Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


- Да, я не ошибся, - кивнул тот. - Вульгарнейший и допотопнейший замок марки "бабушкин сундук". Мимочка этакий в секунду шпилькой откроет. Надворный советник и его ассистент сорвались с места одновременно. Фандорин крикнул Масе что-то по-японски - верно, "глаз с него не спускать" или иное что в этом роде. Японец цепко взял Валета за плечи, а что было дальше, Тюльпанов не видел, потому что уже выскочил за дверь. Они сбежали по лестнице вниз, пронеслись через вестибюль мимо ошалевших жандармов.
Увы, дверь в комнату "Тарик-бея" была нараспашку. Птичка упорхнула! Застонав, словно от зубной боли, Эраст Петрович метнулся обратно к вестибюлю. Анисий за ним.
- Где она? - рявкнул надворный советник на вахмистра. Тот разинул рот, потрясенный тем, что индейский принц вдруг заговорил на чистейшем русском языке.
- Живей отвечай! - прикрикнул на служивого Фандорин. - Где девица? - Так что... - Вахмистр на всякий случай нахлобучил каску и взял под козырек. - Минут пять как вышли. А ихняя провожатая, сказали, еще побудут. - Пять минут! - нервно повторил Эраст Петрович. - Тюльпанов, в погоню! А вы - смотреть в оба!
Сбежали по ступеням крыльца, промчались садом, выскочили за ворота. - Я направо, вы налево! - приказал шеф.
Анисий заковылял вдоль ограды. Одна туфля сразу же застряла в снегу, пришлось скакать на одной ноге. Вот ограда кончилась, впереди белая лента дороги, черные деревья и кусты. Ни души. Тюльпанов закружился на месте, словно курица с оттяпанной башкой. Где искать? Куда бежать? Под обрывом, на той стороне ледяной реки, в огромной черной чаше лежал гигантский город. Он был почти невидим, лишь кое-где протянулись редкие цепочки уличных фонарей, но чернота была не пустая, а явно живая - что-то там, внизу, сонно дышало, вздыхало, постанывало. Дунул ветер, погнал по земле белую труху, и Анисия в его тонком халате пробрало до костей. Надо было возвращаться. Может, Эрасту Петровичу повезло больше? Встретились у ворот. Шеф, увы, тоже вернулся в одиночестве. Дрожа от холода, оба "индейца" забежали в дом.
Странно - жандармов на посту не было. Зато сверху, со второго этажа, доносились грохот, ругань и крики.
- Что за черт! - Фандорин с Анисием, не успев отдышаться после беготни по улице, со всех ног кинулись к лестнице.
В спальне все было вверх тормашками. Двое жандармов повисли на плечах у растерзанного, визжащего от ярости Масы, а вахмистр, утирая рукавом красную юшку, целил в японца из револьвера.
- Где он? - озираясь, спросил Эраст Петрович.
- Кто? - не понял вахмистр и выплюнул выбитый зуб.
- Валет! - крикнул Анисий. - Ну, в смысле, старуха эта! Маса залопотал что-то по-своему, но седоусый жандарм ткнул его дулом в живот:
- Заткнись, нехристь! Так что, ваше .... - Служивый запнулся, не зная как обращаться к странному начальсту. - Так что, ваше индейство, стоим внизу, смотрим в оба - как приказано. Вдруг сверху баба кричит. "Караул, кричит, убивают! Спасите!" Мы сюда. Глядим, этот косоглазый давешнюю старушку, что с барышней была, на пол повалил и, гад, за горло хватает. Она, бедная, "Спасите! - кричит. - Залез вор-китаец, напал!" Этот что-то по-своему бормочет: "Мусина-мусина!" Здоровый, черт. Мне вон зуб выбил, Терещенке скулу свернул.
- Где она, где старуха? - схватил вахмистра на плечи надворный советник, да, видно, сильно, - жандарм стал белее мела. - А тут она, - просипел он. - Куда ей деться. Напужалась, да забилась куда-нибудь. Сыщется. Не извольте... Ой, больно!
Эраст Петрович и Анисий безмолвно переглянулись. - Что, снова в погоню? - с готовностью спросил Тюльпанов, поглубже засовывая ноги в туфли.
- Хватит, побегали, повеселили господина Момуса, - упавшим голосом ответил надворный советник.
Он выпустил жандарма, сел в кресло и безвольно уронил руки. В лице шефа происходили какие-то непонятные перемены. На гладком лбу возникла поперечная складка, уголки губы поползли вниз, глаза зажмурились. Потом задрожали плечи, и Анисий напугался не на шутку - уж не собирается ли Эраст Петрович разрыдаться.
Но тут Фандорин хлопнул себя по колену и зашелся в беззвучном, неудержимом, легкомысленнейшем хохоте.
Гранд-операсьон
Подобрав подол платья, Момус несся мимо заборов, мимо пустых дач по направлению к Калужскому шоссе. То и дело оглядывался - нет ли погони, не нырнуть ли в кусты, которые, слава те Господи, произрастали в изобилии по обе стороны дороги.
Когда пробегал мимо заснеженного ельника, жалобный голосок окликнул: - Момчик, ну наконец-то! Я уже замерзла.
Из-под разлапистой ели выглянула Мими, зябко потирая руки. От облегчения он сел прямо на обочину, зачерпнул ладонью снег и приложил к вспотевшему лбу. Чертов носище окончательно сполз набок. Момус оторвал нашлепку, швырнул в сугроб.
- Уф, - сказал он. - Давно так не бегал.
Мими села рядом, прислонила опущенную голову к его плечу. - Момочка, я должна тебе признаться...
- В чем? - насторожился он.
- Я не виновата, честное слово... В общем... Он оказался не евнух. - Знаю, - буркнул Момус и свирепо стряхнул хвойные иголки с ее рукава. - Это был наш знакомый мсье Фандорин и его жандармский Лепорелло. Здорово они меня раскатали. По первому разряду.
- Мстить будешь? - робко спросила Мими, глядя снизу вверх. Момус почесал подбородок.
- Ну их к черту. Надо из Москвы ноги уносить. И поскорее. Но унести ноги из негостеприимной Москвы не сложилось, потому что на следующий день возникла идея грандиозной операции, которую Момус так и назвал: "Гранд-Операсьон".
Идея возникла по чистой случайности, по удивительнейшему стечению обстоятельств.
Из Москвы отступали в строгом порядке, со всеми мыслимыми предосторожностями. Как рассвело, Момус сходил на толкучку, закупил необходимой экипировки на общую сумму в три рубля семьдесят три с половиной копейки. Снял с лица всякий грим, надел картуз-пятиклинку, ватный телогрей, сапоги с калошами и превратился в неприметного мещанчика. С Мими было труднее, потому что ее личность полиции была известна. Подумав, он решил сделать ее мальчишкой. В овчинном треухе, засаленном полушубке и большущих валенках она стала неотличима от шустрых московских подростков вроде тех, что шныряют по Сухаревке - только за карман держись. Впрочем, Мими и в самом деле могла пройтись по чужим карманам не хуже заправского щипача. Однажды в Самаре, когда сидели на мели, ловко вынула у купчины из жилета дедовские часы луковицей. Часы были дрянь, но Момус знал, что купчина ими дорожит. Безутешный Тит Титыч назначил за семейное достояние награду в тысячу рублей и долго благодарил студентика, нашедшего часы в придорожной канаве. Потом на эту тысячу Момус открыл в мирном городе китайскую аптеку и очень недурно поторговал чудодейственными травками и корешками от разных купеческих болезней.
Ну, да что былые удачи вспоминать. Из Москвы ретировались, как французы, - в унынии. Момус предполагал, что на вокзалах их будут стеречь агенты, и принял меры.
Первым делом, чтобы задобрить опасного господина Фандорина, отправил в Петербург все вещи графини Адди. Правда, не удержался и приписал в сопроводительной квитанции: "Пиковой даме от пикового валета". Нефритовые четки и занятные гравюрки отослал на Малую Никитскую с городской почтой, и тут уж ничего приписывать не стал, поостерегся.
На вокзале решил не появляться. Свои чемоданы переправил на Брянский заранее, чтоб их погрузили на завтрашний поезд. Сами же с Мимочкой шли пешком. За Дорогомиловской заставой Момус собирался нанять ямщика, доехать на санях до первой железнодорожной станции, Можайска, и только там, уже завтра, воссоединиться с багажом.
Настроение было кислое. А между тем Москва гуляла Прощеное воскресенье, последний день бесшабашной Сырной недели. Завтра с рассвета начнутся говения и моления, снимут с уличных фонарей цветные шары, разберут расписные балаганы, сильно поубавится пьяных, но сегодня народ еще догуливал, допивал и доедал.
У Смоленского рынка катались на "дилижанах" с большущей деревянной горки:
с гоготом, свистом, визгом. Всюду торговали горячими блинами - с сельдяными головами, с кашей, с медом, с икрой. Турецкий фокусник в красной феске засовывал в белозубую пасть кривые ятаганы. Скоморох ходил на руках и потешно дрыгал ногами. Какой-то чумазый, в кожаном фартуке, с голой грудью, изрыгал изо рта языки пламени.
Мими вертела головой во все стороны - ну чисто постреленок. Войдя в роль, потребовала купить ей ядовито-красного петушка на палочке и с удовольствием облизывала дрянное угощение острым розовым язычком, хотя в обычной жизни отдавала предпочтение швейцарскому шоколаду, которого могла умять до пяти плиток в день.
Но на пестрой площади не только веселились и обжирались блинами. У богатой, торговой церкви Смоленской Божьей Матери длинной вереницей сидели нищие, кланялись в землю, просили у православных прощения и сами прощали. День у убогих нынче был важный, добычливый. Многие подходили к ним с подношением - кто нес блинок, кто шкалик водки, кто копеечку. Из церкви на паперть, грузно ступая, вышел какой-то туз в распахнутой горностаевой шубе, с непокрытой плешастой головой. Перекрестил одутловатую, небогоугодную физиономию, зычно крикнул:
- Прости, народ православный, если Самсон Еропкин в чем виноват! Нищие засуетились, нестройно загалдели:
- И ты нас прости, батюшка! Прости, благодетель!
Видно, ожидали подношения, однако вперед никто не лез, все живехонько выстроились в два ряда, освободив проход к площади, где туза дожидались роскошные сани - лаковые, устланные мехом.
Момус остановился посмотреть, как этакий щекан станет царствие небесное выкупать. Ведь по роже видно, что паук и живодер, каких свет не видывал, а тоже нацеливается в рай попасть. Интересно, во сколько он входной билетик расценивает?
За спиной пузатого благодетеля, возвышаясь на полторы головы, вышагивал здоровенный чернобородый детина с лицом заплечных дел мастера. По правой руке, в обхват локтя, был у детины намотан длинный кожаный кнут, а в левой нес он холщовую мошну. Время от времени хозяин оборачивался к своему холую, зачерпывал из мошны монет и одаривал нищих - каждому по монетке. Когда один безногий старичок, не утерпев, сунулся за милостыней не в черед, борода грозно замычал, молниеносным движением развил кнут и ожег убогого самым кончиком по сивой макушке - дедок только ойкнул. А горностаевый, суя в протянутые руки по денежке, всякий раз приговаривал:
- Не вам, не вам, пьянчужкам - Господу Богу Всеблагому и Матушке-Заступнице, на прощение грехов раба Божьего Самсона. Приглядевшись, Момус удовлетворил свое любопытство: как и следовало полагать, от геенны огненной мордатый откупался незадорого, выдавал убогим по медной копейке.
- Невелики, видать, грехи у раба божьего Самсона, - пробормотал Момус вслух, готовясь идти дальше своей дорогой.
Сиплый, пропитой голос прогудел в самое ухо:
- Велики, паря, ох велики. Ты что, не московский, коли самого Еропкина не знаешь?
Рядом стоял тощий, жилистый оборванец с землистым, нервно дергающимся лицом. От оборванца несло сивушным перегаром, а взгляд, устремленный в обход Момуса, на скупердяя-дарителя, был полон жгучей, лютой ненависти. - Почитай, с пол-Москвы кровянку сосет Самсон Харитоныч, - просветил Момуса дерганый. - Ночлежки на Хитровке, кабаки в Грачах, на Сухаревке, на той же Хитровке - чуть не все его. Краденое у "деловых" прикупает, деньги в рост под большущие проценты дает. Одно слово - упырь, аспид поганый. Момус взглянул на несимпатичного толстяка, уже садившегося в сани, с новым интересом. Надо же, какие в Москве, оказывается, колоритные типажи есть.
- И полиция ему нипочем?
Оборванец сплюнул:
- Какая полиция! Он к самому губернатору, Долгорукому князю, в хоромы шастает. А как же, Еропкин нынче генерал! Когда Храм-то строили, кинул с барышей миллион, так ему за то от царя лента со звездой и должность по богоугодному обчеству. Был Самсошка-кровосос, а стал "превосходительство". Это вор-то, кат, убивец!
- Ну, убивец-то, я чай, навряд ли, - усомнился Момус.
- Навряд?! - впервые глянул на собеседника пропойца. - Сам-то Самсон Харитоныч, конечное дело, ручек своих не кровянит. А Кузьму немого ты видал? Что с кнутом-то? Это ж не человек, а зверюга, пес цепной. Он не то что душу погубить, живьем на кусочки изорвать может. И рвал, были случаи! Я те, парень, про ихние дела такого порассказать могу!
- А пойдем, расскажешь. Посидим, вина тебе налью, - пригласил Момус, потому что спешить было особенно некуда, а человечек, по всему видно, попался любопытный. От таких много чего полезного узнать можно. - Щас вот только мальчонке моему дам двугривенный на карусель. Сели в трактире. Момус спросил чаю с баранками, пьющему человеку взял полштофа можжевеловой и соленого леща.
Рассказчик медленно, с достоинством, выпил, пососал рыбий хвост. Начал издалека:
- Ты вот Москвы не знаешь и про бани Сандуновские, поди, не слыхивал? - Отчего же, бани известные, - ответил Момус, подливая. - То-то, что известные. Я там, в господском отделении, самый первый человек был. Егора Тишкина всякий знал. И кровь отворить, и мозолю срезать, и побрить первостатейно, все мог. А знатнее всего по теломятному делу гремел. Руки у меня были умные. Так по жилкам кровь разгонял, так косточки разминал, что у меня графья да генералы будто котята мурлыкали. Мог и от хворей разных пользовать - отварами, декохтами всякими. Иной месяц до полутораста целковых выколачивал! Дом имел, сад. Вдова одна ко мне похаживала, из духовного звания.
Егор Тишкин выпил вторую уже без церемоний, залпом, и занюхивать не стал.
- Еропкин, гнида, меня отличал. Завсегда Тишкина требовал. Я и домой к нему скольки разов зван был. Считай, свой человек у него сделался. И брил его харю бугристую, и жировики сводил, и от немочи мужской лечил. А кто его, пузыря, от почечуя спасал?! Кто ему грыжу вправлял?! Эх, золотые пальцы были у Егора Тишкина. А ныне нищ, гол и бездомен. И все через него, через Еропкина! Ты вот что, паря, возьми мне еще вина. Душа огнем горит. Малость успокоившись, бывший банный мастер продолжил: - Суеверный он, Еропкин. Хуже бабки деревенской. Во все приметы верит - и в черного кота, и в петуший крик, и в молодой месяц. А надо тебе сказать, мил человек, что была у Самсон Харитоныча посередь бороды, ровнехонько в ямочке, чудная бородавка. Вся черная, и три рыжих волоска из ей растут. Очень он ее холил, говорил, что это его знак особенный. Нарочно на щеках волоса отращивал, а подбородок пробривал, чтоб бородавку виднее было. Вот этого-то знака я его и лишил... В тот день не в себе я был - вечор выпил много. Редко себе позволял, только по праздникам, а тут матушка преставилась, ну и поутешался, как положено. В общем, дрогнула рука, а бритва острая, дамасской стали. Срезал Еропкину бородавку к чертовой бабушке. Что кровищи-то, а крику! "Ты фортуну мою погубил, бес криворукий!" И давай Самсон Харитоныч рыдать, и давай обратно ее прилеплять, а она не держится, отпадает. Озверел совсем Еропкин, кликнул Кузьму. Тот сначала кнутом своим меня отходил, а Еропкину мало. Руки, грит, тебе оторвать, пальцы твои корявые поотрывать. Кузьма меня за правую руку хвать, в щель дверную просунул, да как захлопнет дверь-то! Только хрустнуло...Я кричу: "Отец, не погуби, без куска хлеба оставляешь, хоть левую пожалей". Куда там, сгубил мне и левую...
Пьяница махнул рукой, и Момус только теперь обратил внимание на его пальцы: неестественно растопыренные, негнущиеся. Момус подлил бедняге еще, потрепал по плечу:
- Изрядная фигура этот Еропкин, - протянул он, вспоминая пухлую физиономию благотворителя. Очень уж не любил этаких. Если б из Москвы не уезжать, можно было бы поучить скотину уму-разуму. - И что, много денег ему кабаки да ночлежки дают?
- Да почитай тыщ по триста в месяц, - ответил Егор Тишкин, сердито утирая слезы.
- Ну уж. Это ты, брат, загнул.
Банщик вскинулся:
- Да мне ль не знать! Я ж те говорю, я у его в доме свой человек был. Кажный божий день евоный Кузьма ходит и в "Каторгу", и в "Сибирь", и в "Пересыльный", и в прочие питейные заведения, где Еропкин хозяином. В день тыщ до пяти собирает. По субботам ему из ночлежек приносят. В одной только "Скворешне" четыре ста семей проживают. А с девок гулящих навар? А слам, товар краденый? Самсон Харитоныч все деньги в простой рогожный мешок складает и под кроватью у себя держит. Обычай у него такой. Когда-то с энтим мешком в Москву лапотником пришел, вроде как ему через мешок рогожный богатство досталось. Одно слово - будто бабка старая, в любую дурь верует. Первого числа кажного месяца он барыши с-под кровати достает и в банк отвозит. Едет с грязным мешком в карете четверкой, важный такой, довольный. Самый энто главный евоный день. Деньжонки-то тайные, от беззаконных дел, так у него последний день счетоводы ученые сидят, на всю кумплекцию бумажки поддельные стряпают. Когда триста тыщ в банк свезет, а когда и больше - это уж сколько дней в месяце.
- Такие деньжищи в дому держит, и не грабили его? - удивился Момус, слушавший все с большим вниманием.
- Поди-ка, ограбь. Дом за стеной каменной, кобели по двору бегают, мужики дворовые, да еще Кузьма этот. У Кузьмы кнут страшней левольверта - он на спор мыша бегущего пополам перерубает. Из "деловых" к Еропкину никто не сунется. Себе дороже. Раз, уж лет пять тому, один залетный попробовал. Потом на живодерне нашли, Кузьма ему кнутом всю кожу по лоскутку снял. Вчистую. И молчок, ни гу-гу. Еропкин, почитай, всю полицию кормит. Денег-то у него немерено. Только не будет ему, ироду, от богатства проку, сгинет от каменной лихоманки. Почечник у него, а без Тишкина пользовать его некому. Дохтора, разве они камень растворить умеют? Приходили тут ко мне от Самсон Харитоныча. Иди, говорили, Егорушка, прощает. И денег даст, только вернись, попользуй. Не пошел! Он-то прощает, да от меня ему прощения нет!
- И что, часто он убогим милостыню раздает? - спросил Момус, чувствуя, как кровь начинает азартно разгоняться по жилам.
В трактир заглянула соскучившаяся Мими, и он подал ей знак: не суйся, тут дело.
Тишкин положил смурную голову на руку - неверный локоть пополз по грязной скатерти.
- Ча-асто. С завтрева, как великий пост пойдет, кажный день будет на Смоленку ходить. У его, гада, тут контора, на Плющихе. По дороге из саней вылезет, на рупь копеек раздаст и покатит в контору тыщи грести. - Вот что, Егор Тишкин, - сказал Момус. - Жалко мне тебя. Пойдем со мной.
Определю тебя на ночлег и на пропитие деньжонок выделю. Расскажи мне про свою горькую жизнь поподробнее. Так, говоришь, сильно суеверный, Еропкин-то?
Это ж просто свинство, думал Момус, ведя спотыкающегося страдальца к выходу. Ну что за невезение такое в последнее время! Февраль, самый куцый месячишка! Двадцать восемь дней всего! В мешке тысяч на тридцать меньше будет, чем в январе или, допустим, в марте. Хорошо хоть двадцать третье число. И ждать до конца месяца недолго, и подготовиться в аккурате времени хватит. А чемоданы с поезда возвращать придется.
Большущая наметилась операция: одним махом все московские конфузы покрыть.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)