомерных количествах вызывает у меня страшную головную боль. Кроме того, в соседних палатах меня ждут еще два священника: Джо ди Маджо и Джимми Криик. Посему я оставляю вас.
- Оставляйте.
- А к чему такая спешка?
- Я хочу вернуться к ?Угрызениям?. Киндерман повернулся и направился к выходу. - Разве я что-то не так сказал? - забеспокоился Дайер. - Мать Индия зовет нас к себе, святой отец. Киндерман вышел из палаты. Как только он скрылся из виду, Дайер, глядя в открытую дверь, улыбнулся. - Прощай, Билл, - тихо проговорил он и сноса углубился в чтение. Вернувшись в участок, Киндерман миновал шумную приемную, вошел в свой кабинет и плотно прикрыл дверь. Аткинс уже ждал его, прислонившись к холодной стене. На сержанте поверх синих джинсов и теплой водолазки била наброшена блестящая черная кожаная куртка.
- Мы погружаемся слишком глубоко, капитан Немо, - посетовал Киндерман, грустно глядя в глаза своему помощнику. - Корпус может не выдержать такого давления. - Он не спеша подошел к столу. - То же самое и с моей обшивкой. Аткинс, о чем ты все время думаешь? Довольно ?Двенадцатую ночь? гонят не здесь, а в кинотеатре напротив. А это еще что такое? - Следователь нагнулся и, взяв со стола два рисунка, посмотрел на них, а потом исподлобья взглянул на Аткинса. - И это что, подозреваемые? - раздраженно вскинулся он. - Никто в точности не запомнил их, - попытался оправдаться Аткинс. - Сам вижу. Старик смахивает скорее на сушеный плод авокадо. А второй меня просто сбивает с толку. Разве у него были усы? Что-то я не припомню, чтобы в церкви мне хоть кто-нибудь обмолвился об усах. - Это мисс Вольп вспомнила.
- Мисс Вольп... - Киндерман бросил рисунки на стол и устало потер рукой лицо. - Мисс Вольп, познакомьтесь, это Джулия Фебрэ. - Мне надо вам кое-что сообщить, лейтенант. - Только не сейчас. Неужели ты не видишь, что я готовлюсь к смерти? А ведь это требует от человека полной сосредоточенности и абсолютного внимания. - Киндерман тяжело опустился в кресло и уставился на рисунки. - Вот Шерлоку Холмсу было намного легче. - заворчал он. - Ему ведь не подсовывали таких портретов собаки Баскервилей. И уж, конечно, мисс Вольп не идет ни в какое сравнение с Мориарти.
- Пришло дело о ?Близнеце?.
- Я знаю. Вот оно передо мной на столе. Ну что, Немо, мы понемногу всплываем на поверхность? По-моему, видимость слегка улучшается. - Лейтенант, есть новости. - Не забудь о них. А вот у меня сегодня выдался чудеснейший денек в Джорджтаунской больнице. Неужели тебе не интересно? - Что же там произошло? - Пожалуй, я еще не готов к обсуждению. Тем не менее, горю желанием узнать, что ты думаешь по этому поводу. Хотя пока это только теория. Понимаешь? Просто некоторые факты. Известный психиатр, занимающий в больнице видное место, скажем, заведующий целым отделением, делает зачем-то откровенно неуклюжую попытку выгородить одного из своих коллег, скажем, невропатолога, работающего над проблемами боли. Так вот, когда я спрашиваю психиатра, не напоминает ли ему определенный почерк руку одного из его коллег, он вдруг начинает притворяться. Психиатр целый час буравит меня взглядом, а затем очень четко и громко произносит слово ?нет?. И я, как опытная лиса, тут же делаю вывод, что между ними уже давно кошка пробежала. Может быть, я и ошибаюсь, но почему-то уверен. Ну, и какое же умозаключение можно вывести из всего сказанного, Аткинс?
- Несомненно, психиатр хочет подставить невропатолога, но боится сделать это открыто. - А почему, Аткинс? - выпытывал следователь. - Не забывай, ведь своим ?нет? он вводит следствие в заблуждение. - Вероятно, он чует за собой вину. Может быть, он и сам впутан в какую-то историю. Однако, если он кого-то и покрывает, то его самого уж никак не заподозришь. - Да, хитрая бестия. Но я с тобой вполне согласен. Однако должен сообщить и кое-что более важное. В городе Белтсвилл, штат Мэриленд, существовала когда-то больница для пациентов, умирающих от рака. Врачи назначали безнадежным больным большие дозы ЛСД. Хуже ведь от этого уже не стало бы. Верно? Наркотик снимает боль. Однако странное дело: все пациенты, независимо от своего прошлого и религиозных убеждений, переживали одни и те же невероятные ощущения. Будто сквозь бесчисленные слои грязи, помоев, нечистот и прочей гадости они проникают в самые недра земли. Так вот, в короткие мгновения несчастные чувствуют себя частью этой мерзости, сливаясь и растворяясь в ней. И вдруг направление резко меняется. Они внезапно взлетают и движутся вверх до тех пор, пока вое вокруг не преображается до неузнаваемой ослепительной красоты. Тогда они вроде бы являются пред ясны очи Господа. А Он им и заявляет: ?Придите же скорей ко Мне, это же вовсе не Ньюарк!?
Аткинс, каждый больной испытал подобное хотя бы раз. Ну, ладно-ладно, пусть не сто процентов. Но девяносто - уж точно. Вот так. Однако суть не в этом. Все пациенты в один голос утверждали, будто их пронизывает ощущение абсолютного слияния со всей Вселенной. В эти мгновения больные понимали, что они и весь космос - одно и то же. Они словно чувствовали себя неким единым существом. И разве неудивительно, что подобные переживания испытывал каждый? И еще, Аткинс, покумекай над теорией Белла: в любой системе, состоящей из двух частей, изменение спина одной ее части тут же влечет за собой изменение спина другой ее части. При этом совершенно все равно, каково между ними расстояние. И неважно, о чем идет речь: о галактиках или световых годах! - Лейтенант...
- Помолчи, пожалуйста, когда глаголет твой шеф! Я еще не все сказал. - Следователь подался вперед, глаза его заблестели. - А еще пораскинь-ка мозгами над автономной системой. Это она управляет всеми заумными процессами, которые поддерживают твое драгоценное тело в полном здравии. Но эта система лишена собственного разума. Да и твое сознание не властвует ни над ней, ни над самими процессами. ?Так что же ею управляет?? - справедливо поинтересуешься ты. Твое подсознание. А теперь прикинь в уме: Вселенная - это твое тело, а эволюция и охотящаяся оса суть автономная система. Так что же всем управляет, Аткинс? Ну-ка, поразмышляй. Да, и не забудь про коллективное \'подсознание. А вообще-то, на эту тему можно без умолку чесать языки. Так ты навестил старушку или нет? Впрочем, для нас это не так важно. Она душой и телом принадлежит Джорджтаунской больнице. Звякни, куда надо, и пусть ее заберут. Она обитает в психиатрическом отделении, и, видимо, пожизненно приговорена к заключению.
- Старушка умерла, - сообщил Аткинс.
- Что?
- Сегодня днем она умерла.
- От чего?
- Сердечный приступ.
Киндерман несколько секунд не шевелился, а потом, опустив голову, кивнул. - Да, для нее это, наверное, единственный выход, - пробормотал он. Его вдруг охватила тоска - горькая и мучительная. - Мартина Отси Ласло, - с искренней нежностью произнес он, глядя на Аткинса. - Это была великая старушка. В жестоком мире, где любовь так недолговечна, старушка была просто грандиозна. - Киндерман выдвинул ящик и достал из него заколку, найденную на пристани. Он грустно взглянул на нее и произнес:
- Я надеюсь, она уже с Ним. - Потом положил, заколку на место и задвинул ящик. - У нее брат где-то в Виргинии, - обратился он к Аткинсу. - Его фамилия Ласло. Позвони, пожалуйста, в больницу и сообщи им. Свяжись с человеком по фамилии Темпл, доктор Темпл. Он заведует отделением психиатрии. Но только не позволяй ему гипнотизировать себя. Я думаю, с него станется сделать это даже по телефону.
Следователь встал и направился к двери, но, как обычно, дойдя до выхода, резко повернулся и снова подошел к столу. - Ходьба полезна для сердца, - констатировал он и, прихватив папку с надписью ?Дело ?Близнеца?, мельком взглянул на Аткинса. - А вот наглость, наоборот, вредит, - предупредил Киндерман. - И даже не пытайся мне возражать. - Он подошел к двери и, взявшись за ручку, оглянулся на помощника:
- Проверь по всему округу рецепты на сукцинилхолин за последние два месяца. Особое внимание обрати на имена Винсент Амфортас и Фримэн Темпл. Послушай, а сам-то ты ходишь по воскресеньям в церковь? - Нет.
- Почему нет? Знаешь, Немо, ведь именно про таких, как ты, монахи говорят: этот человек создан для трех таинств: крещения, венчания и смерти. ? Аткинс безразлично пожал плечами:
- Я об этом никогда не задумывался, - признался он.
- Теперь у тебя появилась такая возможность. Последний маленький вопросик, Аткинс, и я готов отдать тебя на растерзание всем желающим. Если бы Христос не позволил распять себя, как бы мы узнали о воскрешении из мертвых? Не отвечай, ибо это так очевидно, Аткинс. Благодарю тебя за убитое время и великое усилие порассуждать вместе. Ну, а теперь наслаждайся в полной мере, погружаясь в морскую пучину. Уверяю тебя, ничего интересного ты там не найдешь - на тебя только и будет глазеть стая глупых рыбешек. Речь, конечно, не идет об их вожаке - карпе весом тринадцать тонн и с мозгом дельфина. Вот он-то весьма необычен, Аткинс. Старайся избегать его. Если карп поймет, что мы с тобой заодно, он может предпринять нечто ужасное. - С этими словами следователь покинул кабинет. Аткинс видел, как Киндерман прошел в дежурную комнату и остановился посередине, приветствуя кого-то и касаясь пальцами полей своей потрепанной шляпы. И тут его чуть было не сбил с ног полицейский, тащивший упирающегося нарушителя: Киндерман что-то сказал им обоим, но Аткинс был далеко и поэтому не расслышал. Наконец, Киндерман очутился на улице и исчез из поля зрения сержанта. Аткинс подошел к столу и сел. Он выдвинул ящик и. разглядывая розовую заколку, с удивлением вспоминал слова лейтенанта о любви. Что имел в виду Киндерман? Неожиданно сержант услышал чьи-то шаги и поднял голову. Рядом со столом стоял Киндерман.
- Если когда-нибудь из моего ящика пропадет еще хотя бы одна конфетка, учить тебя я больше никогда ничему не буду. Кстати, в котором часу умерла та старушка? - В три часа пятьдесят пять минут, - отчеканил Аткинс. - Понятно. - Киндерман уставился куда-то в пустготу, а потом, не вымолвив ни слова, повернулся и вышел. Аткинс так и не понял, зачем это лейтенанту приспичило узнать время смерти несчастной старушки. Киндерман сразу же отправился домой. Сняв в прихожей шляпу и пальто, он прошел на кухню. Джулия сидела за столом и увлеченно читала какой-то модный журнал, а Мэри с матерью суетились у плиты. Мэри что-то усердно размешивала в блюде. Наконец она оторвала от него взгляд и улыбнулась. - Здравствуй, дорогой. Хорошо, что ты успел к обеду. - Привет, па, - не поднимая головы, произнесла Джулия. Теща демонстративно повернулась к лейтенанту спиной и принялась протирать разделочный столик.
- Здравствуй, милый пончик, - откликнулся Киндерман, целуя жену в щеку. - Без тебя жизнь походила бы на пустой стакан и черствую пиццу. А что это вы тут стряпаете? - спохватился он. - Пахнет обалденно. - Это блюдо вообще не пахнет, - пробурчала Ширли. - У тебя что-то с носом.
- Ну, насчет носа пусть волнуется Джулия, - мрачно отозвался Киндерман и уселся за стол напротив дочери. Папка с делом о ?Близнеце? лежала у него на коленях. Джулия, сложив на столе руки, продолжала читать журнал, и ее длинные черные волосы касались обложки. Она рассеянно откинула локон и перевернула страницу.
- Так что у нас насчет Фебрэ? - нарушил молчание Киндерман. - Папочка, пожалуйста, не заводись, - коротко бросила Джулия, переводя взгляд на следующую страницу. - А кто заводится?
- Я ничего еще не решила до конца.
- Как, впрочем, и я.
- Билл, не приставай к ней, - одернула его Мэри.
- А кто к кому пристает? Только, Джулия, все ведь не так-то просто. Понимаешь, если один человек в семье решает вдруг поменять фамилию, проблем особых не возникает. Но вот когда все трое собираются сделать подобный шаг, тогда это совсем другое дело, я прямо-таки не знаю. Это может привести к массовой истерии, не говоря уже о мелких недоразумениях. Может быть, нам сообща следует все хорошенько продумать?
Джулия перевела, наконец, взгляд на отца. Пытаясь сосредоточиться, она уставилась на него своими красивыми и удивленными глазами: - Извини, я не уловила - что ты сказал?
- Дело в том, что мы с твоей мамой меняем фамилию на Дарлингтон. Деревянный половник громко стукнулся о раковину, и Киндерман заметил, как Ширли, фыркнув, стремглав вылетела из кухни. Мэри еле слышно хохотнула и отвернулась к холодильнику.
- ДАРЛИНГТОН? - ахнула Джулия.
- Да, - подтвердил Киндерман. - Кроме того, мы меняем вероисповедание. Джулия чуть не задохнулась от ужаса. - Вы что, станете католиками? - воскликнула она.
- Не говори ерунду, - устало произнес Киндерман. - Это ничуть не лучше, чем оставаться евреями Мы тут подумываем о лютеранстве. - Он услышал, как и Мэри вслед за матерью торопливо ретировалась из кухни. - Разумеется, твоя мать немного расстроена. Любые перемены весьма мучительны и болезненны. Ну, да ничего, это пройдет. Однако в один миг ничего не изменишь. Все нужно делать постепенно, шаг за шагом. Сначала фамилия, потом вера, а потом мы уже всей семьей подпишемся на ?Нэшнл Ревью?.
- Я тебе не верю, - твердо заявила Джулия.
- Придется поверить. Мы вступаем в период Великой Каши. И теперь мы будем представлять собой некое Пюре... или Фебрэ Неважно. Если неизбежно. Единственная проблема заключается в том, чтобы действовать согласованно. Поэтому свои предложения просьба обсуждать вместе с нами, Джулия. Ну, что ты на это скажешь?
- Мне кажется, вам не следует менять фамилию, - с жаром возразила девушка. - Почему же?
- Потому что это ТВОЯ фамилия! - продолжала она. Увидев, что вернулась мать, Джулия с ходу обратилась к ней: - Мам, вы что, серьезно?
- Конечно, Джулия, совсем не обязательно Дарлингтон. Если тебе не нравится, мы подыщем другую фамилию, такую, чтобы она устраивала нас всех. Например, Бунтинг, - вставил Киндерман.
Мэри задумчиво поглядела на них и кивнула:
- Мне нравится.
- Бог ты мой, это же просто невыносимо, - застонала Джулия. Она вскочила со стула и бросилась вон из кухни, натолкнувшись на бабушку, возвращавшуюся из комнаты. - Ты все еще продолжаешь свои сумасшедшие бредни? - сердито проворчала Ширли. - В этом доме невозможно ничего понять, кажется, будто все свихнулись. Скоро, наверное, у меня начнутся слуховые галлюцинации, и вы с удовольствием упечете меня в психушку.
- Да-да, разумеется, - искренне согласился Киндерман. - Приношу свои извинения. - Ну вот, что я говорила! - взвизгнула Ширли. - Мэри, скажи же ему, пусть немедленно прекратит это издевательство! - Билл, довольно, - осекла мужа Мэри.
- Уже прекратил.
В семь часов все дружно отобедали. Киндерман, пытаясь сбросить с себя груз дневных забот и волнений, погрузился в горячую ванну. Однако, как оно и повелось, ванна не помогла. ?Как же складно выходит у Райана, - размышлял Киндерман. - Надо будет непременно выведать у него секрет. Для этого подкараулим, покуда он совершит что-нибудь героическое, из ряда вон выходящее и разоткровенничается?. Зацепившись за слово ?секрет?, следователь тут же перескочил на рассуждения об Амфортасе, ?Это весьма загадочная личность - ну просто тайна, покрытая мраком?. Киндерман чувствовал, что Амфортас многого не договаривает, но чего? Лейтенант потянулся за пластмассовым флаконом и щедро плеснул в воду пенящейся жидкости, чуть было не опрокинув флакон.
После ванны Киндерман облачился в банный халат и, захватив папку с делом о ?Близнеце?, направился в свой кабинет. Стены там были сплошь увешаны плакатами. Они рекламировали старые черно-белые киноленты - шедевры 40-х и 50-х годов. На темном деревянном столе валялось множество книг. Киндерман вдруг поморщился. Он пришлепал сюда босым и теперь случайно наступил на острый край книги, лежавшей на полу. Сей труд назывался ?Феномен человека? Тейяра де Шардена. Лейтенант нагнулся и, подняв книгу, бережно положил ее на стол, а потом включил лампу. Световой поток выхватил из полумрака целые залежи скатанных в шарики фантиков, притаившихся в закутках между книгами. Киндерман расчистил место для папки, уселся за стол и, почесав нос, попытался сосредоточиться. Он перерыл все книги, отыскал, наконец, свои очки и, рукавом халата протерев стекла, водрузил очки на нос. Но ничего не увидел. Тогда он прищурил один глаз, затем другой, снял очки и повторил процедуру. Тут его осенило. Он решил, что без левой линзы читать будет неизмеримо легче. Тогда он обернул ее краем рукава и выдавил на стол. Стекло шлепнулось на его поверхность и благополучно раскололось надвое. Киндерман насупился и что-то мрачно буркнул, затем, вновь взметнув на нос очки, попытался прочесть несколько строк.
Бесполезно. Сегодня, видимо, надо поставить на этом крест. Глаза устали и не желали слушаться. Киндерман снял очки, и, выйдя из кабинета, побрел в спальню. И приснился ему сон. Будто сидит он вместе с психами и смотрит кино. Ему казалось, что крутили ?Потерянный горизонт?, хотя на экране отчетливо мелькали кадры из ?Касабланки?. Но при этом Киндерман не ощущал никакого противоречия. Тут же за пианино сидел сам Амфортас. Он как раз пел песенку ?А время проходит?, когда в кабачок ?У Рика?, где все они находились, вошла героиня, которую в фильме играла Бергман. Но во сне ею оказалась Мартина Ласло, а ее мужем - доктор Темпл. Ласло и Темпл приблизились к пианино, и Амфортас произнес: ?Оставьте его, мисс Илье?. Тогда Темпл скомандовал: ?Пристрелите его?, и Ласло, выхватив из сумочки скальпель, вонзила его прямо в сердце Амфортасу. Неожиданно Киндерман сам очутился на экране. Он восседал за столиком в компании Хэмфри Богарта. ?Документы подделаны?, - заявил Богарт. Да, я знаю?, - кивнул Киндерман. Он поинтересовался, не замешан ли в этом деле его братец Макс, но Богарт только пожал плечами и заметил: ?Это же кабачок Рика?. ?Да, многие шляются сюда, - подхватил Киндерман. - Я видел эту картину уже раз двадцать?. - Хуже от этого не будет?, - возразил Богарт. Внезапно Киндерман заволновался, потому что никак не мог вспомнить своих первоначальных реплик. Тогда он быстренько свернул тему и перевел разговор на проблему зла. Он вкратце изложил Богарту свою теорию. Во сне это заняло какую-то долю секунды. ?Ну, теперь-то я вас здорово зауважал?, - восхитился Богарт и сам затеял беседу о Христе. ?Что-то в вашей теории Ему не нашлось места, - удивился Богарт. - Будьте предельно осторожны, а то немецкие курьеры пронюхают это?. - ?Нет-нет, я обязательно включу Его в свою теорию?, - поспешно воскликнул Киндерман, и в этот момент Богарт почему-то превратился в отца Дайера, а Ласло с Амфортасом пересели к ним за столик. Ласло на этот раз была молодой и очень красивой. Дайер выслушивал исповедь невропатолога и, когда отпустил тому все грехи, получил от Ласло одну-единственную белоснежную розу. ?Я никогда не покину тебя?, - пообещала она Амфортасу. ?Иди и не живи более?, - напутствовал доктора Дайер.
В следующий миг Киндерман оказался среди зрителей. Он уже знал, что все это ему только снится. Экран разросся, он занял все видимое пространство. Вместо кадров из ?Касабланки? на экране возникли два световых пятна. Они сверкали на фоне бледно-зеленой бездны. Пятно слева было большим и переливалось голубоватым пламенем. А справа от него находился маленький белый шарик, сияющий подобно тысяче солнц, но в то же время шар этот не ослеплял и не мерцал: он был спокоен и казался безмятежным. Киндерман услышал, как заговорил левый огонек:
- Я не могу не любить тебя.
Второй огонек не отвечал. Наступила тишина.
- Вот, что я есть на самом деле, - продолжало голубоватое пламя. - Чистая любовь. Снова промолчал ослепительный шарик. Долгую паузу вновь нарушил первый огонек: - Я хочу создать себя. И тогда заговорил шар:
- Будет больно.
- Я знаю.
- Но ты не понимаешь, что это такое.
- Я сделал свой выбор, - возразил голубоватый огонек. И стал ждать, переливаясь в бледно-зеленом пространстве. Целая вечность канула, прежде чем ответил белый шар: - Я пришлю тебе кого-нибудь. - Нет, не надо. Ты не должен вмешиваться.
- Он будет частью тебя, - настаивал шар. Голубоватое пламя сжалось. Вспышки его на какое-то время укоротились и ослабли. Наконец, огонек вновь расправился и замерцал: - Да будет так.
Воцарилась тишина. Она длилась вечность. Все вокруг было проникнуто покоем и миром. Божественное сияние освещало сумрачное пространство. Тихим и ровным голосом заговорил белый шар:
- Пусть же начнется время.
Голубоватое пламя вспыхнуло с новой силой, и по нему заструились потоки радужных соцветий; постепенно они погасли, и голубое пятно вновь мирно и спокойно замерцало. И опять безмолвие. Тогда в этой абсолютной тишине зазвучал нежный и грустный голос голубого огня:
- Прощай. Когда-нибудь я вернусь к тебе.
- Торопись.
Голубое пламя начало вспыхивать ярче и ярче. Оно выросло и стало намного прекрасней, чем было раньше. Затем оно уменьшилось и вот уже по размерам не превосходило белый шар. На какую-то секунду все вокруг замерло. - Я люблю тебя, - прошептало голубое пламя. И тут же взорвалось, разлетевшись сверкающей пылью и рассыпавшись над вечной Вселенной триллионами крошечных частиц всепроникающей и вездесущей энергии. Раздался чудовищной силы грохот.
Проснувшись, Киндерман вскочил в постели. Затем медленно сел и потрогал лоб. Испарина. В глазах еще полыхали отсветы того умопомрачительного взрыва. Киндерман чуточку посидел в кровати, раздумывая, что же только что произошло. И происходило ли все это на самом деле? Сон был настолько реален, что хотелось в него верить. Даже тот, прошлый сон о Максе, не казался лейтенанту таким настоящим. Киндерман даже не вспомнил о первой части сна, где действие разворачивалось в кабачке, потому что вторая половина начисто затмила ее.
Он встал с кровати и спустился в кухню, зажег свет и, прищурившись, взглянул на большие настенные часы. ?Пять минут пятого? Просто безумие какое-то, - возмутился Киндерман. - Фрэнк Синатра только собирается в койку?. Тем не менее, чувствовал он себя отлично, словно успел прекрасно выспаться. Киндерман поставил чайник и прислонился к плите, чтобы не прозевать его. Надо успеть снять чайник до того, как раздастся свисток. А то он разбудит Ширли. Киндерман стоял и раздумывал над сном, который глубоко потряс его. Что же терзает меня, размышлял следователь. Какая-то мучительная боль потери. Ему вспомнилась книга о Сатане, написанная католиками-теологами. Как-то раз она попалась ему на глаза, и он с удовольствием прочитал ее. Красота и совершенство Сатаны описывались в книге как ?захватывающие дух?. ?Несущий свет?. ?Утренняя звезда?. Бог, очевидно, очень любил его. Но тогда почему Он проклял его на все времена? Киндерман дотронулся до чайника. Только начал нагреваться. Еще несколько минут. Он снова подумал о Люцифере, о существе, излучающем свет. Католики утверждали, что сущность его изменить нельзя. Ну и что? Неужели именно он несет болезни и смерть на землю? И он же изобретает кошмары, зло и жестокость? Нет, здесь смысл теряется. Даже на старика Рокфеллера снисходила иногда благодать, и он раздавал монетки бедным. Киндерман вспомнил Евангелие и несчастных одержимых. Кем одержимых? Уж, конечно, не падшими ангелами. Только дураки могли бы спутать дьявола с духом умершего человека. Это просто шутка. Это мертвые пытаются возвратиться в мир живых. Кассиус Клей может бесконечно повторять это, но что остается делать бедному погибшему портному? Нет, Сатана никогда бы не стал мелочиться и занимать чужие тела. Даже евангелисты так считают, вспомнил Киндерман. Да, конечно, однажды сам Иисус пошутил насчет этого, мысленно подтвердил он. Как-то явились к Нему апостолы, полные впечатлений и окрыленные успехом в изгнании демонов. Иисус кивнул и, сохраняя полнейшее спокойствие, заявил: ?Да, я видел, как Сатана падал с небес, подобно молнии?. Вот и противоречие. Он просто пошутил над ними. Но почему именно молния? - удивлялся Киндерман. И почему Христос называл Сатану ?Князем Тьмы??
Через несколько минут чайник закипел и, налив себе чашку, Киндерман понес ее наверх в кабинет. Он тихо прикрыл за собой дверь, на цыпочках подошел к столу и, включив свет, сел читать дело ?Близнеца?.
Убийства, известные под названием ?Дело ?Близнеца?, происходили в районе Сан-Франциско на протяжении семи лет с 1964 по 1971 год и прекратились, когда преступник был застрелен полицейскими, пытаясь перелезть через ограду моста Золотые Ворота. Ранее он утверждал, что убил двадцать шесть человек, причем каждое преступление было особо жестоким, и труп очередной жертвы подвергался либо расчленению, либо другим изуверствам. В списке несчастных оказывались и мужчины, и женщины разного возраста, иногда даже дети. Город жил в постоянном страхе, несмотря на то, что личность убийцы удалось установить. Сразу же после первого убийства он прислал письмо в газету ?Сан-Франциско Хроникл?. Этого человека звали Джеймс Майкл Веннамун, ему было тридцать лет. В городе знали и его отца-евангелиста. Беседы с этим священником передавались по всей стране каждое воскресенье в десять часов. И все же найти ?Близнеца? не удавалось. Не смог помочь и евангелист, который в 1967 году прекратил всякие публичные выступления. После расстрела на мосту тело убийцы словно сгинуло. Оно упало в реку, и в течение нескольких дней его тщетно пытались выловить драгами. Однако в смерти садиста не приходилось сомневаться. Не менее сотни пуль изрешетили его. К тому же страшные убийства после этого сразу прекратились.
Киндерман медленно листал страницу за страницей. Вот раздел, посвященный уродованию жертв. Внезапно следователь остолбенел. Не веря своим глазам, он заново перечитал целый абзац. Волосы на его голове встали дыбом. Этого не может быть! - думал он. - Боже мой, но этого просто не может быть! И все же приходилось верить. Следователь оторвал взгляд от страницы и тяжело задышал. А потом вновь углубился в чтение.
Киндерман дошел до описания психического состояния преступника, большей частью основанного на его бессвязных письмах и детских дневниках. У преступника имелся брат Томас, они родились близнецами. Но Томас страдал слабоумием и жил в своем собственном мире. Он боялся темноты, несмотря на то, что его постоянно окружали люди. Томас спал всегда при включенном свете. После развода отец не уделял мальчикам должного внимания, и всю заботу о брате Джеймс взял на себя.
Вскоре Киндерман погрузился в изучение истории их жизни. Томас сидел за столом, уставившись своими детскими наивными глазами в никуда. Взгляд его был пуст. Джеймс пек ему блинчики. Внезапно на кухню ввалился Карл Веннамун, одетый только в пижамные штаны. Он был навеселе и держал в руке стакан с почти опорожненной бутылкой виски. Как сквозь туман Веннамун окинул взглядом кухню и заметил Джеймса. - Что ты тут делаешь? - взревел он.
- Готовлю блинчики для Томми, - объяснил мальчик. Он проходил мимо отца с полной тарелкой, когда Веннамун крепкой затрещиной неожиданно сбил его с ног. - Сам вижу, сопляк! - зарычал Веннамун. - Я тебе ясно сказал, что сегодня он еды не получит! Он испачкал штаны! - Но он не виноват в этом! - заплакал Джеймс. Веннамун пнул его ногой в живот и направился к дрожавшему от страха Томасу. - А ты, негодяй! Я же запретил тебе есть! Ты что, не слышал? - На столе стояло несколько тарелок с едой, и разъяренный Веннамун одним движением опрокинул их на пол. - Ты, маленькая обезьяна, ты у меня научишься послушанию и порядку! - Евангелист сдернул мальчонку со стула и поволок к входной двери. По дороге он осыпал сынишку ударами кулака. - Ты как твоя мать! Грязная свинья! Вонючая католическая скотина! Веннамун подтащил мальчика к двери, ведущей в подвал. Яркое солнце заливало окрестные холмы. Веннамун распахнул дверь. - Ты полезешь туда, в подвал к крысам, будь ты проклят! Томас задрожал еще сильнее, и в огромных мальчишеских глазах заметался страх. Мальчик заплакал.
- Нет! Нет, я не хочу в темноту, папа! Пожалуйста, пожалуйста... Веннамун ударил его, и мальчонка кубарем покатился вниз по лестнице. Томас в отчаянии закричал: - Джим! Джим!
Дверь в подвал захлопнулась, раздался скрежет засова. - Да уж, крысы им займутся, я надеюсь, - донесся пьяный голос отца. Внезапно тишину прорезал истошный вопль. Вернувшись в дом, Веннамун привязал Джеймса к стулу, а сам уселся к телевизору и возобновил попойку. В конце концов, так он и уснул у экрана. А Джеймс всю ночь напролет не смыкал глаз, постоянно слыша крики и плач брата. На рассвете крики прекратились, Веннамун проснулся, развязал Джеймса, а потом вышел во двор и открыл дверь подвала.
- Можешь выходить, - крикнул он в темноту. Но ответа не последовало. Веннамун безразлично наблюдал, как Джеймс стремглав ринулся вниз и вскоре услышал чье-то рыдание. Но это был не Томас. Это плакал Джеймс. Мальчик понял, что после этой страшной ночи его брат окончательно потерял рассудок. Томаса поместили в психиатрическую больницу Сан-Франциско. Не оставалось ни малейшей надежды на излечение, и мальчик был вынужден до конца жизни коротать здесь свои дни. Как только выдавалось свободное время, Джеймс навещал брата, а в шестнадцать лет он сбежал из дома и устроился разносчиком газет в Сан-Франциско. Теперь он мог приходить к Томасу каждый вечер. Джеймс держал брата за руку, читая ему Детские книги и сказки. Он же и убаюкивал Томаса. Так продолжалось до 1964 года. А потом случилось непоправимое. Тогда была суббота, и Джеймс с утра до вечера просидел у Томаса. Было девять часов вечера. Томас уже лежал в кровати. Джеймс устроился рядышком на стуле, а доктор прослушивал Томасу сердце. Спустя некоторое время врач опустил стетоскоп и подмигнул Джеймсу. - Твои братишка хорошо себя чувствует, - улыбнулся он. Из-за двери высунулось личико дежурной медсестры: - Мне очень жаль, сэр, но время посещений уже закончилось. Врач сделал знак Джеймсу, чтобы тот не вставал, а сам подошел к сестре. - Я хочу поговорить с вами, мисс Киич. Нет, не здесь, давайте пройдем в холл. - Они вышли из палаты. - Вы сегодня первый раз дежурите, мисс Киич? - Да.
- Надеюсь, вам у нас понравится, - сказал доктор.
- Я тоже так думаю.
- Молодой человек, который пришел к Тому, - его родной брат. Уверен, вы и сами это заметили. - Я обратила на это внимание, - подтвердила Киич.
- Вот уже несколько лет подряд он неизменно приходит к брату каждый вечер. И мы разрешаем ему находиться в палате до тех пор, пока его брат не заснет. Иногда он остается даже на ночь. Но не беспокойтесь. Здесь все в порядке. Это исключение, - пояснил доктор.
- Да, я понимаю.
- И еще: у него в палате горит лампа. Мальчик боится темноты. Страх этот патологический. Никогда не выключайте у него свет. Я опасаюсь за его сердце. Он очень слабенький.
- Я запомню это, - кивнула медсестра и улыбнулась.
Доктор ответил ей добродушной улыбкой.
- Ну и прекрасно, тогда увидимся завтра. Всего вам хорошего. - Спокойной ночи, доктор. - Сестра Киич проводила его взглядом, и, когда врач скрылся из виду, улыбка ее превратилась в злобный оскал. Она покачала головой и произнесла:
- Идиот.
Джеймс сидел рядом с братом, крепко сжав его руку. Перед ним лежала детская книга, но он уже выучил ее наизусть, а уж это стихотворение Джеймс повторял Томасу, наверное, тысячи раз:
Спокойной ночи, милый дом,
И все, кто обитает в нем:
Спокойной ночи, мыши
И голуби на крыше.
Спокойной ночи, каша, щетка,
Спокойной ночи, злая тетка,
Спокойной, доброй ночи вам...
Я с вами засыпаю сам.
На секунду Джеймс смежил веки, а потом чуть-чуть приоткрыл их, чтобы взглянуть, заснул ли Томас. Но Томас, уставившись в потолок, не спал, и тогда Джеймс увидел, что из глаз брата текут слезы. - Я л-л-люблю т-т-тебя, - заикаясь, произнес Томас.
- И я люблю тебя, Том, - нежно произнес Джеймс. Тогда Томас закрыл глаза и вскоре уснул. Джеймс ушел, а спустя некоторое время мимо палаты прошла сестра Киич. У двери она остановилась и заглянула внутрь. Томас был один и спокойно спал. Медсестра прошла в палату, выключила лампу и вышла, захлопнув за собой дверь.
- Тоже мне, ?исключение?, - недовольно пробормотала она и вернулась в свой кабинет, где занялась просмотром журналов. Среди ночи отчаянный вопль прорезал больничные покои. Это проснулся Томас. Крик не стихал несколько минут, а потом неожиданно оборвался. Томас Веннамун умер. И родился убийца ?Близнец?.
Киндерман посмотрел в окно. Начинало светать. История братьев неожиданно растрогала его. Неужели жалость к этому чудовищу закралась в его душу? Тогда он снова вспомнил, что ?Близнец? вытворял со своими жертвами. И символом-то он избрал перст Божий, которым Господь тронул Адама. Поэтому всем жертвам "Близнец? отрезал указательный палец. И первой буквой фамилии или имени погибших стала буква ?К?. Веннамун, Карл.
Киндерман дочитывал последнюю страницу: ?Постоянными убийствами людей? чьи имена или фамилии начинались с буквы ?К?, ?Близнец?, таким образом, всячески пытался отомстить отцу и испортить его карьеру. В конце концов имя отца стали связывать с убийствами. Это подтверждается и тем, что отец вскоре перестал выступать публично. Месть отцу явилась вторым основным мотивом всех преступлений ?Близнеца?.
Киндерман молча смотрел на последнюю страницу толстого дела. Наконец, он снял очки и, заморгав, снова оглядел папку. Он никак не мог взять в толк, с какой стороны браться за расследование.
Зазвонил телефон и, вздрогнув, Киндерман поднял трубку. - Да, Киндерман слушает, - тихо произнес он. Потом взглянул на часы, и сердце у него замерло. Он услышал голос Аткинса. Потом в трубке раздались гудки. На Киндермана вдруг обрушилось страшное одиночество. В больнице был убит отец Дайер.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Величайшим современным событием а истории Земли является, очевидно, постепенное осознание факта (разумеется, теми, кто способен видеть), что во главе всей субстанции, созданной в процессе сжатия развивающейся Вселенной, стоит не только Нечто, но и Некто...
Существует только одно зло: Отсутствие Единства.
Пьер Тейяр де Шарден

Среда, 16 марта

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)