Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


П. Из дневника Коломбины

Ее туфельки почти не касаются земли

"Бедная Коломбина, безмозглая кукла, повисла в воздухе. Ее атласные туфельки почти не касаются земли, а ловкий кукловод знай тянет за тоненькие ниточки, и марионетка то всплеснет ручками, то согнется в поклоне; то заплачет, то рассмеется.
Я теперь все время размышляю об одном и том же: что означали сказанные им слова; каким тоном он их произнес; как он на меня посмотрел; отчего он на меня вовсе не смотрел. О, как полна моя жизнь сильными чувствами и впечатлениями!
К примеру, вчера он обронил: "У тебя глаза жестокого ребенка". Я потом долго думала, хорошо это или плохо -- жестокий ребенок. Вероятно, с его точки зрения хорошо. Или плохо?
Я читала, что старые мужчины (а он очень старый, он знал Каракозова, которого повесили целых тридцать пять лет назад) испытывают жгучее сладострастие к молоденьким девушкам. Но он вовсе не сладострастен. Он холоден и равнодушен. После того первого, грозового слияния, когда за окнами выгибались атакованные ураганом деревья, он велел остаться мне всего однажды. Это было позавчера.
Без слов, одними жестами он приказал скинуть одежду, лечь на медвежью шкуру и не шевелиться. Накрыл мое лицо белой венецианской маской -- мертвой, застывшей личиной. Через узкие прорези мне было видно только светлеющий в полумраке потолок.
Я лежала так долго, без движения. Было очень тихо, только едва слышно потрескивал пламень свечей. Я думала: он смотрит на меня, беззащитную, лишенную всех покровов и даже лица. Это не я, это безымянная женская плоть, просто гуттаперчевая кукла.
Что я испытывала?
Любопытство. Да, любопытство и сладкое замирание неизвестности. Что он сделает? Каким будет первое прикосновение? Прильнет поцелуем? Или ударит кнутом? Обожжет горячими каплями свечного воска? Я бы приняла от него все, что угодно, но время шло, а ничего не происходило.
Мне стало холодно, кожа покрылась мурашками. Я жалобно произнесла: "Где же вы? Я замерзла". Ни звука в ответ. Тогда я сдернула маску и села. В спальне никого не было, и это открытие повергло меня в трепет. Он исчез!
От этого необъяснимого исчезновения мое сердце забилось сильнее, чем от любых, даже самых пылких объятий.
Я долго думала о том, что может означать эта выходка. Целую ночь и целый день терзалась в поисках ответа. Что он хотел мне сказать? Какие чувства ко мне он испытывает? Несомненно, это страсть. Только не жаркая, а ледяная, как полярное солнце. Но оттого не менее обжигающая. Пишу в дневник только теперь, потому что внезапно поняла смысл свершившегося. В первый раз он овладел всего лишь моим телом. Во второй раз он овладел моей душой. Инициация завершилась.
Теперь я его вещь. Его собственность, вроде брелка или перчатки. Как Офелия.
Меж ними ничего нет, в этом я уверена. То есть, девочка, конечно, в него влюблена, но ему она нужна только как медиум. Не представляю мужчину, который воспылал бы страстью к этой сомнамбуле. На ее прозрачном личике вечно блуждает странная невинная улыбка, глаза смотрят ласково, но отстраненно. Она почти не раскрывает рта -- разве что во время сеансов. Но уж зато в минуты общения с Иным Миром Офелия совершенно преображается. Кажется, что где-то внутри ее хрупкого тельца загорается яркая лампа. Пьеро говорит, что она, в сущности, полупомешанная, что ее следовало бы поместить в лечебницу, что она живет будто во сне. Не знаю. Мне так наоборот кажется, что она оживает и становится собой только во время медиумирования. У меня и самой теперь путаница со сном и явью. Сон -- это позднее утреннее вставание, завтрак, необходимые покупки. Явь же начинается ближе к вечеру, когда я пытаюсь сочинять стихи и готовлюсь к выходу. Но окончательно я просыпаюсь лишь в девятом часу, когда быстро иду по освещенной фонарями Рождественке к бульвару. Мир несет меня на упругих волнах, кровь пульсирует в жилах. Я стучу каблучками так быстро, так целеустремленно, что прохожие оглядываются мне вслед.
Вечер -- это кульминация и апофеоз дня. Потом, уже заполночь, я возвращаюсь к себе и искусственно продлеваю волшебство, подробно записывая все, что произошло, в сафьяновую тетрадь.
Сегодня произошло многое.
С самого начала он вел себя совсем не так, как обычно. Нет, так писать нельзя -- все "он" да "он". Я ведь пишу не для себя, а для искусства.
Просперо был не такой, как всегда -- оживленный, даже взволнованный. Едва выйдя к нам в гостиную, стал рассказывать:
"Нынче ко мне на улице подошел человек. Красивый, элегантно одетый, очень уверенный. Немного заикаясь, произнес странные слова: -- Я умею читать по лицам. Вы -- тот, кто мне нужен. Вас посылает мне судьба.
-- А я по вашему лицу не вижу ничего, -- неприязненно ответил я, так как терпеть не могу бесцеремонности. -- Боюсь, сударь, вы обознались. Меня никто никуда послать не может. Даже судьба.
-- Что это у вас? -- спросил он, не обращая внимания на резкость тона, и показал на карман моего пальто. -- Что там оттопыривается? Револьвер? Дайте.
Вы знаете, что я никогда не выхожу из дому без моего "бульдога". Поведение незнакомца начинало занимать меня. Без лишних слов я вынул оружие и протянул ему -- посмотреть, что будет".
Тут Лорелея вскричала:
-- Но это же явный сумасшедший! Он мог застрелить вас! Как вы безрассудны!
-- Я привык доверять Смерти, -- пожал плечами Просперо. -- Она мудрее и добрее нас. Да и потом скажите, милая Львица, разве я оказался бы в проигрыше, если б неведомый безумец всадил мне пулю в лоб? Это был бы изящный финал... Однако слушайте дальше.
И он продолжил рассказ:
"Незнакомец раскрыл револьвер и высыпал на ладонь четыре пули, а пятую оставил. Я с любопытством наблюдал за его действиями. Он с силой крутанул барабан, затем вдруг приставил дуло к виску и спустил курок. Боек звонко щелкнул о пустое гнездо, а на лице у поразительного господина не дрогнул ни один мускул. -- Теперь вы будете говорить со мной серьезно? -- спросил он. Я молчал, несколько ошарашенный этим спектаклем. Тогда он снова покрутил барабан и опять приставил оружие к виску. Я хотел остановить его, но не успел -- вновь щелкнул спуск. Ему опять повезло! -- Довольно! -- воскликнул я. -- Чего вы хотите? Он сказал: -- Хочу быть с вами. Ведь вы тот, за кого я вас принимаю? Оказалось, он давно уже разыскивает "Любовников Смерти", чтобы стать одним из них. Разумеется, он не угадал, кто я, по моему лицу -- это было сказано для эффектности, чтобы произвести на меня впечатление. На самом же деле он провел хитроумное расследование, которое вывело его на меня. Каково, а? Это интереснейший субъект, я в людях толк знаю. Он и стихи слагает, в японском стиле. Вы услышите -- это ни на что не похоже. Я велел ему придти сегодня. Ведь место Аваддона еще свободно".
Я позавидовала неизвестному господину, который сумел так впечатлить нашего бесстрастного дожа, однако же слушала рассказ не очень внимательно -- меня волновало совсем другое. Я намеревалась прочесть новое стихотворение, над которым просидела всю минувшую ночь. Надеялась, что у меня, наконец, получилось, как должно, и Просперо оценит этот крик души менее сурово, чем мои предыдущие опыты, которые... Ладно, об этом я уже писала не раз, поэтому повторяться не буду.
Когда настал мой черед, я прочла:

Вы забудете, не так ли,
Куклу с синими глазами
И кудряшками из пакли.
Околдованную вами?

Безразлично вам, ведь верно,
Что с экстазом страстотерпца
Обожало вас безмерно
Целлулоидное сердце?

Помолиться, что ли, Богу?
Только нет у кукол храма.
И былая недотрога
Тихо плачет: ма-ма, ма-ма!

Там была еще одна строфа, которая мне особенно нравилась (я даже уронила над ней несколько слезинок) -- про то, что у куклы не бывает бога кроме кукловода. Но безжалостный Просперо махнул рукой, чтоб я остановилась, и поморщившись обронил:
-- Манная кашка.
Его совсем не занимают мои стихи!
Дальше стал читать Гдлевский, которого Просперо вечно расхваливает сверх всякой меры, и я потихоньку вышла. Встала в прихожей перед зеркалом и заплакала. Верней, завыла. "Манная кашка!"
В прихожей было темно, и в зеркале я видела только свой сгорбленный силуэт с дурацким бантом, который совсем съехал набок. Господи, какой же я себя чувствовала несчастной! Помню, подумалось: вот бы духи сегодня вызвали меня. Я бы с наслаждением ушла от всех вас к Вечному Жениху. Да надежды было немного. Во-первых, духи в последнее время либо не появлялись вовсе, либо несли какую-то невнятицу. А во-вторых, с какой стати Смерть выберет в возлюбленные такую никчемную, бездарную мокрицу? Потом раздался звонок. Я наскоро поправила бант, вытерла глаза и пошла открывать.
Меня ждал сюрприз.
На пороге стоял тот самый господин, которого я видела, когда относила Аваддону незабудки".

Явление принца Гэндзи

В тот день, когда в квартирку, расположенную под самой крышей, явился заплаканный Петя-Керубино и напугал хозяйку сначала известием о смерти Аваддона, а затем прощальным стихотворением Избранника, Коломбина долго сидела Б кресле, снова и снова перечитывая загадочные строки. Поплакала, конечно. Аваддона, хоть он и Избранник, было жалко. Но потом плакать перестала, потому что зачем же плакать, если человек обрел то, к чему стремился. Свершилась его свадьба с Вечной Суженой. В подобных случаях следует не рыдать, а радоваться.
И Коломбина отправилась на квартиру к новобрачному с поздравлениями. Надела свое самое нарядное платье (белое, воздушное, с двумя серебряными молниями, вышитыми по корсажу), купила букетик нежных незабудок и поехала на Басманную улицу. Люцифера взяла с собой, но не на шее, в виде ожерелья (черный цвет в такой день был бы неуместен), а в сумочке -- чтоб не скучал дома один.
Дом общества "Великан" -- новый, каменный, в пять этажей -- она нашла без труда. Собиралась просто положить цветы к порогу квартиры, но дверь оказалась неопечатанной и, более того, приоткрытой. Изнутри доносились приглушенные голоса. Если кому-то другому можно, то почему мне нельзя, рассудила поздравительница и вошла.
Квартира была маленькая, не больше, чем китайгородская, но на удивление опрятная и отнюдь не нищенская, как следовало бы ожидать по потрепанной одежде покойного Аваддона.
В прихожей Коломбина остановилась, пытаясь угадать, где находится комната, в которой жених встретил свою Невесту.
Слева, кажется, располагалась кухня. Оттуда донесся мужской голос, произнесший с легким заиканием:
-- А это что за д-дверь? Черный ход?
-- Точно так, ваше сиятельство, -- ответил другой голос -- сиплый и подобострастный. -- Только господин студент не пользовался. Черный ход, он для прислуги, а они сами обходились. Потому гол был как сокол, извиняюсь за выражение.
Что-то стукнуло, лязгнул металл.
-- Стало быть, не пользовался? А почему п-петли смазаны? И весьма старательно.
-- Не могу знать. Надо думать, смазал кто-то.
Заика со вздохом молвил:
-- Резонное предположение. -- Ив диалоге наступила пауза. Должно быть, следователь из полиции, догадалась Коломбина и от греха попятилась к выходу -- еще пристанет с расспросами: кто такая, да почему, да в каком смысле незабудки. Но ретироваться не успела, из коридорчика вышли трое.
Впереди, то и дело оглядываясь, семенил бородатый дворник в фартуке и с бляхой на груди. За ним, постукивая по полу тросточкой, неспешно вышагивал высокий, сухощавый господин в прекрасно сшитом сюртуке, белейшей сорочке с безупречными воротничками, да еще и в цилиндре -- ни дать ни взять граф Монте-Кристо, вот и дворник его назвал "сиятельством". Сходство с бывшим узником замка Иф усугублялось благодаря холеной, бледной физиономии (надо сказать, весьма эффектной) и романтическим черным усикам. Да и возраст у щеголя был примерно такой же, как у парижского миллионщика -- из-под цилиндра виднелись седые виски.
Замыкал шествие низенький, плотно сбитый азиат в костюме-тройке и котелке, надвинутом чуть не на самые глаза. Вернее не глаза, а глазенки -- из-под черного фетра на Коломбину уставились две узенькие щелки. Дворник замахал на барышню руками, будто прогонял кошку: -- Нельзя сюда, нельзя! Подите!
Однако Монте-Кристо, окинув нарядную девицу внимательным взглядом, обронил:
-- Ничего, пускай. Держи-ка еще.
Протянул бородатому бумажку, тот весь изогнулся от восторга и назвал благодетеля уже не "сиятельством", а "светлостью", из чего можно было заключить, что красивый заика, должно быть, все-таки не граф и уж во всяком случае не полицейский. Где это видано, чтоб полицейские дворникам рублевики кидали? Тоже из любопытствующих, решила Коломбина. Должно быть, начитался в газетах про "Любовников Смерти", вот и пришел поглазеть на жилище очередного самоубийцы.
Красавчик приподнял цилиндр (причем обнаружилось, что седые у него только виски, а прочая куафюра еще вполне черна), но представляться не стал, а осведомился:
-- Вы -- знакомая господина Сипяги?
Коломбина не удостоила графа Монте-Кристо не то что ответом, но даже взором. Вернулось взволнованное, торжественное настроение, не располагавшее к праздным разговорам.
Тогда настырный брюнет, понизив голос, спросил:
-- Вы, верно, из "Любовников Смерти"?
-- С чего вы взяли? -- вздрогнула она и тут уж на него взглянула -- с испугом.
-- Ну как же. -- Он уперся тростью в пол и принялся загибать пальцы затянутой в серую перчатку руки. -- Вошли без звонка или стука. Стало быть, пришли к з-знакомому. Это раз. Видите здесь посторонних, но о хозяине не спрашиваете. Стало быть, уже знаете о его печальной участи. Это два. Что не помешало вам прийти сюда в экстравагантном платье и с легкомысленными цветами. Это три. У кого самоубийство может считаться поводом для поздравлений? Разве что у "Любовников Смерти". Это четыре. В разговор вмешался азиат, изъяснявшийся по-русски довольно бойко, но с чудовищным акцентом.
-- Не торько у рюбовников, -- живо возразил он. -- Когда брагородные самураи княдзя Асано поручири от сегуна разресение дерать харакири, все тодзе их поздравряри.
-- Маса, историю про сорок семь верных вассалов мы обсудим как-нибудь после, -- оборвал коротышку Монте-Кристо. -- А сейчас, как видишь, я беседую с дамой.
-- Может быть, вы и беседуете с дамой, -- отрезала Коломбина. -- Да только дама с вами не беседует.
"Сиятельство" обескураженно развело руками, а она повернула в дверь, что вела направо.
Там находились две комнатки -- проходная, где из мебели имелся только дешевенький письменный стол со стулом, и спальня. В глаза бросился шведский диван, из новомодных, с раскрывающимся брюхом, однако весь облезлый и кривой. Верх не сходился с низом, и казалось, что диван ощерился темной пастью.
Коломбине вспомнилась строчка из последнего стихотворения Аваддона, и она пробормотала:
-- "Клыками клацает кровать".
-- Что это? -- раздался сзади голос Монте-Кристо. -- Стихи? Не оборачиваясь, она вполголоса прочла все четверостишье:
Недоброй ночью, нервной ночью
Клыками клацает кровать
И выгибает выю волчью,
И страшно спать

В изгибе диванной спинки и в самом деле было что-то волчье. Стекло дрогнуло (как и накануне вечером, было ветрено), Коломбина зябко поежилась и произнесла заключительные строки стихотворения:
...Нов доме Зверь, снаружи ветер
Стучит в стекло.

А будет так: снаружи ветер.
Урчит насытившийся Зверь,
Но только нет меня на свете.
Где я теперь?

И вздохнула. Где ты теперь, избранник Аваддон? Счастлив ли ты в Ином Мире?
-- Это предсмертное с-стихотворение Никифора Сипяги? -- не столько спросил, сколько констатировал догадливый заика. -- Интересно. Очень интересно.
Дворник сообщил:
-- А зверь-то и вправду выл. Жилец из-за стенки сказывали. Тут, ваше превосходительство, стеночки хлипкие, одно название. Когда полицейские ушли, этот самый застенный жилец ко мне спускался, полюбопытствовать. Ну и рассказал: ночью, грит, как начал кто-то завывать -- жутко так, с перекатами. Будто зовет или грозится. И так до самого рассвета. Он и в стенку колотил -- спать не мог. Думал, господин Сипяга пса завели. Только никакого пса тут не было.
-- Интересная к-квартирка, -- задумчиво произнес брюнет. -- Вот и мне какой-то звук слышится. Только не завывание, а скорее шипение. И д-доносится сей интригующий звук из вашей сумочки, мадемуазель. Он обернулся к Коломбине и посмотрел на нее своими голубыми глазами, по которым трудно было понять, какие они -- грустные или веселые. Ничего, сейчас станут испуганными, злорадно подумала Коломбина. -- Неужто из моей сумочки? -- деланно удивилась она. -- А я ничего не слышу. Ну-ка, посмотрим.
Она нарочно подняла ридикюль, чтоб оказался под самым носом у самоуверенного незнакомца, щелкнула замочком.
Люцифер, умница, не подвел. Высунул узкую головку, будто чертик из механической шкатулки, разинул пасть и как зашипит! Видно, соскучился в темноте да тесноте.
-- Матушка Пресвятая Богородица! -- завопил дворник, стукнувшись затылком о косяк. -- Змей! Черный! Вроде не пил нынче ни капли! А красавец -- такая жалость -- нисколько не напугался. Склонил голову набок, разглядывая змейку. Одобрительно сказал:
-- Славный ужик. Любите животных, мадемуазель? Похвально. И, как ни в чем не бывало, повернулся к дворнику.
-- Так, говорите, неведомый зверь выл до самого рассвета? Это самое интересное. Как соседа зовут? Ну, к-который за стеной живет. Чем занимается? -- Стахович. Художник. -- Дворник опасливо поглядывал на Люцифера, потирая ушибленный затылок. -- Барышня, а он у вас взаправдошный? Не цапнет? -- Почему не цапнет? -- надменно ответила Коломбина. -- Еще как цапнет. -- А графу Монте-Кристо сказала. -- Сами вы ужик. Это египетская кобра. -- Ко-обра, так-так, -- рассеянно протянул тот, не слушая. Остановился у стены, где на двух гвоздях была развешана одежда -- очевидно, весь гардероб Аваддона: латаная шинелишка и потертый, явно с чужого плеча студенческий мундир.
-- Так г-господин Сипяга был очень беден?
-- Как мыша церковная. Копейки на чай не дождешься, не то что от вашей милости.
-- А между тем квартирка недурна. Поди, рублей тридцать в месяц? -- Двадцать пять. Только не они снимали, где им. Оплачивал господин Благовольский, Сергей Иринархович.
-- Кто таков?
-- Не могу знать. Так в расчетной книге прописано.
Прислушиваясь к этому разговору, Коломбина вертела головой по сторонам -- пыталась угадать, где именно состоялось венчание со Смертью. И в конце концов нашла, с карнизного крюка свисал хвост обрезанной веревки. На грубый кусок железа и растрепанный кусок пеньки смотрела с благоговением. Боже, как жалки, как непрезентабельны врата, через которые душа вырывается из ада жизни в рай Смерти!
Будь счастлив, Аваддон! -- мысленно произнесла она и положила букет вниз, на плинтус.
Подошел азиат, неодобрительно поцокал языком:
-- Горубенькие цветотьки нерьзя. Горубенькие -- это когда утопирся. А когда повесирся, надо ромаськи.
-- Тебе, Маса, следовало бы прочесть "Любовникам Смерти" лекцию о чествовании самоубийц, -- с серьезным видом заметил Монте-Кристо. -- Вот скажи, какого цвета должен быть букет, когда кто-то, к примеру, застрелился? -- Красный, -- столь же серьезно ответил Маса. -- Розотьки ири маки. -- А при самоотравлении? Азиат не задумался ни на секунду: -- Дзертые хридзантемы. Бери нет хридзантем, модзьно рютики. -- Ну, а если взрезан живот?
-- Берые цветотьки, потому сьто берый цвет -- самый брагородный. И узкоглазый молитвенно сложил короткопалые ладошки, а его приятель одобрительно кивнул.
-- Два клоуна, -- с презрением бросила Коломбина, последний раз взглянула на крюк и направилась к выходу.
Кто бы мог подумать, что франт из Аваддоновой квартиры встретится ей вновь, да еще не где-нибудь, а в доме Просперо!
Он выглядел почти так же, как во время предыдущей встречи: элегантный, с тросточкой, только сюртук и цилиндр не черные, а пепельно-серые. -- Здравствуйте, с-сударыня, -- сказал он со своим характерным легким заиканием. -- Як господину Благовольскому.
-- К кому? Здесь таких нет.
Лица Коломбины он в полумраке разглядеть не мог, а вот она сразу его узнала -- под козырьком крыльца горел газовый светильник. Узнала и ужасно удивилась. Ошибся адресом? Однако какое странное совпадение! -- Ах да, прошу извинить, -- шутливо поклонился случайный знакомец. -- Я хотел сказать: к господину Просперо. В самом деле, я ведь строжайше предупрежден, что здесь не принято называться собственным именем. Вы, верно, тоже какая-нибудь Земфира или Мальвина?
-- Я Коломбина, -- сухо ответила она. -- А вы-то кто?
Он вошел в прихожую и теперь смог разглядеть ту, что открыла ему дверь. Узнал, но не выказал ни малейшего удивления.
-- Здравствуйте, таинственная незнакомка. Как говорится, гора с горой не сходится. -- Погладил по головенке дремлющего на девичьей шее Люцифера. -- Привет, малыш. Позвольте представиться, мадемуазель Коломбина. Мы с господином Благо... то есть с господином Просперо условились, что здесь я б-буду зваться Гэндзи.
-- Гэндзи? Какое странное имя!
Она все не могла уразуметь, что означает это загадочное появление. Что заике было нужно в квартире самоубийцы? И что ему нужно здесь? -- Был в стародавние времена такой японский принц. Искатель острых ощущений, вроде меня.
Необычное имя ей, пожалуй, понравилось -- Гэндзи. Жапонизм -- это так изысканно. Стало быть, не "сиятельство" и даже не "светлость", поднимай выше -- "высочество". Коломбина саркастически хмыкнула, однако следовало признать: франт и в самом деле был удивительно похож на принца, ну если не японского, то европейского, как у Стивенсона.
-- Ваш спутник был японец? -- вдруг осенило ее. -- Тот, которого я видела на Басманной. Вот почему он все говорил про самураев и взрезывание живота?
-- Да, это мой камердинер и ближайший д-друг. Кстати, напрасно вы тогда обозвали нас клоунами. -- Гэндзи укоризненно покачал головой. -- Маса к институту самоубийства относится с огромным почтением. Как, впрочем, и я. Иначе я бы здесь не оказался, верно?
Искренность последнего утверждения представлялась сомнительной -- больно уж легкомысленным тоном оно было сделано.
-- Непохоже, чтобы вы так уж рвались покинуть этот мир, -- недоверчиво произнесла Коломбина, глядя в спокойные глаза гостя. -- Уверяю вас, мадемуазель Коломбина, я человек отчаянный и способен на чрезвычайные и даже немыслимые п-поступки.
И опять это было сказано так, что не пбймешь, серьезно человек говорит или насмешничает. Но здесь она вдруг вспомнила рассказ дожа про "интереснейшего субъекта", и неожиданное явление "принца" сразу разъяснилось.
-- Вы, верно, и есть тот самый гость, о котором говорил Просперо?--воскликнула Коломбина. -- Вы сочиняете японские стихи, да? Он молча поклонился, как бы говоря: не отпираюсь, он самый и есть. Теперь она взглянула на франта по-новому. Тон его и в самом деле был легким, в углах губ угадывалась полуулыбка, но глаза смотрели серьезно. Во всяком случае, на досужего шутника Гэндзи никак не походил. Коломбина наконец нашла для него подходящее определение: "необычный экземпляр". Ни на одного из соискателей не похож. Да и вообще, таких типажей ей прежде видеть не приходилось.
-- Пришли, так идемте, -- сухо сказала она, чтоб он слишком много о себе не понимал. -- Вам еще предстоит пройти испытание. Вошли в салон, когда Гдлевский заканчивал декламацию и готовился выступать Розенкранц.
Различать близнецов оказалось совсем нетрудно. Гильденстерн объяснялся по-русски совсем чисто (он закончил русскую гимназию) и был заметно жизнерадостней характером. Розенкранц же все писал что-то в пухлом блокноте и часто вздыхал. Коломбина частенько ловила на себе его скорбный остзейский взгляд и, хоть в ответ смотрела непреклонно, все равно это молчаливое обожание было ей приятно. Жаль только, что стихи немчика были так чудовищны. Вот и сейчас он встал в торжественную позу: ступни в третьей позиции, пальцы правой руки растопырены веером, глаза устремлены на Коломбину. Безжалостный дож оборвал его после первой же строфы: -- Благодарю, Розенкранц. "Вздыхать и плакать чистою слезой" по-русски сказать нельзя, но сегодня у тебя получилось уже лучше. Господа! Вот кандидат на место Аваддона, -- представил он новенького, который остановился в дверях и с любопытством оглядывал гостиную и собравшихся. Все обернулись к кандидату, он слегка поклонился. -- У нас принято устраивать нечто вроде поэтического экзамена, -- сказал ему дож. -- Мне довольно услышать несколько строчек из стихотворения, написанного претендентом, и я сразу могу сказать, по пути ему с нами или нет. Вы сочиняете необычные для нашей словесности стихи, лишенные рифмы и ритмичности, поэтому будет справедливо, если я попрошу вас сложить экспромт -- на заданную мной тему.
-- Извольте, -- ответил Гэндзи, нисколько не смутившись. -- Какую тему вам угодно предложить?
Коломбина отметила, что Просперо обратился к нему на "вы", что само по себе было необычно. Очевидно, не повернулся язык называть этого внушительного господина на "ты".
Председательствующий долго молчал. Все, затаив дыхание, ждали, зная: сейчас он огорошит самоуверенного новичка каким-нибудь парадоксом или неожиданным сюрпризом.
Так и вышло.
Отбросив кружевной манжет (сегодня дож был одет испанским грандом, и этот наряд весьма шел к его бороде и длинным волосам), Просперо взял из вазы красное яблоко и с хрустом впился в него крепкими зубами. Пожевал, проглотил, взглянул на Гэндзи.
-- Вот вам и тема.
Все переглянулись. Что за тема такая?
Петя шепнул Коломбине:
-- Это он нарочно. Сейчас срежет, вот увидишь.
-- Надкушенное яблоко или вообще яблоко? -- уточнил задачу испытуемый. -- А это уж решать вам.
Просперо удовлетворенно улыбнулся и сел на свой трон. Пожав плечами, словно речь шла о сущей безделице, Гэндзи произнес:
Яблоко прекрасно
Не на ветке и не в желудке,
А в миг паденья.

Все подождали, не будет ли продолжения. Не дождались. Тогда Сирано покачал головой, Критон довольно громко хихикнул, зато Гдлевский одобрительно покивал, а Львица Экстаза даже вскричала: "Браво!" Коломбина, уже приготовившаяся насмешливо скривиться, приняла задумчивый вид. Раз двое корифеев что-то усмотрели в диковинном сочинении принца Гэндзи, значит, оно небезнадежно. Но главное слово, разумеется, оставалось за дожем.
Просперо подошел к Гэндзи и крепко пожал ему руку: -- Я не ошибся в вас. Именно так: суть не в скучном бытии и не в посмертном гниении, а в катарсисе превращения первого во второе. Именно так! И как коротко, ни одного лишнего слова! Ей-богу, у японцев стоит поучиться. Коломбина покосилась на Петю. Тот пожал плечами -- видно, тоже, как и она, не нашел в изреченном афоризме ничего особенного. Новый соискатель прошелся по салону и удивленно произнес: -- Я был уверен, что интервью с верховным жрецом клуба самоубийц, напечатанное в "Курьере", -- глупая мистификация. Однако обстановка комнаты описана точно, да и достопочтенный дож, похоже, списан с натуры. Неужто такое возможно? Вы встречались с корреспондентом, господин Просперо? Но зачем?
Наступило неловкое молчание, ибо Гэндзи, сам того не зная, затронул весьма болезненную тему. Злосчастная статья, довольно точно изложившая взгляды Просперо и даже напрямую процитировавшая некоторые его излюбленные максимы, вызвала в клубе настоящую бурю. Дож устроил каждому форменный допрос, допытываясь, не откровенничал ли кто-то с посторонними, но информанта так и не установил.
-- Ни с каким корреспондентом я не говорил! -- сердито сказал Просперо и жестом обвел соискателей. -- Иуда здесь, среди моих учеников! Из тщеславия, а то и за несколько Серебреников кто-то из них выставил меня и все наше общество на посмешище толпы! Гэндзи, честно говоря, у меня на вас особые виды. Вы впечатлили меня своими недюжинными аналитическими способностями. Располагая всего несколькими разрозненными крупицами сведений, вы безошибочно вышли на след "Любовников Смерти" и определили, что именно я являюсь предводителем клуба. Так может быть, вы поможете мне обнаружить паршивую овцу, проникшую в мое стадо?
-- Полагаю, сделать это будет нетрудно. -- Гэндзи скользнул взглядом по лицам притихших "любовников". -- Но сначала мне нужно узнать этих дам и господ чуть лучше.
Эти слова, прозвучавшие довольно угрожающе, всем ужасно не понравились. -- Только торопитесь, -- усмехнулся Критон. -- Знакомство может оказаться непродолжительным, потому что все мы стоим на краю разверстой могилы.
Сирано наморщил свой монументальный нос, ехидно продекламировал:
Тайный розыск учинить,
Татя враз изобличить
И послать его на плаху
В назиданье и для страху.

Даже чопорный Гораций, певец прозекторского искусства, не столь часто размыкающий уста, возмутился:
-- Не хватало у нас здесь еще сыска и доносительства! Коломбине сделалось страшно. Это был настоящий бунт. Ну, сейчас смутьяны получат! Сейчас Просперо обрушит на ослушников испепеляющий разряд своего гнева.
Но дож не стал метать молнии или размахивать руками. Лицо его опечалилось, голова опустилась на грудь.
-- Я знаю, -- тихо молвил Просперо. -- И всегда это знал. Один из вас предаст меня.
С этими словами он встал и, более ни слова не говоря, скрылся за дверью.
-- Учитель! Пока я здесь, вам нечего опасаться! -- бешено взревел Калибан и глянул на стоявшего поблизости Критона с такой ненавистью, что козлоногий проповедник страстной любви в ужасе шарахнулся в сторону. У Коломбины сердце разрывалось от сострадания. Если б она посмела, то бросилась, бы следом за Просперо. Пусть знает, что уж она-то никогда его не предаст!
Но дверь непреклонно хлопнула. Коломбина знала, очень хорошо знала, что там, за ней: полупустая столовая, потом просторный, уставленный массивной мебелью кабинет, а еще дальше -- спальня, так часто снящаяся ей по ночам. Из кабинета можно попасть прямо в коридор и выйти в прихожую. Именно этой бесславной дорогой Коломбина уже дважды покидала заветный чертог, раздавленная и недоумевающая...
-- Зеанс не будет? -- разочарованно-захлопал белесыми ресницами Розенкранц. -- Но тош говорил, зегодня идеальный вечер для разговора с тушами умерших. Звездная ночь, толстая луна. Шалко упускать такой шансе! -- А что скажете вы, милая? -- ласково, словно к малому ребенку, обратилась Львица Экстаза к Офелии. -- В самом деле, мы столько ждали полнолуния! Что вы ощущаете? Удастся ли вам нынче установить контакт с Иным Миром?
Офелия растерянно улыбнулась, пролепетала своим тоненьким голоском: -- Да, сегодня особенная ночь, я это чувствую. Но одна я не смогу, кто-то должен меня вести. Нужен спокойный, уверенный взгляд, который не дал бы мне заблудиться в тумане. Такие глаза только у Просперо. Нет, господа, без него никак нельзя.
-- Стало быть, расходимся? -- спросил Гильденстерн. -- Глупо. Только время зря потрачено. Лучше бы к занятиям готовился. Экзамены скоро. Кое-кто уже двинулся к выходу, но тут новенький подошел к Офелии, взял ее за руку, посмотрел в упор и тихо сказал:
-- Ну-ка, милая б-барышня, посмотрите в мои глаза. Вот так. Хорошо. Вы можете мне верить.
Одному Богу известно, что такого увидела Офелия в его глазах, только она вдруг успокоилась, чистый лобик разгладился, улыбка была уже не растерянной, а умиротворенной.
-- Да, -- кивнула она. -- Я вам верю. Мы можем попробовать. Коломбина чуть не задохнулась от возмущения. Спиритический сеанс без Просперо? Немыслимо! Кем себя воображает этот лощеный господин? Самозванец, выскочка, узурпатор! Да это будет еще худшим предательством по отношению к дожу, чем неосторожная болтовня с газетным репортером! Однако остальные, похоже, не разделяли ее негодования -- скорее, были заинтригованы. Даже Калибан, преданный клеврет дожа, чуть ли не подобострастно спросил принца Гэндзи:
-- Вы уверены, что у вас выйдет? Вы сможете вызвать духов? И они назовут следующего избранника? Тот пожал плечами: -- Ну, разумеется, выйдет. Явятся как миленькие. А что они нам сообщат, мы скоро узнаем.
Он преспокойно уселся на трон председательствующего, и все тоже поспешили занять свои места, растопырили пальцы.
-- Что же ты? -- обернулся Петя к возмущенной Коломбине. -- Садись. Из-за тебя звена не хватает.
И она села. Трудно в одиночку противостоять всем. Ну и любопытно, конечно, тоже было -- неужто в самом деле получится? Гэндзи трижды быстро хлопнул в ладоши, и сразу стало очень тихо. -- Смотрите только на меня, мадемуазель, -- велел он Офелии. -- Вы должны отключить четыре органа чувств и оставить только слух. Вслушивайтесь в т-тишину. А вы, господа, не мешайте медиуму посторонними звуками. Коломбина смотрела на него и только диву давалась. Как быстро этот человек, едва появившись в клубе, подчинил себе остальных! Никто даже не пытался оспаривать его лидерство, а ведь он ничего особенного не сделал, да и слов произнес совсем немного. И недавней гимназистке вспомнилось, как на уроке истории преподаватель, Иван Фердинандович Сегюр (все семиклассницы были влюблены в него по уши), рассказывал о роли сильной личности в обществе.
Есть два типа естественных вождей: первый переполнен энергией, активен, любого перекричит, задавит, собьет с толку и потащит за собой хоть бы и против воли; второй молчалив и на первый взгляд малоподвижен, но покоряет толпу ощущением спокойной, уверенной силы. Сила вождей этого склада, утверждал умнейший Иван Фердинандович, загадочно посверкивая на учениц стеклышками пенсне, состоит в природном психологическом дефекте -- им неведом страх смерти. Наоборот, всем своим поведением они как бы искушают, призывают небытие: мол, приди, возьми меня скорей. Грудь гимназистки Мироновой вздымалась под белым фартуком, щеки пламенели -- так волновали ее речи учителя.
Теперь, благодаря Сегюру, она понимала, почему такой человек, как принц Гэндзи, пожелал вступить в ряды "Любовников Смерти". Должно быть, и в самом деле личность выдающаяся, отчаянная, способная на чрезвычайные поступки. -- Готовы ли вы? -- спросил он Офелию.
Она уже впала в транс: ресницы опустились, лицо сделалось пустым, губы чуть шевелились.
-- Да, я готова, -- ответила она пока еще своим обычным голосом. -- Как звали последнего избранника, того, что п-повесился? -- тихо спросил Гэндзи у сидевшего рядом Гильденстерна.
-- Аваддон.
Гэндзи кивнул и приказал:
-- Вызовите дух Аваддона.
С минуту ничего не происходило. Потом над столом пронесся уже знакомый Коломбине холодный ветерок, от которого всякий раз перехватывало дыхание. Огонь свечей качнулся, а Офелия запрокинула голову назад, будто ее толкнула некая невидимая сила.
-- Я пришел, -- просипела она сдавленно, и все же очень похоже на голос повесившегося. -- Трудно говорить. Сплющено горло. -- Мы не будем вас долго мучить. -- Странно, но, беседуя с духом, Гэндзи совершенно перестал заикаться. -- Аваддон, где вы? -- Между.
-- Между чем и чем?
-- Между чем-то и ничем.
-- Спросите, что он сейчас испытывает? -- возбужденно шепнула Львица. -- Скажите, Аваддон, какое чувство вы сейчас испытываете? -- Страх... Мне страшно... Очень страшно...
Офелия, бедняжка, и вправду вся задрожала, даже застучала зубами, а ее розовые губки стали фиолетовыми.
-- Почему вы решились уйти из жизни?
-- Мне был послан Знак.
Все затаили дыхание.
-- Какой?
Дух долго не отвечал. Офелия беззвучно открывала и закрывала рот, ее лоб наморщился, будто она к чему-то сосредоточенно прислушивалась, ее ноздри раздувались. Коломбина испугалась, что сейчас вещунья снова понесет невнятную чушь, как во время всех последних сеансов. -- Вой... -- просипела та. -- Жуткий вой... Голос зовет меня... Это Зверь... Она прислала за мной Зверя... Невыносимо! Строчку, только написать последнюю строчку, и тогда все, все, все! Где я теперь? Где я теперь? Где я теперь?
Дальше слова сделались неразборчивы, Офелию всю трясло. Она внезапно раскрыла глаза. В них читался такой невыразимый ужас, что некоторые из присутствующих вскрикнули.
-- Вернитесь! Немедленно возвращайтесь обратно! -- резко воскликнул Гэндзи. -- Ступайте с миром, Аваддон. А вы, Офелия, идите ко мне. Сюда, сюда... Спокойно.
Она понемногу приходила в себя. Зябко передернулась, всхлипнула. Львица обняла ее, поцеловала в макушку, загудела что-то утешающее. Коломбина же сидела, сраженная леденящим кровь открытием. Знак! Знак Зверя! Смерть послала к Аваддону, своему избраннику, Зверя! "В доме Зверь!" "Урчит насытившийся Зверь!" Это была не метафора, не фигура речи! В этот миг она оглянулась и увидела: в дверях, что вели из гостиной в прихожую, стоял Просперо и смотрел на участников сеанса. На его лице застыло странное, потерянное выражение. Так стало его жалко -- не передать словами! У Христа из двенадцати апостолов сыскался всего один Иуда, а тут все как один: предали, бросили учителя.
Она порывисто вскочила, подошла к Просперо, но он на нее даже не взглянул -- смотрел на Офелию и медленно, будто не веря, покачивал головой. Соискатели, вполголоса переговариваясь, начали расходиться. Коломбина ждала, чтоб они все ушли. Тогда она останется с дожем вдвоем и покажет ему, что на свете есть и подлинная верность, и любовь. Сегодня она будет ему не покорной куклой, а настоящей возлюбленной. Их отношения переменятся раз и навсегда! Никогда больше он не почувствует себя преданным, одиноким!
И Просперо произнес заветные слова, только адресовал их не Коломбине. Поманил пальцем Офелию, тихо сказал:
-- Останься. Мне тревожно за тебя.
Потом взял ее за руку и повел за собой вглубь дома. Она покорно семенила за ним -- маленькая, бледная, обессиленная общением с духами. Но ее личико светилось радостным удивлением. Что ж, хоть и малахольная, но все-таки тоже женщина! Коломбина топнула ногой, не в силах видеть эту идиотскую улыбку, опрометью выскочила на улицу и заметалась у крыльца, плохо понимая, что нужно делать и куда идти.
Тут как раз вышел Гэндзи, внимательно взглянул на расстроенную барышню, поклонился.
-- Время позднее. Вы позволите вас п-проводить, мадемуазель Коломбина? -- Я не боюсь бродить в ночи одна, -- прерывисто ответила она и не могла продолжать -- подкатывали рыдания.
-- И все же провожу, -- решительно сказал Гэндзи.
Взял под руку, повел прочь от проклятого дома. У нее не было сил ни спорить, ни отказываться.
-- Странно, -- задумчиво произнес Гэндзи, будто не замечая состояния спутницы. -- Я всегда считал медиумизм шарлатанством или, в лучшем случае, самообманом. Но мадемуазель Офелия не похожа на лгунью или истеричку. Она интересный экземпляр. И то, что она сообщила, тоже весьма интересно. -- В самом деле? -- покосилась на японского принца Коломбина и неэлегантно шмыгнула носом.
Подумалось тоскливое: вот и этому Офелия интересней, чем я.
Ее нашел лодочник

"Ее нашел лодочник. Она зацепилась краем платья за опору Устинского моста, где Яуза впадает в Москву-реку. Так и покачивалась там, в мутной зеленой воде. Распущенные волосы, словно водоросли, струились, колеблемые течением. Мне рассказал об этом Гэндзи, он все знает и всюду вхож. У него даже в полиции свои осведомители.
Сначала она исчезла, и два дня Просперо не собирал нас, потому что без нее сеансы все равно невозможны.
В эти два дня я не знала, чем себя занять. Один раз сходила в мелочную лавку, купила полфунта чаю и два баумкухена по четыре копейки. Один надкусила, ко второму даже не притронулась. Вышла пообедать в кухмистерскую, прочла меню и заказала только сельтерской воды. Остальное время просто сидела на постели и смотрела то в стену, то в окно. Меня не было. Есть совсем не хотелось, спать тоже.
Куклу словно положили в пыльный ящик -- она лежала там, пялилась стеклянными глазами в потолок. Идти было некуда и незачем. Хотела писать стихи -- не вышло. Оказывается, я уже не могу без наших собраний, без Просперо. Совсем не могу.
Приходил Пьеро, нес какой-то вздор, я почти не слушала. Взял за руку, долго ее жал и целовал. Было щекотно, потом надоело, и я руку выдернула. Вчера вдруг заглянула Львица Экстаза, просидела долго. Я была польщена этим визитом. Она говорливая, с размашистыми жестами, все время курит папиросы. С ней не скучно, но только она какая-то несчастная, хоть и утверждает, что живет полной жизнью. Считает себя большим знатоком мужчин. Сказала, что Просперо, вероятно, был когда-то сильно обижен или унижен женщиной, поэтому боится их, близко к себе не подпускает, а предпочитает мучить. Тут она выжидательно на меня посмотрела -- не пущусь ли я в откровения. Как бы не так. Тогда Львица начала откровенничать сама. У нее двое любовников, и оба известные (она сказала со значением "слишком известные") люди -- редактор газеты и некий Большой Поэт. Обожают ее безмерно, она же с ними играет, как с комнатными собачками. "Секрет обращения с мужчинами прост, -- поучала меня Львица. -- Если не владеешь этим секретом, они становятся опасными и непредсказуемыми. Но в сущности они примитивны и легко управляемы. Сколько бы лет им ни было, какое бы высокое положение они ни занимали, в глубине души каждый остается мальчишкой, подростком. И вести себя с мужчиной нужно, как с годовалым бульдогом -- зубищи у дурашки уже выросли, так что лучше не дразнить, но бояться его не стоит. Немножко польстить, немножко поинтриговать, время от времени почесать за ухом, заставить потянуться за косточкой на задних лапках, но только не томить слишком долго, иначе их внимание отвлечет какая-нибудь другая косточка, недоступнее. Поступайте так, дитя мое, и вы увидите, что мужчина -- милейшее создание: неприхотливое, полезное и очень, очень благодарное". Таким образом Лорелея наставляла меня довольно долго, но я чувствовала, что пришла она не за этим. А потом, видно, решившись, она сказала такое, что я задрожала от волнения.
Вот ее слова в точности:
-- Я должна с кем-то поделиться, -- пробормотала Львица, оборвав собственные разглагольствования на полуслове. -- С кем-то из наших, и непременно с женщиной. Но не с Офелией же? Да и неизвестно, куда она подавалась. Остаетесь только вы, милая Коломбина... Конечно, следовало бы держать язык за зубами, но меня всю распирает... Я вам тут несла всякую чушь про своих любовников. Это пустяки, жалкие суррогаты, которые помогают хоть как-то заполнить дырку в душе. Они мне больше не нужны. -- Она понизила голос и схватилась пухлой, усыпанной кольцами рукой за перламутровые часики, что висели у нее на шее. -- Кажется, я избрана, -- сообщила она страшным шепотом. -- И безо всяких сеансов! Царевич Смерть послал мне Знак. "Но черной розы в сокровенной тьме пройдет и не заметит", написала я. А Он заметил и недвусмысленно дал это понять. Знак повторен уже дважды! Сомнений почти не остается!
Я, конечно, накинулась на нее с расспросами, но она внезапно замолчала, и ее пухлое лицо исказилось от испуга.
-- Господи, а вдруг Он оскорбится на меня за болтливость? Что если теперь третьего Знака не будет?
И в смятении убежала, оставив меня терзаться завистью. Кажется, терзаться завистью -- это все, что мне в последнее время остается. Как я завидовала Офелии! Как ненавидела ее! Как хотела оказаться на ее месте!
А, выходит, ее место -- мутная вода под Устинским мостом, где плавает сор и в иле шевелятся жирные пиявки.
Гэндзи позвонил в дверь без четырех минут пять -- я лежала на кровати и от нечего делать смотрела на циферблат часов.
-- Она нашлась, -- сказал он, когда я открыла.
-- Кто? -- спросила я.
-- Как кто? -- удивился он. -- Офелия.
Какой-то знакомый из полиции сообщил ему о найденной в Яузе утопленнице, по приметам похожей на пропавшую девушку. Гэндзи уже был в морге, однако достоверного опознания произвести не смог, ведь он видел ее только в полумраке, да и лицо изменилось.
-- Я заезжал к Просперо, но его нет дома, -- сказал Гэндзи. -- Вы -- единственная из соискателей, чей адрес мне известен. И то лишь благодаря тому, что я однажды проводил вас до дому. Едемте, Коломбина. И мы поехали...

Да, это была Офелия, вне всякого сомнения. Служитель сдернул грязно-серую, с тошнотворными пятнами простыню, и я увидела худенькое тельце, вытянувшееся на узком, оцинкованном столе, заострившееся личико, знакомую оцепенелую полуулыбку на бескровных губах. Офелия лежала совсем нагая; ее тонкие ключицы, ребра, острые бедра проступали сквозь голубоватую кожу; руки были сжаты в крошечные кулачки. В первый миг труп показался мне похожим на ощипанного цыпленка.
Если Вечный Жених меня выберет, я тоже буду лежать вот так -- голая, с остекленевшими глазами, и пьяный сторож прицепит мне к ноге клеенчатый номерок?
Со мной приключилась самая настоящая истерика.
-- Она не хотела умирать! Она не должна была умереть! -- кричала я, рыдая у Гэндзи на груди самым жалким образом. -- Она даже не была настоящей соискательницей! Он не мог ее выбрать!
-- Кто "он"?
-- Смерть!
-- Почему тогда "он", а не "она"?
Я не стала объяснять непонятливому про der Tod, а вместо этого, неожиданно для себя самой, набросилась на него с упреками: -- Почему вы меня привезли в это кошмарное место? Вы лжете, что не могли ее опознать! Не так уж она изменилась! Вам нарочно хотелось меня помучить!
И тут он тихо, но отчетливо произнес:
-- Вы правы. Я хотел, чтобы вы видели ее такой.
-- Но... Но зачем?
Я задохнулась от негодования.
-- Чтобы вы очнулись. Чтобы поняли -- этому сумасшествию нужно положить конец. -- Гэндзи кивнул на голубое тело утопленницы. -- Хватит смертей. Для того я и вступил в ваше общество.
-- Так вы не хотите стать женихом Смерти? -- тупо спросила я. -- Однажды, много лет назад, я уже исполнил эту роль, -- с мрачным видом ответил он. -- Думал, что женюсь на прекрасной девушке, а вместо этого женился на смерти. Одного раза довольно.
Я не поняла этой аллегории. Да и вообще не могла ничего здесь понять. -- Но ведь вы стрелялись из револьвера! -- вспомнила я. -- Причем дважды! Просперо рассказывал. Или это был какой-то трюк? Он с некоторым смущением дернул плечом.
-- Что-то вроде этого. Видите ли, мадемуазель Коломбина, я в некотором роде являю собой редкостный феномен: всегда выигрываю в любой jeu de hasard(1). Не знаю, чем объясняется эта аномалия, но я давно уже с нею свыкся и изредка ею пользуюсь в практических целях, как, например, во время знакомства с господином Просперо. Даже если бы в барабане было вставлено четыре патрона из пяти, мне наверняка выпало бы пустое гнездо. А уж один шанс смерти на четыре шанса жизни -- это просто смешно. Я не знала, как отнестись к этому диковинному объяснению. Обыкновенное бахвальство или у него в самом деле какие-то особенные отношения с судьбой? Гэндзи сказал:
-- Не забывайте того, что увидели здесь. И ради Бога, не делайте глупостей, какие бы чудодейственные знаки вам ни были явлены. Ждать осталось недолго, все решится уже завтра. Я разрушу этот омерзительный храм трупопоклонства. Да, я не успел вам сказать -- рассыльный принес мне записку от Просперо. Наверняка вам нынче доставят такую же. Собрания возобновляются. Завтра нас ждут, как обычно, в девять.
Я сразу забыла и о Гэндзи с его разрушительными планами, и даже о холодной мертвецкой, насквозь пропахшей миазмами разложения. Завтра! Завтра вечером я опять увижу его.
Я проснусь, я снова начну жить". --------------------
(1) Игры, построенные на удаче (фр.)

Он был волшебно прекрасен

-- Сегодня я представлю вам лучшее из своих изобретений! -- объявил дож, стремительно входя в полутемную гостиную.
Он показался Коломбине волшебно прекрасным в малиновой бархатной блузе с батистовым жабо, сдвинутом набок берете и коротких замшевых сапогах. Истинный Мефистофель! На боку, усугубляя сходство, посверкивал драгоценными каменьями кинжал.
Вслед за ним из дверей повеяло сквозняком, свечи на столе затрепетали и погасли -- остался лишь неверный пламень жаровни.
Дож вынул клинок из ножен, коснулся поочередно каждой из свечей, и -- о чудо из чудес -- они снова зажглись одна за другой! Затем Просперо обвел взглядом собравшихся, и глаза каждого загорелись, точно так же, как минутой раньше свечи. Коломбина ощутила на себе привычное воздействие этого магнетического взгляда. Ее вдруг бросило в жар, сделалось трудно дышать, и она почувствовала, что наконец просыпается, выходит из спячки, длившейся целых три дня -- все то время, пока не было вечерних собраний.
Самое сказочное, самое чудесное из всех доступных человеку переживаний -- предвкушение чуда -- охватило и Коломбину, и, надо полагать, всех остальных.
Кудесник встал перед столом, и только теперь большинство присутствующих заметили, что все стулья кроме одного, председательского, исчезли, а посередине полированной поверхности возвышается нечто круглое, похожее на большой свадебный торт и прикрытое узорчатым платком. -- Когда-то я был инженером, и, говорят, недурным, -- сказал дож, вкрадчиво улыбаясь в седые усы. -- Но, уверяю вас, ни одно из моих изобретений не может сравниться с этим по гениальной простоте. Офелия соединилась с Вечным Суженым. Мы рады за нее, но кто теперь поможет нам поддерживать связь с Иным Миром? Я долго ломал над этим голову и придумал. Что лучше и недвусмысленней всего оповещает человека о том, как к нему относится рок?
Он подождал ответа, но все одиннадцать соискателей молчали. -- Ну же! -- подбодрил нас Просперо. -- Решение подсказал мне один из вас -- принц Гэндзи.
Все посмотрели на Гэндзи. Тот глядел на дожа исподлобья, словно предчувствовал какую-то каверзу.
-- Слепой случай, -- торжествующе объявил Просперо. -- Нет ничего более зрячего, чем слепой случай! Это и есть воля Высшего Судии. Спиритический сеанс -- ненужная аффектация, забава для скучающих, истеричных дамочек. У нас все будет просто, ясно и безмолвно.
С этими словами он сдернул со стола платок. Что-то пестрое, колесообразное блеснуло сотней ослепительных звездочек. Рулетка! Обычная рулетка, из тех, какие можно увидеть в любом казино. Однако, когда соискатели сгрудились вокруг стола и рассмотрели рулетку получше, обнаружилось, что в этом колесе фортуны имеется одна необычность: там, где полагалось быть двойному зеро, белел череп с перекрещенными костями.
-- Изобретение называется "Колесо Смерти". Теперь каждый сможет сам выяснить свои отношения с Вечной Невестой, -- сказал Просперо. -- А вот вам и новый медиум. -- Он раскрыл ладонь -- на ней, посверкивая, лежал маленький золотистый шарик. -- Этот прихотливый и, на первый взгляд, не подвластный ничьей воле кусочек металла станет вестником Любви. -- Но ведь Послания могут быть отправлены и иным способом? -- встревоженно спросила Львица Экстаза. -- Или теперь непременно через рулетку?
Беспокоится за свои Знаки, догадалась Коломбина. Ведь у Львицы установились с Царевичем собственные тайные отношения. Интересно какие? Что за Знаки он ей посылает?
-- Я не толмач у Смерти, -- строго и печально молвил дож. -- Я не владею Ее языком в совершенстве. Откуда мне знать, каким способом пожелает Она объявить своему избраннику или избраннице о взаимности? Но этот способ прямого общения с роком представляется мне неоспоримым. Он похож на тот, при помощи которого древние выпытывали у оракула волю Морты, богини смерти. Такой ответ Львицу, кажется, совершенно удовлетворил, и она с видом превосходства отошла от стола.
-- Каждый из вас получит равный шанс, -- продолжил Просперо. -- Тот, кто чувствует себя готовым, кто достаточно крепок духом, может попытать счастья уже сегодня. Кому повезет, у кого после броска шарик попадет на знак мертвой головы, тот и есть избранник.
Сирано спросил:
-- А если все попытают счастья, и никому не повезет? Так и будем крутить колесо ночь напролет?
-- Да, вероятность успеха невелика, -- согласился Просперо. -- Один шанс из тридцати восьми. Если никому не повезет, стало быть, Смерть еще не сделала свой выбор. Игра продолжится в следующий раз. Согласны? Первым откликнулся Калибан:
-- Превосходная идея, Учитель! По крайней мере все будет честно, без любимчиков. Эта ваша Офелия меня терпеть не могла. С ее сеансами я дожидался бы своей очереди до скончания века! А между прочим, кое-кому из тех, кто пришел позже меня, уже удалось сорвать куш. Теперь все будет по-честному. Фортуна, ее не обдуришь! Только зря вы не позволяете бросать жребий несколько раз, до результата.
-- Будет так, как я сказал, -- сурово оборвал его дож. -- Смерть -- не та невеста, которую тащут к алтарю силой.
-- Но бросать шарик может только тот, кто, так сказать, нравственно созрел? Участие в игре не является обязательным? -- тихо спросил Критон и, когда дож кивнул, сразу же успокоенно заявил. -- В самом деле, эти спиритические завывания порядком надоели. С рулеткой быстрей, и сомнений никаких.
-- По-моему, затея с азартной игрой вульгарна, -- пожал плечами Гдлевский. -- Смерть -- не крупье в белой манишке. Ее Знаки должны быть поэтичней и возвышенней. Но можно и шарик по кругу погонять, пощекотать себе нервы. Отчего нет?
Лорелея горячо воскликнула:
-- Вы правы, светоносный мальчик! Эта затея принижает величие Смерти. Но вы не учитываете одного: Смерти чужд снобизм, и с каждым, кто в нее влюблен, Она беседует на доступном поклоннику языке. Пусть крутят свое колесико, нам-то с вами что за дело?
Коломбина заметила, что Калибан, завидовавший обоим поэтическим небожителям и ревновавший их к дожу, весь скривился от этих слов. Прозектор Гораций покашлял, поправил пенсне, деловито осведомился: -- Ну хорошо, предположим, одному из нас выпал череп. Что дальше? Каковы, так сказать, последующие действия? Счастливец дол-жен немедленно бежать вешаться или топиться? Этот акт, согласитесь, требует известной подготовки. Если же отложить исполнение до утра, то в душе может шевельнуться слабость. Не будет ли оскорблением для Смерти и всех нас, если ее избранник... м-м-м... сбежит из-под венца? Прошу извинения за прямоту, но я не полностью уверен во всех наших членах.
-- Вы... Вы намекаете на меня? -- дрожащим голосом выкрикнул Петя. -- Вы не смеете! Если я давно состою в клубе и до сих пор еще жив, это вовсе не означает, что я уклоняюсь или малодушничаю. Я ждал сообщения от духов! А рулетку я готов крутить первым!
Коломбину Петин эмоциональный всплеск застал врасплох -- она-то вообразила, что выпад прозектора адресован ей. На воре шапка горит: как раз представила себе, что придется нынче же, вот прямо сегодня умереть, и сделалось невыносимо, до дрожи страшно.
Просперо поднял руку, призывая к молчанию.
-- Не беспокойтесь, я обо всем позаботился. -- Он показал на дверь. -- Там, в кабинете, приготовлен хрустальный бокал с мальвазеей. В вине растворен цианид, благороднейший из ядов. Избранник или избранница осушит свадебный кубок, потом пройдет улицей до бульвара, сядет на скамейку и четверть часа спустя уснет тихим сном. Это хороший уход. Без боли, без сожалений.
-- Тогда другое дело, -- пожевав губами, сказал Гораций. -- Тогда я "за".
Близнецы переглянулись, и Гильденстерн изрек за обоих: -- Да, нам этот способ нравится лучше, чем спиритизм. Математическая Wahrscheinlichkeit(1) -- это серьезней, чем голос духов.
Кто-то коснулся Коломбининого локтя. Обернулась -- Гэндзи. -- Как вам изобретение Просперо? -- спросил он вполголоса. -- Вы единственная ничего не сказали.
-- Не знаю, --ответила она. -- Я как все.
Странно -- никогда еще она не чувствовала себя такой живой, как в эти минуты, возможно, предшествующие смерти.
-- Просперо -- настоящий маг, -- взволнованно прошептала Коломбина. -- Кто еще смог бы наполнить душу таким трепетным, всеохватным восторгом бытия? "Все, все что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья". О, как это верно! "Бессмертья, может быть, залог!" -- И что же, если вам выпадет череп, вы послушно выпьете эту д-дрянь? Коломбина представила, как предательское вино огненным ручейком стекает по горлу внутрь ее тела, и передернулась. Страшнее всего будет пережить ту четверть часа, когда сердце еще бьется, разум еще не уснул, но обратной дороги уже нет, потому что ты -- живой труп. Кто и когда обнаружит на скамейке ее мертвое тело? А вдруг она будет сидеть развалясь, с выпученными глазами, разинутым ртом и ниткой свисающей слюны? От чрезмерной живости воображения задрожали губы, сами собой затрепетали ресницы.
-- Не бойтесь, -- шепнул Гэндзи, ободряюще сжав ей локоть. -- Череп вам не выпадет. --------------------
(1) Вероятность (нем.)
-- Почему вы так уверены? -- обиделась она. -- Вы считаете, что Смерть не может меня избрать? Я недостойна быть ее любовницей? Он вздохнул:
-- Нет, все-таки наша русская почва для учения господина Просперо не приспособлена, это явствует из самой г-грамматики. Ну что вы такое сейчас сказали? "Ее любовницей". Это отдает извращением.
Коломбина поняла, что он пытается ее развеселить, и улыбнулась, но получилось вымученно.
Гэндзи повторил уже совершенно серьезно:
-- Не бойтесь. Вам не придется пить яд, потому что заветный череп наверняка выпадет мне.
-- Да вы сами боитесь! -- догадалась она, и страх немедленно отступил, потесненный злорадством. Вот вам и отчаянная личность -- тоже боится! -- Вы только изображаете из себя сверхчеловека, а" на самом деле вам, как и всем остальным, сейчас небо с овчинку кажется!
Гэндзи пожал плечами:
-- Я ведь говорил вам про мои особенные отношения с Фортуной. И отошел в сторону.
Между тем все уже было готово к ритуалу.
Дож воздел руку, призывая соискателей к тишине. Между большим и указательным пальцами он держал шарик, посверкивающий бликами и оттого похожий на яркую золотую звездочку.
-- Итак, дамы и господа. Кто чувствует себя готовым? Кто первый? Гэндзи сразу же вскинул руку, но конкуренты оказались активнее. Калибан и Розенкранц, робкий Коломбинин воздыхатель, в один голос воскликнули:
-- Я! Я!
Бухгалтер уставился на своего соперника так, словно хотел разорвать его на части, Розенкранц же горделиво поглядел на Коломбину, за что был вознагражден ласковой, ободряющей улыбкой.
Сдержанного жеста Гэндзи ни они, ни Просперо не заметили. -- Мальчишка! -- закипятился Калибан. -- Как вы смеете? Я первый! И возрастом старше, и стажем в клубе!
Но тихий немчик по-бычьи наклонил голову и уступать явно не собирался. Тогда Калибан воззвал к дожу:
-- Что же это такое, Учитель? Русскому человеку в собственной стране жизни не стало! Куда ни плюнь, одни немцы, да полячишки, да жидки, да кавказцы! Мало того что жить не дают, так еще и на тот свет вперед пролезть норовят! Рассудите нас!
Просперо строго произнес:
-- Стыдись, Калибан. Неужто ты думаешь, что Вечная Возлюбленная придает значение таким пустякам, как национальность или исповедание? В наказание за грубость и нетерпимость ты будешь вторым, после Розенкранца. Бывший корабельный счетовод сердито топнул ногой, однако спорить не осмелился.
-- Позвольте, -- подал голос Гэндзи, -- но я поднял руку еще прежде того, как эти господа заявили свою п-претензию.
-- У нас здесь не аукцион, чтоб жестами сигнализировать, -- отрезал дож. -- Следовало заявить о своем намерении вслух. Вы будете третьим. Если, конечно, до вас дойдет очередь.
На этом дискуссия закончилась. Коломбина заметила, что вид у Гэндзи весьма недовольный и даже несколько встревоженный. Вспомнила его вчерашнюю угрозу разогнать клуб "Любовников Смерти". Интересно, как бы ему это удалось? Соискатели ведь собрались здесь не по принуждению. Розенкранц взял у дожа шарик, внимательно посмотрел на него и внезапно осенил себя крестом. Коломбина жалостливо ойкнула -- так поразил ее этот неожиданный жест. Немец же раскрутил рулетку, а потом взял и выкинул штуку уж совсем на него непохожую: посмотрел прямо на сострадающую барышню и быстро поцеловал шарик, после чего решительно бросил его на край колеса. Пока оно вертелось -- а это длилось целую вечность -- Коломбина шевелила губами: молила Бога, Судьбу, Смерть (уж и сама не знала, кого), чтобы мальчику не выпала роковая ячейка.
-- Двадцать восемь, -- хладнокровно объявил Просперо, и у присутствующих вырвался дружный вздох.
Побледневший Розенкранц с достоинством молвил:
-- Schade(1).
Отошел в сторону. На Коломбину он теперь уже не смотрел, очевидно, уверенный, что и без того произвел должное впечатление. По правде говоря, так оно и было -- Розенкранц с этим его отчаянным поцелуем показался ей ужасно милым. Только сердце Коломбины, увы, принадлежало другому. -- Дайте, дайте сюда! -- Калибан нетерпеливо схватил шарик. -- Я чувствую, мне должно повезти.
Он трижды плюнул через левое плечо, крутанул рулетку что было мочи и выбросил шарик так, что тот золотым кузнечиком заскакал по ячейкам и чуть не вылетел за бортик.
Все, оцепенев, наблюдали за постепенно замедляющимся верчением колеса. Обессиленный шарик попал на череп! Из груди бухгалтера вырвался торжествующий вопль, но в следующий миг золотой комочек, будто притянутый некоей силой, перевалился через разделительную черту и утвердился в соседней ячейке.
Кто-то истерично хихикнул -- кажется, Петя. Калибан же стоял, словно пораженный громом.
Потом прохрипел:
-- Не прощен! Отринут! -- И с глухим рыданием кинулся к выходу. Просперо со вздохом сказал:
-- Как видите, Смерть недвусмысленно извещает о своей воле. Так что, хотите попытать счастья?
Вопрос был обращен к Гэндзи. Тот учтиво поклонился и проделал положенную процедуру быстро, скупо, безо всякой аффектации: слегка раскрутил рулетку, небрежно уронил шарик и после этого на него даже не смотрел, а наблюдал за дожем. --------------------
(1) Жаль (нем.)
-- Череп! -- взвизгнула Львица.
-- Ха! Вот это фокус! -- звонко выкрикнул Гдлевский.
Потом все закричали и заговорили разом, а Коломбина непроизвольно простонала:
-- Нет!
Она сама не знала, почему.
Нет, пожалуй, знала.
Этот человек, которого ей довелось знать так недолго, источал ауру спокойной, уверенной силы. Рядом с ним отчего-то делалось светло и ясно, она будто снова превращалась из заплутавшей средь темных кулис Коломбины в прежнюю Машу Миронову. Но, видно, обратной дороги не было, и роковой бросок Гэндзи являл собой самое определенное тому доказательство. -- Примите поздравления, -- торжественно сказал Просперо. -- Вы счастливчик, мы все вам завидуем. Прощайте, друзья мои, до завтра. Идемте, Гэндзи.
Дож обернулся и медленно вышел в соседнюю комнату, оставив двери открытыми.
Перед тем как двинуться следом, Гэндзи повернулся к Коломбине и улыбнулся ей -- будто хотел успокоить.
Ничего у него не вышло.
Она выбежала на улицу, давясь рыданиями.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)