Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



Глава 5

Оставаться в своей каюте на ночь одному мне вдруг расхотелось. Эксцентричный миллионер, переоборудовавший "Морнинг роуз", терпеть не мог запоров на дверях жилых помещений. Возможно, то было своего рода фобией, а может быть, он полагал (кстати, небезосновательно), что многие часто погибают из-за того, что им не удается выбраться из закрытой на замок каюты. Как бы там ни было, запереться изнутри невозможно, на двери не имелось даже щеколды.
И я решил отправиться в кают-компанию, вспомнив, что там в углу стоит очень уютная кушетка. На ней можно устроиться на ночь и, главное, защититься от нападения со спины. В ящиках под кушеткой хранилась целая кипа мохнатых пледов - наследство от прежнего владельца, как и двери без замков. Но самое замечательное: помещение ярко освещено, сюда будут приходить люди даже в столь поздний час, тут уж вас никто врасплох не застанет. Правда, это не помешало бы выстрелить в меня через широкое окно кают-компании. Утешением, хотя и слабым, был тот факт, что злоумышленник или злоумышленники до сих пор не прибегали к актам явного насилия; правда, гарантии в том, что они не станут действовать напропалую, никто не мог дать. И тут я вспомнил, что пленарная сессия правления кинокомпании "Олимпиус продакшнз" должна состояться в кают-компании. Когда же она началась? Минут двадцать назад, не больше. Еще столько же, и помещение освободится. Не то чтобы я сомневался в ком-то из четырех членов правления. Просто они могли бы удивиться тому, что я, имея комфортабельную каюту, решил обосноваться на ночь в кают-компании.
Отчасти из соображений долга, отчасти для того, чтобы убить время, я решил навестить Герцога, успокоить его относительно диеты и выяснить, правду ли говорил Сэнди. Дверь в его каюту была третья слева. Вторая справа была открыта настежь. Каюта принадлежала Мэри Стюарт. Она сидела на стуле между столом и койкой, широко открыв глаза и уперев локти в колени. - Что же это такое? - спросил я. - Всенощное бдение?
- Спать не хочется.
- И дверь настежь. Кто-нибудь должен прийти?
- Надеюсь, что нет. Дверь невозможно закрыть.
- Да, двери здесь не запираются.
- Раньше это не имело значения. Теперь имеет.
- Уж не думаете ли вы, что кто-то проникнет в каюту и прикончит вас во сне? - произнес я таким тоном, словно исключал подобную возможность. - Не знаю, что и подумать. Но со мной все в порядке.
- Все еще трусите? - покачал я головой. - Как не стыдно! А вот ваша тезка, маленькая Мэри, не боится спать одна.
- Она и не спит одна.
- Неужели? Ах да, я забыл, в какое время мы живем.
- Она с Алленом. В салоне.
- Вот оно что! Почему бы вам не пойти к ним? Если вы ищете безопасности, то безопасно там, где больше народу. - Не хочу... как это называется... быть третьим лишним. - Что за чушь! - воскликнул я и пошагал к каюте Герцога. На щеках его играл румянец, правда чуть заметный, но дело, похоже, шло на поправку. Я спросил, как он сейчас себя чувствует. - Отвратительно, - отозвался Герцог, потирая желудок. - Все еще болит?
- Голодный спазм, - ответил он.
- Ночью ничего не ешьте, а завтра - что угодно. Чай и сухари отменяются. Кстати, напрасно вы послали Сэнди грабить кладовку. Хэггерти поймал его на месте преступления.
- Сэнди? В кладовку? - искренне удивился Герцог. - Никуда я его не посылал.
- Но ведь он сказал, что идет на камбуз?
- Ни словом насчет камбуза не обмолвился. Послушайте, док, не надо валить на меня...
- Выходит, я неправильно его понял. Возможно, он хотел сделать вам сюрприз.
- Действительно, я сказал ему, что голоден. Но...
- Да ладно. Все в порядке. Спокойной ночи.
Направляясь к себе, я заметил, что дверь в каюту Мэри Стюарт все еще открыта. При виде меня девушка ничего не сказала. Я тоже промолчал. Придя в каюту, взглянул на часы. Всего пять минут прошло. Оставалось пятнадцать. Как же, буду я ждать столько времени: от усталости у меня подкашивались ноги. Но нельзя же идти в кают-компанию без всякого предлога. Я напряг свой утомленный мозг, и спустя несколько мгновений ответ был готов. Открыв саквояж, я извлек оттуда три самых важных документа - свидетельства о смерти. Повинуясь безотчетному желанию, я посмотрел, сколько еще осталось бланков. Десять. Итого тринадцать. Слава Богу, я не суеверен. Свидетельства и несколько листов гербовой бумаги с роскошной шапкой - прежний владелец ничего не делал наполовину - я положил в портфель. Открыл дверь пошире и, убедившись, что коридор пуст, вывинтил укрепленную на подволоке лампу. Встряхнув ее, ввинтил снова в патрон, взял портфель, закрыл дверь и направился на мостик.
Проходя по верхней палубе и поднимаясь по трапу, я убедился, что погода не улучшилась. Снег, гонимый ветром почти параллельно поверхности моря, валил так густо, что огонь на топовой мачте мерцал не ярче светлячка. На руле стоял Аллисон. Он чаще поглядывал на экран радара, чем на картушку компаса, что было вполне понятно при такой плохой видимости. - Не знаете, где капитан хранит судовую роль (*5) ? У себя в каюте? - спросил я.
- Нет, - ответил рулевой, посмотрев через плечо. - В штурманской рубке. - Помолчав, он поинтересовался: - А зачем вам она, доктор Марлоу?, Вынув из портфеля бланк свидетельства о смерти, я поднес его к лампочке нактоуза. Аллисон сжал губы.
- Верхний ящик слева.
Достав судовую роль, я вписал куда положено фамилию, адрес, возраст, место рождения, вероисповедание, имена близких родственников каждого из трех покойников, положил книгу на место и направился в кают-компанию. Джерран, три других члена правления и Граф, которых я покинул полчаса назад, все еще сидели за круглым столом, разглядывая содержимое карточных скоросшивателей, лежавших перед ними. Кипа папок лежала на столе, несколько валялись на палубе, упав при качке. Посмотрев на меня поверх стакана, Граф произнес: - Все еще не спите, дружище? Стараетесь для нас? Скоро я потребую вашей кооптации в состав правления.
- Пусть уж сапоги тачает сапожник, - отозвался я, поглядев на Отто Джеррана. - Извините за вторжение, но мне нужно оформить ряд документов. Простите, что помешал вашей беседе...
- У нас нет от вас секретов, - ответил Гуэн. - Мы просто изучаем рабочий сценарий. Все участники съемочной группы и члены экипажа получат завтра по экземпляру. Вам дать один?
- Спасибо. Потом. У меня в каюте вышло из строя освещение, а при спичках писать как-то несподручно.
- Сейчас уходим. - Лицо Отто не утратило землистого оттенка, но разум был способен управлять телом. - Полагаю, нам всем надо как следует выспаться.
- Именно это я и порекомендовал бы вам. Могли бы вы задержаться минут на пять?
- Конечно, если это необходимо.
- Мы обещали представить капитану Имри письменную гарантию, снимающую с него вину в случае новых жертв этой таинственной болезни. Он хочет получить подписанный документ к завтраку. Поскольку вахта капитана в четыре ноль-ноль, то и завтрак его будет ранним. Предлагаю сейчас же и подписать эту бумагу.
Все кивнули в знак согласия. Я сел за ближайший стол и, старательно выводя буквы (а почерк у меня отвратительный) и пытаясь использовать юридические обороты (они у меня получались кошмарными), составил документ, который соответствовал обстоятельствам. Остальные - не то действительно разделяли мое мнение, не то просто устали, чтобы во что-то вникать, во всяком случае, едва взглянув на бумагу, подписались под ней. Среди подписавшихся был и Граф; я не подал и виду, что удивлен этим. Хотя мне и в голову не приходило, что и Граф принадлежит к руководящим кругам. Я считал, что известные кинооператоры (а Тадеуш, несомненно, относился к таковым) всегда независимы и поэтому не могут входить в состав директората. Во всяком случае, открытие это объяснило мне отсутствие должного почтения к Отто со стороны Тадеуша.
- А теперь на покой, -отодвинул свое кресло Гуэн. - Вы тоже идете спать, доктор?
- После того как заполню свидетельства о смерти.
- Обязанность не из приятных. - Гуэн протянул мне папку. - Может быть, это вас развлечет.
Я взял сценарий. Джерран, с видимым усилием поднявшись из-за стола, произнес:
- Я по поводу похорон, доктор Марлоу. По морскому обычаю. Когда они состоятся?
- Этот обряд принято совершать на рассвете. - Отто болезненно поморщился, поэтому я прибавил: - После того, что вам довелось испытать, мистер Джерран, советую пропустить церемонию. Отдыхайте как можно дольше. - Вы действительно так считаете? - Я кивнул, страдальческая маска исчезла с лица Джеррана. - Сходите за меня, Джон, хорошо? - Разумеется, - отозвался Гуэн. - Спокойной ночи, доктор. Спасибо за помощь.
- Да, да, большущее спасибо, - отозвался Отто. Неуверенной походкой все направились к выходу. Я извлек бланки свидетельств и принялся заполнять их. Затем запечатал их в один конверт и документ, предназначенный для капитана, - в другой, едва не забыв поставить под ним собственную подпись, и понес их в ходовую рубку Аллисону, чтобы тот при смене вахты передал пакеты капитану Имри. Аллисона в рубке не оказалось. Тепло одетый, закутанный почти по самые брови штурман восседал на табурете перед штурвалом, не прикасаясь к нему. Время от времени штурвал вращался сам по себе - то по часовой, то против часовой стрелки. Реостат освещения был отрегулирован на максимальную мощность. Штурман был бледен, под глазами очерчены темные круги, но на больного похож он не был. Поразительная способность восстанавливать силы. - Гидрорулевой включен, - объяснил он почти веселым голосом. - И свет как дома в гостиной. К чему ночное зрение при нулевой видимости? - Вам следует соблюдать постельный режим, - заметил я сухо. - Я только что из-под одеяла и снова нырну туда. Штурман Смит еще не поправился окончательно и знает это. Пришел сюда лишь затем, чтобы уточнить наши координаты и подменить Аллисона, пока тот чашку кофе выпьет. Ко всему рассчитывал встретить вас здесь. В каюте я вас не нашел. - А зачем я вам понадобился?
- "Отар-Дюпюи", - произнес штурман. - Как вам нравится это название? - Название отличное. - Смит слез с табурета и направился к буфету, где капитан хранил собственные запасы горячительного. - Но не затем же вы искали меня по всему судну, чтобы угостить бренди.
- Нет. По правде говоря, я размышлял. Правда, мыслитель я оказался аховый, судя по тому, в какой переплет попал. Рассчитывал, вы мне поможете разобраться, - произнес он, протягивая стакан.
- У нас с вами может получиться отличная сыскная бригада, - сказал я. Смит улыбнулся, но улыбка его тотчас погасла.
- Три мертвеца и четыре полумертвых. Пищевое отравление. Что за отравление?
Как сделал это с Хэггерти, я принялся вешать ему лапшу на уши насчет анаэробов. Но оказалось, Смит - не Хэггерти.
- Чрезвычайно разборчивый яд. Поражает А и убивает его; пропускает Б; поражает, но не убивает В, оставляет в покое Г и так далее. А все ели одно и то же.
- Действие яда непредсказуемо. Во время пикника шесть человек могут съесть один и тот же инфицированный продукт, после чего трое попадут в больницу, а остальные и рези в желудке не почувствуют. - Понятно, у одних болят животики, у других нет. Но тут совсем другое дело. Речь идет о сильнодействующем яде, вызывающем мучительную и скорую смерть одних и совершенно не действующем на других. - Я сам нахожу это странным. У вас есть на этот счет какие-то соображения?
- Да. Отравление было преднамеренным.
- Преднамеренным? - Я отхлебнул бренди, соображая, насколько откровенным можно быть со штурманом. Не слишком. Пока, во всяком случае, решил я. - Разумеется, преднамеренным. А как просто это делается. У отравителя есть маленький такой мешочек с ядом. И еще - волшебная палочка. Стоит ею взмахнуть, и он превращается в невидимку, а потом начинает носиться между столами. Щепотку Отто, мне ничего, щепотку вам и Окли, ни одной щепотки Хейсману и Страйкеру, двойная доза Антонио, ни одной для девушек, щепотка Герцогу, по две Моксену, и Скотту и так далее. Своевольный и капризный тип, этот ваш приятель-невидимка. Или вы назовете его разборчивым? - Не знаю, как я назову его, - серьезно ответил Смит, - зато знаю, как назову вас: неискренним, заметающим следы, уводящим в сторону, не в обиду будь сказано.
- Разумеется.
- Вы не так уж просты. Не станете же вы уверять, будто у вас нет определенного мнения по этому поводу.
- Такое мнение у меня было. Но поскольку я размышлял о случившемся гораздо дольше, чем вы, эти сомнения я отбросил. Ни мотива, ни обстоятельств, ни способа отравления - ничего этого установить невозможно. Разве вы не знаете: когда доктору становится известно о случайном отравлении, он прежде всего подозревает, что отравление это отнюдь не случайно.
- Итак, вы во всем разобрались?
- Насколько это возможно.
- Понятно. - Штурман помолчал, потом прибавил: - Вам известно, что в радиорубке у нас имеется приемопередатчик, с помощью которого можно связаться практически с любым пунктом в северном полушарии? У меня такое предчувствие, что скоро нам придется его использовать. - За каким бесом?
- Просить о помощи.
- О помощи?
- Именно. Сами знаете, что это такое. Это то, в чем вы нуждаетесь, попав в беду. Думаю, помощь сейчас нам нужна. А если случатся новые такие же непредвиденные неприятности, без помощи нам каюк. - Прошу прощения, - ответил я, - но я вас не понимаю. Кроме того, Великобритания довольно далеко от нас.
- Зато атлантические силы НАТО недалеко. Они проводят совместные учения где-то возле мыса Нордкап.
- Вы хорошо информированы, - заметил я.
- А это полезно, когда имеешь дело с лицом, которое, по его словам, вполне устраивает, что три человека на борту судна умерли загадочной смертью. Я уверен, до тех пор, пока не выяснится причина их смерти, нельзя успокаиваться. Признаюсь, я не отличаюсь особой проницательностью, однако не намерен недооценивать те умственные способности, которыми я располагаю. - Я тоже не намерен. Однако не надо недооценивать и мои способности. Спасибо за угощение, - ответил я и направился к правой двери. Судно раскачивалось вдоль и поперек, содрогаясь всем корпусом, но по-прежнему двигаясь в нордовом направлении, рассекая огромные валы. Только теперь сквозь снежную круговерть нельзя было рассмотреть не то что гребни волн, а даже то, что творится на расстоянии вытянутой руки. Мой взгляд упал на заснеженную палубу крыла мостика, и при тусклом свете, пробивавшемся из рулевой рубки, я заметил чьи-то следы. По тому, насколько они отчетливы, я решил, что всего несколько секунд назад кто-то стоял на крыле мостика и подслушивал наш разговор со штурманом. Но в следующую минуту сообразил, что следы эти оставлены мной самим, а снег не успел их запорошить потому, что их защищал брезентовый обвес. Спать, скорее спать: из-за недосыпания, нервного напряжения последних часов, штормовой погоды и мрачных предчувствий, которыми поделился со мной Смит, у меня начинались галлюцинации. Тут я заметил, что рядом со мной стоит штурман.
- Вижу, вы от меня не отстаете, доктор Марлоу, - проронил он. - А как же иначе. Может быть, вы считаете меня тем самым невидимым Борджиа, который как тень появляется то здесь, то там со своим ядом? - Нет, не считаю. Не считаю также, что вы придерживаетесь моего мнения, - прибавил он мрачно. - Но, возможно, когда-нибудь вы об этом пожалеете. Впоследствии выяснится, что он был прав. Знай я, как сложатся обстоятельства, мне не пришлось бы оставлять Смита на острове Медвежий... Вернувшись в салон, я устроился на угловом диване и, закинув ноги на соседний стул, без особого интереса принялся читать сценарий, который всучил мне Гуэн. В эту минуту дверь с подветренного борта открылась и вошла Мэри Стюарт. Соломенные волосы ее были запорошены снегом, на плечи накинуто теплое пальто.
- Вот вы куда забрались, -произнесла она, с грохотом захлопнув дверь. - Именно, - подтвердил я. - Сюда-то я и забрался.
- В каюте вас не оказалось. У вас там света нет. Вы об этом знаете? - Знаю. Мне нужно было составить кое-какие бумаги, и потому я пришел сюда. Что-нибудь случилось?
Стараясь не упасть на шаткой палубе, девушка подошла к дивану и села напротив.
- Что же может случиться хуже того, что уже случилось? - ответила она. Они со Смитом составили бы подходящую пару. - Не возражаете, если я останусь здесь?
Я лишь улыбнулся.
- Я почувствовал бы себя оскорбленным, если бы вы ушли. Улыбнувшись в ответ, Мэри устроилась поудобнее, плотно закутавшись в пальто, и закрыла глаза. Длинные темные ресницы оттеняли бледность ее щек с высокими скулами.
Наблюдать за Мэри было отнюдь не обременительно, но отчего-то я стал испытывать неловкость. Смущала меня не ее показная потребность в чьем-то обществе, а то, насколько неудобно ей было сидеть. В довершение всего девушка начала дрожать.
- Садитесь на мое место, - предложил я. - Можете закрыться одеялом. - Нет, спасибо. - Она открыла глаза.
- Тут их много, - настаивал я. Ничто так не действует на меня, как страдание с улыбкой на устах. Взяв плед, я подошел к Мэри и укутал ее. Она внимательно взглянула на меня, но не произнесла ни слова. Забравшись в свой угол, я взял сценарий, но, вместо того чтобы читать его, стал думать о том, кто может побывать в моей каюте, пока я отсутствую. В ней успела побывать Мэри Стюарт, но об этом она сообщила мне сама, а ее приход в кают-компанию объяснял причину ее посещения. Во всяком случае, так казалось. По ее словам, ей страшно, и поэтому нужно чье-то общество. Но почему именно мое? А не, скажем, Чарльза Конрада, который гораздо моложе и симпатичней меня. Или, если уж на то пошло, не общество его коллег Гюнтера Юнгбека и Иона Хейтера, весьма видных мужчин? Может быть, я нужен ей совсем по иным причинам? Может быть, она наблюдает за мной, даже стережет, а может, дает кому-то возможность заглянуть ко мне в каюту? Тут я вспомнил, что в каюте есть предметы, которые не должны попасться на глаза постороннему. Положив сценарий, я направился к двери. Девушка подняла голову. - Куда вы?
- На палубу.
- Простите... но вы еще вернетесь?
- Вы тоже меня простите. Не хочу вас обидеть, - солгал я, - просто я очень устал. Спущусь вниз. Через минуту вернусь.
Кивнув, Мэри проводила меня взглядом. Я постоял у двери секунд двадцать, не обращая внимания на хлопья снега, проникавшие даже сюда, и делая вид, будто поднимаю воротник и заворачиваю низ брюк. Потом торопливым шагом подошел к окну. Девушка сидела в прежнем положении, подперев руками подбородок и медленно качая головой. Лет десять назад я бы тотчас вернулся, обнял бы ее и сказал, что все беды теперь позади. Но так произошло бы лет десять назад. А сейчас я лишь взглянул на нее и пошел вниз, в сторону пассажирских кают.
Дело было далеко за полночь, но бар был еще открыт. Не опасаясь, что Джерран застанет его врасплох, Лонни Гилберт открыл дверцы буфета и устроился за стойкой с бутылкой виски в одной руке и сифоном с содовой в другой. Старик покровительственно улыбнулся мне. Я хотел было объяснить ему, что добавлять содовую в хорошее виски - только добро переводить, но вместо этого кивнул и стал спускаться по трапу.
Если кто-то и побывал у меня в каюте и осмотрел вещи, то сделал это, не оставив следов. Похоже, все предметы находились на своем месте, но ведь опытный преступник редко оставляет следы... На внутренней стороне крышки обоих моих чемоданов были карманы с резинками. Удерживая крышки горизонтально, я положил в верхнюю часть карманов по мелкой монете, после чего запер замки. Если бы кто-то открыл чемодан и поднял крышку, то монета упала бы на дно кармана. Затем запер чемоданчик с инструментами и выставил его в коридор. Вставив спичку между нижней частью полотна двери и комингсом, я закрыл дверь. Стоит кому-нибудь хоть на палец открыть ее, как спичка упадет.
Когда я вошел в салон, Лонни находился в прежней позе. - Ага! - произнес он, удивленно посмотрев на пустой стакан, и твердой рукой наполнил его снова. - Наш добрый лекарь со своей сумкой, полной чудес. Спешим на помощь страждущему человечеству? Эпидемия косит наши ряды? Старый дядя Лонни гордится тобой, мой мальчик. Жив еще дух Гиппократа... Кстати, что вы скажете на то, чтобы принять по наперсточку этого эликсира? - Спасибо, Лонни, не сейчас. Почему не ложитесь? Ведь завтра вы не встанете.
- В том-то и дело, дорогой, что я не хочу завтра вставать. Послезавтра? Хорошо, если нужно, то послезавтра я встану. Видите ли, все завтра, как я заметил, до унылости похожи на сегодня. Единственно, что хорошо в сегодняшнем дне, это то, что в каждый данный момент частица его безвозвратно уходит в прошлое. Иные пьют, чтобы забыть прошлое. Я пью, чтобы забыть будущее.
- Лонни, послушайтесь совета врача, убирайтесь отсюда ко всем чертям. Если Отто вас увидит, он вас вздернет на дыбу, а потом четвертует. - Отто? А знаете, что я вам скажу? - доверительно наклонился Лонни. - Отто очень добрый человек. Я люблю его. Он всегда был добр ко мне... Увидев, что я убрал бутылку в буфет, запер дверцы и, положив ключи в карман его пижамы, взял его под руку, Лонни на полуслове замолчал. - Не хочу лишать вас радостей жизни, - объяснил я. - Не намерен и мораль вам читать. Но у меня чувствительная натура, и мне не хотелось бы оказаться рядом. Когда вы убедитесь, что характеристика, которую вы дали Джеррану, абсолютно не соответствует действительности. Лонни безропотно пошел со мной. Наверное, в каюте у него была припрятана заначка. Спускаясь неверными ногами по трапу, он спросил меня: - Вы, видно, полагаете, что я на полной скорости несусь в мир иной, так ведь?
- Как и куда вы едете, Лонни, меня не касается, лишь бы никого не сбили.
Непослушным шагом старик вошел в каюту и грузно опустился на койку. Однако в то же мгновение вскочил и передвинулся на другое место, видно сев на бутылку. Пристально посмотрев на меня, Гилберт спросил: - Скажи мне, мой мальчик, на небе есть кабаки?
- Я такой информацией не располагаю, Лонни.
- Понятно. Какое это утешение - в кои-то веки встретить доктора, который не знает ответа на все вопросы. А теперь можете покинуть меня, мой добрый друг.
Взглянув на мирно спящего Нила Дивайна, затем на Лонни, с нетерпением ждущего, когда я уйду, я оставил их.
Мэри Стюарт сидела на том же месте, опершись руками, чтобы не упасть: килевая качка заметно усилилась, а бортовая ослабла. Оттого я заключил, что ветер поворачивает к норду. Девушка поглядела на меня огромными глазами, затем отвернулась.
- Прошу прощения, - зачем-то извинился я. - С нашим постановщиком мы обсуждали вопросы классической литературы и теологии. - Я направился в свой угол и с удовольствием сел.
Мэри улыбнулась и закрыла глаза. Разговор был окончен. Достав из выдвижного ящика еще один плед, я накрылся им (температура в кают-компании заметно понизилась) и взял папку, которую дал мне Гуэн. На первой странице, где стояло лишь название "Остров Медвежий", без всякого вступления начинался текст. Гласил он следующее:
"Многие утверждают, что киностудия "Олимпиус продакшнз" приступает к созданию последней картины в условиях чуть ли не полной секретности. Такого рода заявления неоднократно появлялись в массовых и специальных изданиях, и вследствие того, что руководство студии не помещало опровержений на этот счет, таким утверждениям зрители и критики стали придавать определенный вес". Я еще раз перечитал эту галиматью, написанную каким-то наукообразным языком, и тут понял, в чем дело: руководство студии собирается снимать фильм втайне, и его не заботит, как к этому относятся остальные. Ко всему, обстановка секретности создавала будущей картине рекламу, подумал я. Далее в тексте стояло следующее:
"Иные объекты кинопроизводства (очевидно, автор этого бреда подразумевал кинофильмы) задумывались, а иногда и осуществлялись в условиях столь же секретных. Однако сведения об этих иных и часто мнимых шедеврах распространялись с расчетом получить как можно более широкую и бесплатную рекламу. Мы не без гордости заявляем: не это является целью киностудии "Олимпиус продакшнз".
Ах вы, мои умненькие, добренькие кинодеятели из "Олимпиус", подумал я, им и бесплатная реклама уже ни к чему. Эдак, глядишь, и Английский национальный банк будет нос в сторону воротить, заслышав слово "деньги". "Наше поистине заговорщическое отношение к этой работе, вызвавшей столько интриг и ложных предположений, по существу обусловлено чрезвычайно важными соображениями: из-за того, что сведения о фильме, попав в недобрые руки, могут привести к международным осложнениям, необходимы крайняя деликатность и утонченность - неотъемлемые качества создателей эпического полотна, которое, мы уверены, будет названо эпохальным. И все же огромный ущерб неминуем - в результате мирового скандала, который неизбежно произойдет, если сюжет фильма, который мы намерены снимать, станет известен третьим лицам.
Поэтому-то мы и потребовали от каждого участника съемочной группы заверенного нотариусом обязательства хранить молчание относительно данной картины..."
Мэри Стюарт чихнула, и я дважды пожелал ей здравствовать - во-первых, потому что она простудилась, во-вторых, потому что она заставила меня прекратить чтение этой высокопарной чуши. Чихнула опять, и я взглянул на нее. Девушка сидела съежившись, плотно сцепив пальцы, с бледным" осунувшимся лицом. Отложив папку, я скинул с себя одеяло, шатаясь из стороны в сторону, подошел к Мэри и сел рядом, взяв ее руки в свои. Они у нее были холодны, как лед.
- Вы же замерзнете, -заметил я.
- Со мной все в порядке. Просто устала немного.
- Почему бы вам не спуститься в свою каюту? Там температура градусов на двадцать выше, чем здесь. Тут вы не уснете, вам все время приходится предпринимать усилия, чтобы не упасть.
- В каюте мне тоже не уснуть. Я почти не спала с тех пор, как... - Она замолчала на полуслове. - К тому же здесь меня почти... почти не мутит. Оставьте меня в покое.
- Тогда сядьте, по крайней мере, на мое место, в угол, - продолжал настаивать я. - Там вам будет гораздо удобнее.
- Прошу вас. - Мэри убрала свои руки. - Оставьте меня в покое. Я ей уступил. Сделав несколько шагов, я остановился, затем вернулся и не слишком деликатно поставил ее на ноги. Девушка лишь изумленно взглянула и молча последовала за мной. Посадив Мэри в угол, я укрыл ее двумя пледами, опустил ее ноги на диван и сел рядом. Несколько секунд она смотрела на меня, затем сунула ледяную руку мне под пиджак, ни слова при этом не говоря. Мне бы следовало умилиться такой доверчивостью со стороны девушки, но мелькнула мысль: если она сама или кто-то иной хотел постоянно держать меня в поле зрения, то более удобного случая, чем этот, не могло представиться. С другой стороны, если совесть ее чиста, как этот снег, залепивший окно над моей головой, то злоумышленник вряд ли решится предпринять направленные против меня враждебные действия, ведь Мэри фактически сидела у меня на коленях. Во всяком случае, такой поворот дела скорее на руку, решил я, взглянув на спрятавшееся у меня на груди миловидное лицо.
Протянув руку к своему пледу, я обмотал его вокруг плеч, словно индеец племени навахо, и, взяв объяснительную записку, принялся читать дальше. Две последующие страницы по существу представляли собой вариации на уже упомянутые темы, успевшие навязнуть в зубах, - чрезвычайная художественная ценность работы и необходимость строжайшей секретности. После этого самовосхваления автор - очевидно Хейсман - перешел к изложению фактов. "После длительных размышлений и тщательного анализа целого ряда альтернативных решений мы пришли к выводу, что местом съемок будет остров Медвежий. Нам известно, что все вы, включая экипаж, начиная с капитана Имри и кончая кочегаром, были уверены: мы направляемся к Лофотенским островам, расположенным у северного побережья Норвегии, и не случайно слухи эти стали усиленно муссироваться в некоторых кругах лондонского общества перед самым нашим отплытием. Мы не станем просить извинения за этот, как может кому-то показаться, невольный обман, поскольку такого рода уловка была в интересах дела и вящего соблюдения секретности.
Приводимым ниже кратким описанием острова Медвежий мы обязаны Норвежскому Королевскому Географическому обществу, которое снабдило нас также его переводом".
Какое облегчение услышать это, подумал я.
"Эта информация была получена нами благодаря доброй воле третьего лица, никоим образом не связанного с нашей студией, знаменитого орнитолога, который пожелал остаться неизвестным. Кстати, следует отметить, что норвежское правительство разрешило производить съемки на острове. Насколько мы можем понять, оно полагает, что мы намерены снимать документальный фильм о фауне острова. Однако такого рода сведений, не говоря уже об обязательствах, мы ему не предоставляли".
Особенно поразила меня последняя фраза - не столько лукавством, характерным для Хейсмана, сколько тем, что автор отмечает это обстоятельство.
"Остров Медвежий - так начиналась справка, - относится к архипелагу Свальбарг, крупнейшим из островов которого является Шпицберген. Архипелаг этот оставался нейтральным, и на него никто не притязал до начала двадцатого столетия, когда в силу значительных капиталовложений, сделанных в процессе эксплуатации полезных ископаемых и организации китобойного промысла, Норвегия потребовала признания за нею прав на данную территорию. Однако всякий раз в связи с протестом со стороны России притязания Норвегии не были признаны законными. Наконец в 1919 году Верховный совет Антанты признал за Норвегией права на данные территории. Официальное решение вступило в силу 14 августа 1925 года".
После чего в статье указывалось: "Остров (Медвежий) расположен на параллели 74° 28\' северной широты и 19° 13\' восточной долготы. Он находится приблизительно в двухстах шестидесяти милях к норд-весту от мыса Нордкап, в ста сорока милях от Шпицбергена. Его можно считать точкой, в которой сходятся границы Норвежского, Гренландского и Баренцева морей. Этот остров значительнее всех удален от остальных островов этой группы". Далее следовало длинное и скучное описание истории острова, которая, похоже, сплошь состояла из нескончаемых стычек между норвежцами, немцами и русскими по поводу прав на китобойный промысел и добычу полезных ископаемых. Правда, я с некоторым изумлением узнал, что еще в 1920-х годах на угольных шахтах в Тунгейме, расположенном на северо-востоке острова, работало сто восемнадцать норвежских горняков. А ведь я был уверен, что остров населяют лишь белые медведи. Но в результате геологических исследований выяснилось, что угольные пласты слишком тонки и имеют много примесей, поэтому шахты были закрыты. Однако нельзя сказать, что остров совершенно необитаем: в Тунгейме имеется норвежская метео- и радиостанция.
Далее в справке приводились сведения о природных ресурсах, флоре и фауне, которые я пропустил. Зато описание климатических условий, по-видимому касавшихся нас всех, я нашел гораздо более интересным и удручающим. "Сталкивающиеся между собой Гольфстрим и полярное противотечение обусловливают крайне неблагоприятные погодные условия, обилие дождей и плотные туманы. Средняя летняя температура не поднимается выше пяти градусов от точки замерзания. Лишь в середине июля освобождаются ото льда озера и стаивает снег. Солнце не опускается за горизонт в течение ста суток, с 30 апреля по 13 августа. Полярная ночь продолжается с 7 ноября по 4 февраля". Последнее обстоятельство делало наше появление в здешних широтах в столь позднее время года чрезвычайно странным. Ведь сейчас светлое время суток весьма непродолжительно, но, возможно, согласно сценарию действие фильма должно происходить в темноте.
"С физической и геологической точки зрения, - говорилось дальше, - остров Медвежий представляет собой треугольник, вершина которого находится в южной его части. Протяженность острова с севера на юг около двенадцати миль, ширина колеблется до десяти миль в северной части и до двух миль в южной, где берет начало самый крайний к югу полуостров. Вообще говоря, северная и западная части острова представляют собой довольно ровное плато, расположенное на высоте тридцати метров над уровнем моря. Южный и восточный районы острова гористы.
Ледники отсутствуют. Вся территория острова покрыта сетью мелких озер глубиной всего несколько метров, занимающих около одной десятой общей площади, остальную часть внутренних районов острова составляют главным образом ледяные болота и щебенистые осыпи, вследствие чего передвижение по острову крайне затруднено.
Береговая линия Медвежьего по праву считается весьма негостеприимной и унылой на вид, особенно в южной части острова, где с отвесных скал в виде водопадов низвергаются в море ручьи. Особенностью данного участка является наличие отдельных каменных столбов неподалеку от побережья. Они сохранились с того отдаленного времени, когда остров занимал гораздо более значительную площадь, чем теперь. Благодаря таянию льда и снега в период с июня по июль, сильным приливным течениям и активным процессам выветривания, разрушающим прибрежные участки, в море постоянно обрушиваются огромные глыбы горных пород. Высота доломитовых скал Хамбергфьеля составляет свыше четырехсот тридцати метров; у их подножия торчат острые как иглы рифы высотой до семидесяти пяти метров, в то время как скалы Фуглефьеля достигают почти такой же высоты, а близ южной оконечности острова окаймлены рядом причудливых столбов, башен и арок. К востоку от этого мыса, между Капп Булл и Капп Кольтхофф, находится бухта, с трех сторон окруженная крутыми утесами высотой триста метров и более. На этих скалах самые большие птичьи базары во всем северном полушарии и наиболее благоприятные условия для размножения диких птиц".
Тем лучше для птиц, заключил я. На этом справка, представленная Географическим обществом, заканчивалась. Во всяком случае, автор объяснительной записки счел нужным включить именно эти сведения. Я уже внутренне подготовился к тому, чтобы вернуться к нудной прозе Хейсмана, как дверь открылась и в кают-компанию нетвердой походкой вошел Джон Холлидей. Лучший в студии специалист-фотограф, американец Холлидей был смугл, молчалив и неулыбчив. Но в эту минуту он был мрачнее обыкновенного. Увидев нас с Мэри, он остановился в растерянности.
- Прошу прощения, - сказал он, видно намереваясь уйти. - Я не знал... - Входите, входите, - произнес я в ответ. - Все обстоит иначе, чем вы себе представляете. У нас отношения, какие возникают между доктором и пациентом, не более того.
Закрыв дверь, Холлидей с мрачным видом сел на кушетку, на которой недавно сидела Мэри Стюарт.
- Бессонница? - поинтересовался я. - Или морская болезнь донимает? - Бессонница, - ответил Холлидей, жуя черный табак, с которым, видно, никогда не расставался. - Это Сэнди страдает морской болезнью. Сэнди, я это знал, был его соседом по каюте. Действительно, когда я видел старика в последний раз, вид у Сэнди был аховый, но я приписывал это намерению Хэггерти разделать его как бог черепаху. По крайней мере, сей факт объяснял нежелание Сэнди навестить Герцога после своего бегства с камбуза. - Его укачало, да?
- Укачало, и еще как. Позеленел, весь ковер испачкал, - поморщился Холлидей. - А запах...
- Мэри, - легонько потряс я девушку, она открыла заспанные глаза. - Прошу прощения, я должен оставить вас на минуту. - Ничего не ответив, она лишь посмотрела с любопытством на Холлидея и снова опустила веки. - Не думаю, что он так уж плох, - отозвался Холлидей. - Это не отравление или что-нибудь в этом роде. Я уверен.
- Все равно взглянуть не помешает, - возразил я. Очевидно, Холлидей был прав. С другой стороны, зная вороватую натуру Сэнди, можно предположить, что он успел похозяйничать на камбузе до того, как его застукал кок, и что аппетит у него не такой уж птичий. Захватив свой чемоданчик, я покинул кают-компанию.
Холлидей оказался прав; лицо у Сэнди имело неестественно зеленый оттенок: его, по-видимому, сильно рвало. Сидя на койке, он держался обеими руками за живот и, когда я вошел, злобно поглядел на меня. - Помираю, черт меня побери, - прохрипел он и начал браниться на чем свет стоит, проклиная жизнь вообще и Отто Джеррана в частности. - И зачем этот придурок затащил нас на эту вонючую посудину? Дав ему снотворного, я ушел. Сэнди вызывал у меня все большую неприязнь. Ко всему, решил я, человек, отравившийся аконитином, не станет браниться, да еще так свирепо, как Сэнди.
Мэри Стюарт по-прежнему сидела с закрытыми глазами, раскачиваясь из стороны в сторону. Продолжая жевать свой табак, Холлидей рассеянно взглянул на меня.
- Вы правы. Его просто укачало, - сказал я, сев недалеко от Мэри Стюарт. При моем появлении у нее лишь дрогнули закрытые веки. Невольно передернув плечами, я натянул на себя одеяло. - Здесь становится прохладно. Взяли бы плед да прилегли.
- Нет, спасибо. Не думал, что тут такая холодрыга. Лучше захвачу свои одеяла и подушку да устроюсь в салоне. Только бы Лонни не затоптал меня своими коваными башмаками, когда отправится за добычей, - усмехнулся Холлидей. Ни для кого не было секретом, что запасы спиртного, хранившиеся в салоне, притягивали Лонни как магнит. Пожевав табак, Холлидей кивнул в сторону бутылки, торчавшей из гнезда. - Вы же любитель виски, доктор. Выпейте и согрейтесь.
- Это дело. Только я очень привередлив. Что там за пойло? - "Черная наклейка", - присмотревшись, ответил Холлидей. - Отличный сорт. Но я предпочитаю солодовые напитки. Вы же озябли, выпейте сами. Оплачено фирмой. Я стащил бутылку у Отто. - Я тоже не охотник до шотландского виски. Пшеничное - другое дело. - Оно разрушает пищевод. Говорю вам как врач. Отведайте этот сорт, и вы навсегда откажетесь от своего американского зелья. Только попробуйте. Холлидей посмотрел на бутылку с какой-то опаской. - А что же вы? - обратился я к Мэри. - Наперсточек? Вы даже не представляете, как это согревает сердце.
- Нет, спасибо. Я почти не пью. - Безразличным взглядом посмотрела на меня девушка и снова закрыла глаза.
- Бриллиант с изъяном нам еще дороже, - пробормотал я, занятый совсем иным. Холлидей не захотел пить из этой бутылки. Мэри тоже. Но Холлидею, похоже, хотелось, чтобы я выпил. Любопытно, они оставались на своих местах или трудились как пчелки в мое отсутствие, подмешивая в виски вещества, которые ему противопоказаны? Зачем же иначе появился в кают-компании Холлидей? Почему не отправился со своими одеялами прямо в салон, вместо того чтобы сшиваться здесь? Разве он не знал, что тут гораздо холоднее, чем в жилых помещениях? Возможно, прежде чем Мэри Стюарт вошла в кают-компанию, она увидела меня в окно и сообщила Холлидею, что возникли некоторые затруднения, которые можно устранить лишь выманив меня. А тут по счастливой случайности и Сэнди заболел. Если только это действительно случайность. Тут мне в голову пришла мысль: если Холлидей отравитель или заодно с ним, то, добавив немного рвотного порошка в питье Сэнди, он без труда достиг бы желаемого результата. Картина становилась понятной. С трудом держась на ногах, Холлидей приближался ко мне с бутылкой в одной руке и стаканом в другой. В бутылке оставалось около трети. Покачнувшись, он остановился и, щедра плеснув в стакан, с поклоном протянул его мне.
- Пожалуй, мы оба заскорузли в своих консервативных привычках, доктор, - улыбнулся Джон. - Как поется в песне, "я выпью, если выпьешь ты". - Ваша склонность к экспериментам делает вам честь, - улыбнулся я в ответ. - Я же вам сказал, мне этот сорт не нравится. Я уже отведал его. А вы?
- Нет, но я...
- Так как же вы можете рекомендовать зелье другим? - Не думаю, что...
- Вы хотели попробовать. Вот и пробуйте.
- Вы всегда заставляете людей пить против их воли? - открыла глаза Мэри Стюарт. - Пристало ли врачу навязывать спиртное?
Я хотел было сказать, чтобы она заткнулась, но вместо этого с любезной улыбкой произнес:
- Голоса трезвенников в счет не идут.
- Что ж, вреда от этого не будет, - ответил Холлидей, поднося стакан к губам. Я уставился на него, но тут же опомнился и стал улыбаться Мэри, неодобрительно поджавшей губы, потом перевел взгляд на Холлидея, ставившего на стол наполовину опустошенный стакан.
- Недурно, - отозвался он. - Весьма недурно. Правда, привкус немного странный.
- За такие речи в Шотландии вам бы не миновать тюрьмы, - отозвался я рассеянно. Выходит, преступник как ни в чем не бывало выпил отраву, а его сообщница спокойно смотрела? Я почувствовал себя полным идиотом и готов был просить у обоих прощения. Правда, они не поняли бы за что. - Пожалуй, вы правы, док. К такому сорту виски можно и пристраститься. - Наклонив стакан, Холлидей отхлебнул снова, затем поставил бутылку в гнездо и сел на прежнее место. Не говоря ни слова, в два глотка допил виски и поднялся. - С таким горючим в баке я смогу вытерпеть и кованые башмаки Лонни. Спокойной ночи.
И торопливо вышел.
Я посмотрел на дверь, не понимая, зачем он приходил и почему так поспешно ретировался. Взглянув на Мэри Стюарт, я почувствовал себя виноватым: убийцы бывают всяких видов и мастей, но если они выступают в обличье такой девушки, как эта, то, выходит, я совершенно не разбираюсь в людях. Как я мог в чем-то ее подозревать?
Словно ощутив на себе мой взгляд, Мэри открыла глаза. Все так же молча, с тем же выражением лица девушка плотнее закуталась в плед и придвинулась ко мне. Я обнял ее за плечи, но она неспешным жестом убрала мою руку. Ничуть не обидясь, я улыбнулся.
Мэри улыбнулась в ответ, но глаза ее были полны слез. Положив ноги на диван, девушка повернулась ко мне и обняла меня обеими руками. Если Мэри намеревалась надеть мне наручники, она добилась своей цели. Хотя девушка, похоже, не собиралась убивать меня, я был уверен, что она решила не спускать с меня глаз; правда, я не понимал, зачем ей это нужно. Прошло еще минут пять. Взяв папку, я принялся за чтение этой чепухи, где говорилось о том, что единственный экземпляр сценария хранится в сейфе Лондонского банка, потом отложил ее. По ровному дыханию Мэри я догадался, что она спит. Я попробовал приподняться, но ее руки сжались еще крепче. Что это - я так и не понял. Меньше чем через две минуты я тоже уснул. Комплекцией грузчика Мэри Стюарт не отличалась, но, когда я проснулся, левая рука у меня онемела. В этом я убедился, приподняв ее правой рукой к глазам. Светящиеся стрелки часов показывали четверть пятого. Но почему в кают-компании темно? Ведь до того, как я уснул, горели все лампы. Что меня разбудило? Наверняка какой-то звук или прикосновение. И тот, кто меня разбудил, находится в салоне, не успел уйти. Я осторожно высвободился из рук Мэри, осторожно опустил ее на диван и направился к центру кают-компании. Остановившись, прислушался. Выключатели находились у двери на подветренном борту. Сделав шаг в нужном направлении, я застыл. Знает ли злоумышленник, что я проснулся? Успело ли его зрение приспособиться к темноте лучше моего? Догадается ли он, куда я двинусь прежде всего, и попытается ли преградить мне дорогу? Если да, то каким образом? Вооружен ли он и чем?
Услышав щелчок дверной ручки и ощутив порыв ледяного ветра, я решил, что злоумышленник вышел. В четыре прыжка я добрался до двери. Очутившись на палубе, ослепленный ярким светом, я выставил вперед правую руку. А следовало - левую. Каким-то твердым и тяжелым предметом меня ударили слева по шее. Чтобы не упасть, я уцепился за дверь, но сил у меня не хватило, и я опустился на палубу. Когда же пришел в себя, рядом никого уже не было. Куда исчез нападавший, я не имел представления, да и гнаться за ним не было смысла.
Шатаясь, я вернулся в кают-компанию, на ощупь нашел выключатель и закрыл дверь. Подпершись одной рукой, другой Мэри терла глаза, словно очнувшись от глубокого сна. Я подошел к капитанскому столу и тяжело сел. Вынув из подставки наполовину опустошенную бутылку "Черной наклейки", поискал взглядом стакан, из которого пил Холлидей. Стакана нигде не было, он, верно, куда-то закатился. Достав из гнезда другой стакан, плеснул немного на дно, выпил и вернулся на прежнее место. Шея болела нестерпимо. - В чем дело? Что случилось? - вполголоса спросила Мэри. - Дверь ветром открыло. Пришлось закрыть, вот и все. - А почему свет был выключен?
- Это я его выключил. После того как вы уснули. Вытащив из-под одеяла руку, Мэри осторожно прикоснулась к ушибленному месту. - Уже покраснело, - прошептала она. - Будет безобразный синяк. И кровь идет.
Прижав к шее платок, я убедился, что она права. Засунул платок за воротник, там его и оставил.
- Как это случилось? - спросила она тихо.
- Не повезло. Поскользнулся и ударился о комингс. Признаться, побаливает.
Ничего не ответив, девушка взяла меня за лацканы и, жалобно посмотрев, уткнула голову мне в плечо. Воротник мой тотчас промок от ее слез. Если ей поручено было сторожить меня, то делала она это очаровательно. Дама расстроена, доктор Марлоу, сказал я мысленно, разве вы не живой человек? Стараясь забыть о своих подозрениях, я погладил ее растрепанные соломенные волосы, решив, что это лучший способ успокоить женщину. Но в следующую минуту понял свою ошибку.
- Не надо, - сказала Мэри, дважды ударив меня кулаком по плечу. - Не надо этого делать.
- Хорошо, - согласился я. - Больше не буду. Простите. - Нет, нет! Вы меня простите. Не знаю, что это со мной... Девушка умолкла, она глядела на меня глазами, полными слез, лицо подурнело, приобретя выражение беззащитности и отчаяния. Мне стало не по себе. В довершение всего она обхватила меня за шею, едва не задушив. Плечи ее содрогались от рыданий.
Исполнено великолепно, подумал я с одобрением, хотя и не понимал, для чего это ей понадобилось. - Но уже в следующую минуту презирал себя за свой цинизм. Я знал, что актриса она неважная, к тому же что-то мне подсказывало: отчаяние Мэри неподдельно. Да и какой ей прок показывать свою слабость? Что же вызвало слезы? Я тут ни при чем, это точно. Я ее почти не знал, она меня тоже. Я, видно, играл роль жилетки, в которую хочется поплакать. Странные у людей представления о врачах: они полагают, будто доктор сумеет лучше успокоить и утешить, чем кто-то другой; да и слезы эти, похоже, скоро высохнут.
Я не мог оторвать глаз от бутылки, стоявшей у капитанского стола. Когда Холлидей, по моему настоянию, выпил свою порцию виски, в ней оставалось, я был уверен, с четверть. Теперь же в бутылке была половина ее уровня! Хладнокровный и беспощадный преступник, выключивший свет, заменил бутылку и, чтобы замести следы, унес и стакан Холлидея.
Мэри произнесла какую-то фразу. Что именно, я не смог разобрать и переспросил:
- Что вы сказали?
- Извините меня. Я вела себя глупо, - проговорила она, пряча лицо. - Сможете ли вы меня простить? Занятый своими мыслями, я лишь пожал ей плечо.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)