Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


30 декабря 1938 г.
(пятница)

Сегодня в начале вечерних занятий мне позвонил Курников и приказал: - Сходите к Безродному и возьмите у него материалы следствия на арестованного Чеботаревского. - Он в курсе?
- Да. Есть распоряжение начальника управления. Дело примите к своему производству. - Есть, - ответил я и отправился выполнять приказ.
Я слышал о Чеботаревском со слов Дим-Димыча. Дело находилось в его отделении. Но оно, как я понял друга, и к нам имело такое же отношение, как к отделу Безродного. Чеботаревский Кирилл, двадцати двух лет, цыган по национальности, конюх по профессии, был арестован по подозрению в шпионаже в пользу румынской разведки. До революции семья Чеботаревского жила в Бессарабии, а потом отец с двумя сыновьями остались в городе Сороках, а мать и дочь переехали на другую сторону, в деревушку против города Сороки. Между семьей лег Днестр. Кирилл Чеботаревский тянулся к матери. Не один раз он перекликался через реку с сестрой и наконец не выдержал и однажды ночью переплыл Днестр. Тогда Кириллу было пятнадцать лет, и звали его все Кирюхой. Выбравшись незамеченным из пограничной зоны, Кирюха проследовал в Тирасполь, явился в ОГПУ и рассказал о нарушении границы. Подростка-цыгана не арестовали, не судили, отпустили к матери и лишь запретили выезжать в места жительства. Пять лет спустя семья перебралась в нашу область. Кирюха не кочевал с таборами ни одного дня. Получив в наследство от отца неистребимую любовь к лошадям, он со всей цыганской страстью отдался профессии конюха. Работал в колхозе под Тирасполем, числился в ударниках, красовался на Доске почета, окончил школу для взрослых. Когда же сестра его вышла замуж за тракториста и поехала с мужем в совхоз, мать и Кирюха отправились за ними.
Прошло около двух лет. Кирюха стал комсомольцем. В ноябре этого года его, как выразился Безродный, "загребли". Сверхбдительный начальник районного отделения ОГПУ сумел доказать такому же, видно, как и он, прокурору, что Кирюха Чеботаревский - пришелец с чужой стороны и, следовательно, шпион.
Душа Кирюхи протестовала... Он плакал, бил себя в грудь, рвал волосы, клялся, молил, ругался, но ничто не помогало. Его отправили для решения судьбы в область. Вот это-то дело и поступало теперь ко мне по указанию начальника управления. Безродный был у себя. Получив разрешение, я вошел в кабинет. - Садитесь, товарищ Трапезников, - пригласил он в этим "садитесь" как бы напомнил, какая дистанция разделяет нас. - Чем могу служить? Я объяснил.
- Да-да... - кивнул Геннадий. - Дело чистое, и очень жаль, что мы не успели довести его до конца, Почему ваш Курников берет его с неохотой - не знаю. Я пожал плечами. То обстоятельство, что Курников берет дело с неохотой, было для меня новостью. Геннадий между тем снял трубку.
- Брагина мне!.. Товарищ Брагин? Это Безродный... Зайдите с делом Чеботаревского. Что? Хорошо, зайдите вдвоем. Я понял, что Дим-Димыч счел нужным явиться вместе с работником, за которым числилось дело. Через минуту вошли Дим-Димыч и помощник оперуполномоченного Селиваненко, молодой паренек, проработавший в нашей системе не более года. Его мобилизовали со школьной скамьи, из какого-то техникума. Это был розовощекий, еще не утративший гражданского облика, молодой, безусый паренек. Мне он был известен больше как активный участник клубной самодеятельности, нежели как оперработник.
- Вы вели дело? - спросил его Безродный.
- Так точно.
- Доложите его суть.
Селиваненко доложил. Выходило, что дело не стоит выеденного яйца. Я рассчитывал, что Геннадий, по новой привычке, устроит Селиваненко разнос, но этого не случилось. Возможно, помешал я. В нашей тройке я всегда занимал среднее положение, и со мной считались и Геннадий, и Дим-Димыч. - Молодость, сударь мой, - проговорил Геннадий нравоучительно и в то же время с сожалением, - большой недостаток.
- Главным образом для тех, у кого она позади, - не сдержался Дим-Димыч. Селиваненко молчал. Геннадий прицелился в Дим-Димыча своими серыми прищуренными глазами и пренебрежительно скривил рот. Я с любопытством ожидал, что ответит Геннадий, но он промолчал. Промолчал, но не пропустил мимо слова Дим-Димыча, нет! Они засели глубоко. На его рыхлом, тепличного цвета лице обозначилась какая-то злая, неумная жестокость.
Почему же я раньше, в течение десяти прошедших лет, не замечал ничего подобного? Неужели Дим-Димыч прав, что Геннадия как человека удалось узнать лишь теперь, когда он стал так нежданно-негаданно начальником одного из отделов управления?
Геннадий продолжал молчать. Прошла секунда, две, пять, десять, пятнадцать. Молчание становилось просто невежливым. Он, как это бывало с ним часто, не находил ответа на реплики Дим-Димыча. В словесных поединках с ним Геннадий всегда оказывался побежденным.
Пауза затянулась. Геннадий сидел, я тоже, а Дим-Димыч и Селиваненко стояли. Первый - непринужденно, хотя и вполне прилично, а второй - навытяжку. Наконец Безродный сам нарушил молчание. Откинувшись на спинку кресла и, очевидно, решив, что лучше всего никак не реагировать на остроту, он улыбнулся по-старому, вздохнул и сказал:
- Да... Вот она, молодость... Молодо-зелено... А ведь надо учиться, дорогой мой друг. - Он обращался к Селиваненко. - Чтобы стать настоящим чекистом и разбираться без ошибок в человеческой душе, надо много учиться. Понимаете?
- Так точно! - заученно ответил Селиваненко.
- И вам все карты в руки, - продолжал Геннадий. - Для вас все условия. Было бы только желание. А вот старым чекистам, да вот хотя бы мне, ни условий, ни времени не было для ученья. А работали. Да как работали! Какие дела вершили! А какие чекисты были раньше, орлы!
- Раньше, видимо, не было и таких, как теперь, начальников, - пустил стрелу Дим-Димыч. Я закусил губу.
- Это каких же? - переспросил Геннадий. - Никуда не годных, что ли? - Этого я не сказал, - ответил Дим-Димыч. - Я сказал: таких, как теперь. - Пожалуй, да. Таких не было. Мой первый начальник, к вашему сведению, товарищ Селиваненко, мог ставить на документах только свою подпись, а его резолюции мы писали под диктовку. Но мы учились у него работать, а он учился у нас.
- Последнее невредно и теперь, товарищ старший лейтенант, - заметил Дим-Димыч. Геннадий неопределенно кивнул и продолжал, обращаясь к Селиваненко: - Вы не раскусили Чеботаревского. Это не дела, а находка! Клад! И этот клад, благодаря вашей недальнозоркости, мы отдаем в другой отдел. Вас ожидала слава, хорошая слава, а вы предпочли конфуз. - Слава, товарищ старший лейтенант, - вновь заговорил Дим-Димыч, - товар невыгодный: стоит дорого, сохраняется плохо. - Не особенно умно, товарищ Брагин, - огрызнулся Геннадий. - Скорее, даже глупо.
- Возможно, спорить не стану, - невозмутимо произнес Дим-Димыч? - Это не мои слова. Они принадлежат Бальзаку, которого, как мне помнится, никто еще не причислял к глупцам.
Безродный потискал рукой свой подбородок и, нахмурившись, сказал: - Идите, товарищ Селиваненко! Дело оставьте - и идите! Селиваненко повернулся через левое плечо и вышел. Геннадий встал из-за стола, прошел до закрытой двери, нажал на нее ладонью, хотя нужды в этом никакой не было, и, обернувшись к Дим-Димычу, обратился неожиданно на "ты":
- Я никогда не говорил тебе, Брагин, хотя давно собирался сказать, что думать надо головой. - А ты разве пытался думать другим местом? - съязвил Дим-Димыч. - А голова у тебя не всегда хорошо варит. И я ею не особенно доволен. На данном отрезке времени особенно. Дим-Димыч метнул в меня насмешливый взгляд и ответил: - Не стану уверять, что моя голова украшает меня, но я ею доволен. Понимаешь - доволен. Я привык к ней. - Товарищи! Я пришел к вам не затем, чтобы слушать вашу перебранку, - запротестовал я, - у меня дел уйма. - Тоже верно, - снисходительно согласился Геннадий. - Дело, я считаю, еще не провалено. Оно не дотянуто. Виновный еще заговорит... - Виновный или обвиняемый? Это еще не одно и то же, - попытался уточнить я.
- И будет ошибкой, если мы его освободим, - закончил Безродный. - Никакой ошибки не будет, Геннадий... - горячо возразил Дим-Димыч и добавил, явно против своего желания: - Васильевич... Чеботаревский чист, как агнец. Он вполне наш, советский человек. Ему было пятнадцать лет... - Ого! - воскликнул Безродный и поднял палец. - Пятнадцать лет! Хорошенькое дело! Если он смог переплыть Днестр, почему он не смог дать подписку? Почему он не мог явиться по заданию? Что вы хотите из меня сделать? Я вас спрашиваю, товарищ Брагин. Хотите сделать из меня великого гуманиста? Ромен Роллана? Я для этого не гожусь. Могу вас заверить, что осудят его...
- Никто его не осудит, и, освободив его, мы никакой ошибки не сделаем. Надо не передавать, а прекратить дело. Даже Екатерина Вторая, которую история тоже не считает гуманисткой, сказала как-то золотые слова: лучше десятерых виновных простить, чем одного невинного казнить. - Речь идет не о казни. Не говорите глупости! Пусть ваш Чеботаревский посидит за решеткой. Это полезно, - проговорил Геннадий. - Сомневаюсь, - заметил я.
- Откуда вам известно, что это полезно? - спросил Дим-Димыч. - Я не уверен. По-моему, ничто так не изменяет взгляд на жизнь, как тюремная решетка. - Язык у вас отлично подвешен, - уже раздражаясь, проговорил Безродный. - Но ваши экскурсы в прошлое и ссылки на Бальзака и Екатерину явно не к месту. - А ваши на Ромен Роллана - тем более, - отпарировал Дим-Димыч. - Короче! - потребовал Геннадий. - Что вы хотите сказать? Дим-Димыч развернул папку и сказал: - Дело прекратить и передать не в отдел Курникова, а в архив. Селиваненко вынес постановление, я подписал, вам остается поставить свою подпись и доложить начальнику управления.
- Все! Разговор исчерпан, - подвел итог Безродный. - Подписывать я не стану. И докладывать тоже. Берите дело, товарищ Трапезников. Я уверен, что вы сделаете из него конфетку. Чеботаревский - враг. Потенциальный враг, Я в этом убежден.
Разговор был окончен. Уступая дорогу Дим-Димычу, я покинул кабинет Безродного. Когда мы вышли, Дим-Димыч сделал перед закрытой дверью не совсем почтительный жест и, обняв меня, сказал: - Поверь мне, он кончит плохо. Он вызывает во мне холодное бешенство, - и сейчас же, что было ему свойственно, заговорил как ни в чем не бывало о другом: - А как с Новым годом?
- Собираемся у Курникова. Уже решено. Ты, конечно, придешь с Варенькой? - Несомненно. О, Андрюха! Ты еще не знаешь, что это за женщина! Восьмое чудо света. А Геннадий - дрянь. Если у него раньше и были какие-то, порывы к чему-то хорошему, то теперь они зачахли на корню. Погибли. Навсегда. Это я понял с неотвратимой ясностью. Пока, Андрюха!..
- Иди и не наступай на ноги начальству, - пошутил я.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)