Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


2. МНЕ БЫ ВАШИ ЗАБОТЫ, ГОСПОДИН УЧИТЕЛЬ

Неумение строителей или требования сопромата были тому причиной, только во всем городе нельзя было сыскать второго подвала с таким множеством нелепых и широченных колонн. Однако хозяин ресторанчика Жорж Ньютон ловко обратил недостаток в достоинство, проявив изобретательность, способную сделать честь даже его великому однофамильцу и, говорят, предку, хотя, по официальным данным, у того не было никаких потомков. Во-первых, Жорж Ньютон добавил ажурные перегородочки, сдвигая и раздвигая которые легко было разъединять столики так, чтобы посетитель мог чувствовать себя уединенно в таком "кабинете" и в то же время незамкнуто. Кроме того, обнаружив некоторые способности психолога, Ньютон использовал и колонны, расставив кресла вокруг них с таким расчетом, чтобы члены одной компании, собравшись вместе, были одновременно как бы и отдельно друг от друга, общаясь каждый лишь с соседом слева и справа от себя и не видя сидящих напротив именно из-за колонн, что вполне соответствовало или могло соответствовать их тайным, а иногда и явным желаниям; в конце концов, разные люди, в силу разных причин оказавшись в одной компании, получали возможность в "Бруте" без обид друг на друга, ненавязчиво и не грубо реализовать разные уровни общения. Именно топография зала подсказала хозяину идею специализации: ресторанчик должен был стать притягательным для небольших дружеских, - хотите, в кавычках, а хотите, и без кавычек, - пирушек. А поскольку владелец Жорж Ньютон не был лишен еще и юмора, то свою идею он интеллигентно выразил в милом названии ресторанчика: "И ты, Брут!", попросту называемом "Брутом".
Расчет оправдался. "Кабинеты" пустовали редко, колонны тоже делали свое доброе коммерческое дело, и в зале действительно собиралось как теплое, так и несшее с собой холод Арктики общество.
Не избежали этих сетей и друзья Гарда.
Первые полчаса были безраздельно отданы ужину. Карел Кахиня, человек без определенных занятий, но всегда безумно занятый чем-то, был уместен в обществе комиссара полиции не более, чем бритва в бумажнике. Однако, подчиняясь законам дружбы. Гард и виду не подавал, что его ведомство уже давно скучает по Карелу; сейчас огненно-рыжий и фейерверочно талантливый - ах, только бы на мирные цели направить его талант! - Карел Кахиня, заказав себе поросенка под хреном, вгрызался в него с упорством землеройной машины. Владелец галантерейной лавки Валери Шмерль, Шмерлюшко, как ласкательно называл его Кахиня, каждый тщательно разжеванный кусочек мяса уныло запивал минеральной водой. "Уймите Шмерлюшко! - скосив глаза на товарища, воскликнул Карел Кахиня. - А то он так нагазуется, что взлетит под потолок!" - "Тебе все шуточки, а у меня печень!.." - плаксивым голосом ответил Шмерль. "Бери пример с тех, у кого печени вообще нет!" - И Кахиня показал вилкой на прямого, как палка, банкира Клода Серпино, обладателя холеных гусарских усов; Клод ел с такой обстоятельностью, что его тут же хотелось попросить учесть вексель. Дородный и пышноволосый профессор Рольф Бейли, облизав после выпитого стаканчика сочные губы, благодушно улыбнулся: "Не слушай его, Валери, трезвенники всегда дольше живут, чем забулдыги. Хотя, с другой стороны, какой смысл в этой жизни, я, право, не знаю..." Фред Честер почти ничего не ел. Он был погружен в унылые раздумья, его пальцы нервно скатывали хлебные шарики. - Семь! - отодвигая тарелку, провозгласил Карел Кахиня. - Что "семь"? - не понял Гард, да и все остальные с недоумением посмотрели на рыжего Карела.
- Семь мякишей. Прессе пора прекратить поточное производство хлебоподшипников и исповедаться Полиции, Науке, Финансам, Торговле, а также Народу. Народ - это, конечно, я! - Кахиня важно ткнул себя вилкой в грудь.
- Почему? - прихлебывая вино, спросил Бейли.
- Что "почему"?
- Почему ты - народ, а мы?..
- Потому, - с готовностью ответил Кахиня, - что еще ни один политический деятель, обращаясь к ученым, банкирам, полицейским, журналистам и торговцам, не называл их "народом". А я, простой человек с улицы...
- Не такой уж простой, - многозначительно вставил Гард, подмигнув Карелу одним глазом.
- ...человек с улицы, - настойчиво продолжал Кахиня, даже "не заметив" реплики Гарда, - удостоился этой чести. Разве вы не смотрели предвыборную телебеседу президента Кейсона с "простым и честным тружеником", то есть со мной, имевшую быть в среду на той неделе и повторенную сегодня в четырнадцать тридцать дня?!
- Сколько же тебе заплатили? - тут же поинтересовался Валери Шмерль. - Сто кларков за пять минут эфирного времени.
- Господи! Недельная выручка моей лавки! За пять минут болтовни! - Не за болтовню, уважаемый коммерсант, а за прямое, бесхитростное, от сердца идущее слово. Различать надо! Ладно, все это, как вы понимаете, зола... Выкладывай, Честер, из-за чего ты бьешь в колокол? Фред Честер криво улыбнулся. Из-за чего он ударил в колокол, созывая друзей? Собственно говоря, ничего уж такого страшного у него не стряслось. С первого дня, как он оказался сотрудником "Вечернего звона", шеф полагал его такой же принадлежностью редакции, как пишущую машинку или телетайп. В этом смысле ничего особенного не произошло. Но вот, представьте себе, неделю назад в заметке о выставке восточных ковров черт дернул Фреда написать, что "верблюд" по-местному "орван", а какой-то дотошный читатель немедленно позвонил шефу и сказал, что "верблюд" на самом деле по-тамошнему вовсе "арван". В любой другой газете никто внимания не обратил бы на такую чепуху, но тут шеф увидел в ошибке Честера не просто большой смысл, но и злую намеренность, - почему бы вы думали? Потому, что фамилия владельца газеты, то есть шефа, Орван! Даниэль Орван, черт бы его побрал! И он, конечно, решил, что Фред нарочно ошибся, чтобы объявить всему свету, что его шеф - верблюд! В итоге этот воистину верблюжий болван пригласил к себе Честера и объявил ему об увольнении по мотивам... некомпетентности! Почему? Потому что впрямую за "орвана" выгонять вроде бы неудобно: сотрудники будут посмеиваться и шушукаться по углам, а шеф как огня боялся закоулочных разговоров и долгого жевания его имени - недаром же он верблюд! Вот он и припомнил Фреду, как тот два месяца назад не совсем точно процитировал Эмерсона: "Консерватор - это постаревший демократ, а демократ - это вышедший в семя консерватор". Вообще-то у Эмерсона сказано не "демократ", а "аристократ". Но Честер не просто цитировал политика, занимающегося философией, а сам делал политику. Потому замена "аристократа" на "демократа" была им заранее обдумана, оговорена в самом тексте, тем более что в данном случае он, Честер, куда точнее выразился, нежели сам Эмерсон, который, к слову сказать, хотя и считал себя демократом, на самом деле был типичным "вышедшим в семя" консерватором, в чем никто уже давно не сомневается... - Ты что, на предвыборном митинге? - прервал Фреда Кахиня, иначе Честер не остановился бы.
Фред умолк, извинился перед друзьями, затем обвел всех тоскливым взором и вдруг коротко произнес:
- И еще Линда.
- Вот это уже по делу, - сказал Клод Серпино. - Что выкинула она? Честер глубоко вздохнул, как это делают обычно дети после долгого плача: в несколько коротких приемов, как бы лесенкой. Друзья с искренним сочувствием посмотрели на него, потому что хорошо знали его жену и ее умение превращать мужа в выжатый лимон. Разумеется, как только Линда узнала об увольнении, она немедленно напомнила Фреду, что еще надо вносить взносы за дом, за машину, не говоря уже о том, что у Патерсона ею заказана шляпка, которую нельзя не взять, - что скажут Клоуки и Гиршнеры, когда узнают, что заказанная вещь оказалась невыкупленной, ей невозможно будет выйти на улицу! И что Фред, кого бы он ни строил из себя, конечно же стопроцентный неудачник, ему бы брать пример с Клоука, который не побрезговал в свое время чисткой ботинок, зато теперь имеет весьма доходную сапожную мастерскую и собственный дом, что куда важнее всех интеллектуальных разглагольствований и всех, с позволения сказать, "дружеских компаний". И это кто же такие "интеллектуалы"? Неужто темный махинатор Карел Кахиня, по которому давно скучает тюремная камера?! ("Это уже слишком, Фред, мог бы и не цитировать!") Или богач Клод Серпино, который по наследству получил свои миллионы и палец о палец не ударил для того, чтобы заработать собственными руками хотя бы один кларк, а теперь готов удавиться за каждый лемм?! (Клод только крякнул при этих словах Фреда и с интересом посмотрел на Шмерля, до которого, по-видимому, дошла очередь). А этот тщедушный галантерейщик, тоже мне "интеллектуал", уткнувшийся в свои подвязки и штрипки, в то время как его толстозадая Матильда... ("Фред!" - поднял руку Гард, останавливая друга и тем самым переводя огонь на себя, поскольку Честера уже несло.) Ах уж этот великий мыслитель Дэвид Гард, полюбуйтесь на этого "интеллектуала", чьи идеи относительно торжества справедливости и общества без преступлений по достоинству могут оценить лишь фокстерьеры, служащие в полиции ищейками! ("Благодарю, - слегка поклонился Гард. - Переходи к Рольфу".) Смешно сказать: профессор! - но за какие такие научные открытия этот Бейли накачивает и без того громадное пузо, если даже тебе нечего писать о нем во вшивом "Вечернем звоне", тоже мне, нобелевский лауреат! ("Так его, родимого! - подхватил Карел Кахиня. - Пусть знает глас народа! Или дать тебе, дорогой Рольф, последнее слово для оправдания?") Все засмеялись, поскольку неловкость каждого была с лихвой компенсирована неудобством всех остальных.
- Я предлагаю выпить за Линду, - сказал вдруг Гард, поднимая бокал. - В конце концов, мужчины мы или нет? Фред, не забудь сказать Линде, что мы проявили по отношению к ней рыцарское благородство. С этими словами он опрокинул в рот содержимое бокала, и его примеру последовали остальные, кроме Валери Шмерля, который, едва отхлебнув глоток минеральной, наклонился к Рольфу Бейли и шепотом спросил: - Чего она там проехалась по поводу моей Матильды, ты не понял? - А! - сказал Бейли. - Обычная женская зависть, выкинь из головы, дорогой Валери... Друзья, давайте все же подумаем, как помочь Фреду, тем более что, насколько я понимаю, наш уважаемый банкир теперь уж точно не намерен брать преподобную Линду на свое иждивение! Клод Серпино снова крякнул, но уже с другим оттенком. Если в первый раз его "кряк" означал недоумение или, может быть, даже сердитость, то сейчас - прямодушное согласие со словами Бейли, ибо Серпино полагал, что деньги в наше время не цементируют, а скорее разъедают человеческие отношения, особенно в тех случаях, когда они претендуют на дружеские. - Да, надо что-то придумать, - поддержал профессора Карел Кахиня. - Если мы не вместе, то, спрашивается, зачем мы здесь? - Собственно говоря, я не прошу помощи, - резко заметил Честер. - Просто хочу излить душу.
- Вот тебе телефон, - чиркнул на бумажной салфетке цифры Кахиня. - Позвони в бюро "Душа в душу" и изливайся с утра до ночи. Кому еще хочется? - обратился он к присутствующим.
Все промолчали. Тогда Карел, сразу став серьезным, сказал: - У меня есть идея. Надо сделать Фреда Честера, обладающего, как известно, дурацким, но в то же время независимым характером, официальным газетным чертом.
- Кем-кем? - не понял Шмерль.
Впрочем, и все остальные с удивлением посмотрели на воинственно настроенного Карела.
- Карел, - сказал Гард, - не увлекайся. Что ты имел в виду, говоря о редакционном черте?
- Даже всемогущий Бог, - веско начал Кахиня, - не мог обойтись без Сатаны. А кто такой Сатана, переводя его титул и должность на современный политический язык? Узаконенная оппозиция! Кто-то ведь должен отвечать за несовершенство мира, господа! Так и в газете. Готов спорить, что Орвану, хоть он и верблюд, надоело талдычить в своей газетенке все одно и то же, - пресно! Для игры с читателем ему нужна изюминка: внутренний оппозиционер! Пусть Честер продаст Орвану эту идею: я, мол, буду у вас чертом. Сатаной, а вы меня в вашей же собственной газете будете превращать в отбивную котлетку. Уж если это не свобода слова... Политично и очень доходно: мы, народ, обожаем скандальчики, кухонные свары и прочие виды полоскания грязного бельишка.
- А что? - сказал Гард. - В этом что-то есть. А, Фред?
- Циники вы... - пробормотал Честер.
- Ну, положим! - запротестовал Шмерль. - Я верю в идеалы. - И правильно делаешь, так легче живется. Однако же не вера в идеалы нас объединяет!..
Действительно, всю эту разношерстную компанию объединяло нечто совсем другое, а что именно, не смог бы сформулировать и сам Карел Кахиня, несмотря на свой воистину феерический талант. Они встретились и подружились много лет назад, когда каждый из них не имел ничего, кроме самого большого богатства на свете: молодости. В ту пору шла война, вести которую они не хотели, потому что война была жестокой, позорной и гнусной. Свое отношение к ней они выразили открыто, за что угодили под суд и были приговорены трибуналом к расстрелу. Двое суток им пришлось просидеть под замком в ожидании казни, и эти сорок восемь последних часов сроднили молодых солдат так, словно и после смерти им надлежало жариться на одной сковородке в аду или шагать по райским кущам, обнявшись, как братья. На исходе вторых суток противник предпринял неожиданное наступление, прорвал оборону, ворвался на базу и благополучно взял в плен шестерых смертников, не считая кое-какой боевой техники, брошенной в пылу отступления. Потом все шестеро, отчаянно рискуя, бежали из плена, два года слонялись по миру, голодали, жили бурно и весело, как живут только в молодости, да к тому же чудом избежав смерти, а затем вернулись на родину, когда опозоренное войной правительство было вынуждено объявить амнистию. Что самое удивительное: спустя много лет они сохранили дружбу, хотя ничего, кроме общих воспоминаний, у них не было, да и быть не могло, шесть человек двинулись по жизни шестью разными дорогами, которые, начавшись в одной точке, все более и более расходились. Собравшись как-то раз в ресторанчике "И ты, Брут!", они с такой горечью прочувствовали грядущее расставание, что приняли поистине одухотворяющее решение: собираться и впредь, кем бы и каким бы каждый из них ни стал. Причем собираться по первому зову любого члена компании, и не для простого застолья, а для того, чтобы оказать ему помощь, если он в ней нуждается. Несмотря на то что они были тогда молоды, им хватило житейской мудрости с самого начала оговорить главное условие этих встреч: помощь должна носить исключительно духовный характер, ни в коем случае не меркантильный, - право же, ничто так не способствует долголетию добрых товарищеских отношений, как независимость друг от друга в денежном или ином корыстном смысле.
- Карел выдвинул дельное предложение, - веско проговорил Серпино, в очередной раз промокая салфеткой пышные усы. - Раз у Фреда такой мерзкий характер, пусть уж будет мерзким и его журналистское амплуа... - Речь идет, - вставил Бейли, - всего лишь о том, что такое положение Честера надо в редакции узаконить. Пойдет ли на это Верблюд? Или, может, ты поговоришь с ним, Клод, тем более что он держит свой капитал в твоем банке?
- Никогда не думал, что человек, занимающийся чистой наукой, может обладать такой низменной житейской информацией, - проворчал Клод Серпино. На маленькой эстраде тем временем появилась девица и со смущенной улыбкой школьницы стала медленно раздеваться в такт музыке. - Симпатичная малышка, - оживился Валери Шмерль, отвлекая внимание друзей в самый напряженный момент общего разговора. - Да ведь каких денег небось стоит!
- Из твоей одной Матильды можно сделать десяток таких малышек, - съязвил Кахиня.
- Что ты хочешь этим сказать? - начал было заводиться Шмерль, однако Гард, произнеся короткое "Брек!", прервал раунд.
- Друзья, - сказал он, наполняя бокалы, - вернемся к нашим баранам! - Ты хотел, вероятно, сказать: к барану, то есть к Фреду? - не сдержался Кахиня.
Гард оставил реплику без внимания, зато Честер бросил на Карела уничтожающий взгляд, от которого Кахиня, будь он соломенным, вспыхнул бы как от огня.
- Мне кажется, - продолжал Гард, - что реально помочь Фреду может лишь Клод, и я полагаю...
- А я - нет, - отрезал Серпино. - Банкир, да будет вам известно, тот же таксист, только в финансовом смысле: одному доверено время, другому - деньги. Вдобавок, насколько мне известно, всеми делами Орвана заправляет его жена, а у меня к ней нет хода. Решительно никакого! Эта дама, урожденная Гриппски, весьма упрямая, аристократических кровей особа, уж я-то знаю!
- Как, как ты сказал? Гриппски?! - встрепенулся Кахиня. - Не та ли это Гриппски, которую зовут Аделаида и которую в некоторых джентльменских кругах, не будем уточнять, каких именно, до замужества звали Идка-вонючка? Хорошее прозвище, не так ли, господа? Вонючка Гриппски, она же Скунсиха! - Я с ней не в таких отношениях, - сказал Серпино, - чтобы знать ее прошлое. Но зовут ее действительно Аделаида. Так на что ты намекаешь. Карел, и что за сим следует?
- Ничего особенного, - пожал плечами Кахиня. - Фред, будь другом, облегчи совесть, заткни свои нежные уши! Ну а теперь начнем взрослый разговор. Пусть Гард заглянет в свои давние календари, найдет там небольшой сюжет - и дело в шляпе!
- Прелестно, - сказал Гард с выражением. - Шантаж плюс использование служебного положения в личных целях, статья...
- В дружеских, проклятый законник и чистоплюй, в дружеских! - взревел Кахиня. - Господи, куда катится мир! Можно подумать, что люди вплетают в свои биографии интимные сюжетики для музеев святого зачатия непорочных криминалистов!
- Какие музеи? - вдруг сказал Шмерль. - Какие календари? При чем тут зачатие?! Профессор, объясни мне, что там за календари с сюжетами у комиссара?
- Шмерлюшко, дорогой мой. - Кахиня встал и обнял его за плечи. - От Аделаиды, которая "вонючка", зависит, сможет ли наш незабвенный Фред Честер занять место в редакции, которое даст ему возможность обеспечить относительно приличную жизнь своей любимой и тоже незабвенной Линде, а от нашего комиссара, в свою очередь, зависит...
- Тогда почему же он...
- Сукины дети, - выругался Гард. - И вы же меня еще осуждаете! - Да, осуждаем, - веско проговорил Рольф Бейли. - Потому что ты видишь или предпочитаешь видеть только одно решение этого нехитрого морального уравнения, тогда как их несколько.
- Слушайте Науку, слушайте! - вскричал Кахиня. - Ее устами глаголет Истина!
Профессор остановил его плавным движением руки:
- Не очень морально копаться в чужом грязном белье, лучше торговать чистым, как это делает наш Валери Шмерль, тут я совершенно с комиссаром согласен. Но, господа, всякая истина конкретна. Поставим вопрос так, как он должен стоять. Закон обязан торжествовать, зло должно быть наказано, аксиоматично, не так ли? Однако в реальности мы наблюдаем другую картину. В частности, мелкое зло в лице мадам Гриппски, судя по всему, обвело закон вокруг пальца и торжествует. В чем тогда состоит нравственный долг порядочного человека и стража закона, каким не без основания считает себя Гард? Конечно же не в умытии рук. Абстрагируясь от конкретных дел нашего друга Фреда Честера, он все равно обязан хотя бы отчасти восстановить справедливость, даже если для этого надо слегка зажать чувствительный к этико-юридическим нюансам и запахам нос. Иначе он фактически и морально становится пособником данной нечистоплотной особы. И вообще, это тот случай, когда высшая цель оправдывает средства. Не так ли, други мои? - Так! - воскликнул Кахиня.
- Так! - восторженно глядя на профессора, сказал Валери Шмерль. - Все как в учебнике.
Клод Серпино промолчал. Честер давно уже заткнул уши. Гард хмыкнул: внутренне он был в общем согласен, но не любил, когда его "дожимали". - Спасибо, Рольф, - сказал он с оттенком язвительности. - Послушав твою лекцию, я почувствовал себя лет на двадцать помолодевшим и, как дитя, просветленным.
- Всегда готов помочь ближнему, - поклонился тот.
- Браво! - сказал Кахиня. - Так выпьем же за Науку, которая нам отпускает грехи наши!
- Славно, мальчики, - внезапно рассмеялся Серпино и подмигнул всем, на мгновение превращаясь в того давнего парня, который жил, поплевывая на отцовские миллионы и на всю систему в целом, за исключением разве что Солнечной. - Итак, ребята, роли распределены: Гард лезет в замочную скважину будуара, я его финансово подстраховываю, идейное начало в руках Карела, научное руководство и нравственную чистоту предприятия обеспечивает Рольф, а тебе, Шмерль, придется стоять на стреме... - Что?! - Валери обвел всех недоуменным взглядом, чем вызвал общий взрыв хохота. - Да ну вас к черту! Мало того что у меня печень, вы еще отводите мне самую низкую роль. Вот вам! В замочную скважину, как самого пузатого, мы пропихиваем Рольфа, а на шухере пусть стоит Гард, он уж как-нибудь сговорится с полицейскими. Я же, как единственный честный человек, возьму на себя общее руководство.
Серпино фыркнул в бокал и замахал руками:
- Хватит, хватит, уморить задумали! У меня же давление поднимается, банкиру же не положено умирать со смеху... Фред, да вынь ты из ушей свои затычки! Поговорим о чем-нибудь нейтральном. Например, о том, скоро ли Гард посадит Кахиню.
- Он меня никогда не посадит, - мгновенно парировал Карел. - И не потому, что он мой друг, а потому, что я его друг! Только это и заставляет меня уважать закон, который он бережет!
- А может быть, ты с возрастом становишься просто умнее и осторожнее? - прогудел Бейли.
- Ха! Умнее! Конечно умнее! А вот осторожнее - вряд ли. Недавно одним движением руки я остановил в шесть часов вечера движение по Центральной улице, заработав при этом сто пятьдесят кларков!
- Это невозможно, - сказал Гард. - Остановить движение в часы пик? На Центральной?!
- Но я это сделал. На пари.
- Интересно, - сказал Гард. - Надеюсь, мы не услышим ничего предосудительного?
- Лично ты услышишь кое-что о тупости полицейских, не более. Итак, в шесть часов вечера я. Карел Кахиня, выхожу с сумкой на плече на середину Центральной улицы и прямо перед радиатором первого же автомобиля ставлю... аптекарский пузырек! Визг тормозов, естественно. Я, как ни в чем не бывало, продолжаю ставить свои пузырьки поперек мостовой. Лавина замерла. Не успел я добраться до осевой линии, ко мне - огонь из ноздрей! - подлетает полиция. Что вы тут делаете?! Как что, отвечаю, разве не видите? Беру пробу воздуха. На предмет загазованности в часы пик! Документы! Пожалуйста. Сую под нос бумагу из министерства...
- Подделка документов, статья семнадцатая, пункт "в", до трех лет тюремного заключения, - процитировал Гард.
- ...бумагу из министерства политологии, отдел шумерологии, сектор управления коллапсом.
- Лихо! - не выдержал Гард. - Констатирую: раз нет учреждения, от которого бумаги, нет и подделки документов. Остается нарушение правил уличного движения. Штраф до тридцати кларков.
- А пари было на сто пятьдесят, - уточнил Карел. - У полицейского глаза на лоб, а я ему вежливо: вон та дамочка в сиреневом "ягуаре" собирается раздавить мои газоанализаторы. Отрегулируйте, сержант. Он кинулся к дамочке, я дотянул пузырьки до тротуара, смешался с толпой, и, вы знаете, полицейский еще полчаса держал машины перед моими пузырьками! - Браво! - сказал Бейли.
- А тысячи людей опоздали на свидания, на похороны, на пикники... - проговорил Гард. - Ох, Карел, плут ты все-таки!
- Меня поражает ваша неосведомленность, господин комиссар. Я - плут?! Да я в подметки не гожусь настоящим пройдохам. Так и быть, пополню образование нашего доброго блюстителя порядка. Вопрос: может ли человек, не нарушая никаких законов, ограбить на улице другого человека? - Гм, раз это утверждаешь ты, - сказал Гард, - значит, может. - А как?
- Есть разные способы.
- Нет, ты не увиливай. Какие?
- А чтоб тебя!.. На любой способ ограбления есть статья закона. Сдаюсь. - Тогда слушай и учись. На безлюдной и темной улице к одиноко идущей даме подходит плечистый мужчина с физиономией Шмерля, снимает шляпу и очень - подчеркиваю: очень! - вежливо просит дать ему взаймы десять кларков. Дамы - почему-то! - дают безотказно, если прежде не падают в обморок... Но разве просьба взаймы, даже у незнакомой дамы, - криминал?! - Глупость все это, - пробормотал Гард.
- Нет, комиссар, признайся публично, что ты посрамлен! - рассмеялся Рольф Бейли. - Для восстановления репутации тебе придется рассказать нам какую-нибудь таинственную, сногсшибательную детективную байку. Все дружно закивали, а Серпино даже слегка похлопал ладонью о ладонь, стимулируя рассказчика "бурными аплодисментами". - И поведаю! - сердито буркнул Гард.
- Может, хватит, а? - робко произнес Шмерль. - Давайте лучше о чем-нибудь другом... не люблю я преступлений...
- Умолкни, галантерейщик! - грубо сказал Кахиня. - Пока я жив, если тебя кто-нибудь ограбит, сообщи не Гарду, а мне, и негодяй с извинениями приползет к твоей Матильде на брюхе!
- За что я люблю нашу компанию, - мечтательно проговорил Бейли, - так это за возможность давать авансы без всякого отчета! - Особенно когда речь заходит о твоей работе, о которой не только мы, но даже ты, по-видимому, ничего не знаешь, - поддел Рольфа Кахиня, который, как известно, за словом в карман никогда не лез, и Клод снова крякнул определенно в его поддержку.
- Вы будете слушать или нет? - повысил голос Гард, желая взять реванш и потрясти воображение друзей. - Раз в десятилетие: убийство в "закрытой комнате"!
- Будем, будем!
- Тогда слушайте!
Гард начал с подъемом, но уже посередине рассказа вдруг понял, что загадка "закрытой комнаты" воспринимается друзьями как весьма затасканный детективный сюжет, да иначе она и не могла быть воспринята, уж слишком часто они читали о чем-то подобном в популярных романчиках. - Самое удивительное, что все это чистая правда, - смущенно закончил Гард при общем молчании.
- Да, чего только не бывает, - после паузы сказал Бейли, спасая друга. - А этот антиквар был очень богат? - осведомился Шмерль. - Секрет! - вместо Гарда сказал Кахиня. - Не задавай вопросов, ответы на которые ничего не меняют в уже совершенном деле и в твоем отношении к нему. Но вы знаете, друзья, история Гарда некоторым образом напоминает мне байку про аптекаря и лысину.
- Ну? - Серпино непроизвольно тронул свои пышные усы. - Сынишка аптекаря, отчаянный химик, любил смешивать отцовские микстуры, любопытствуя, что из всего этого может выйти. Однажды папочка застал его за этим занятием, натурально разъярился, схватил отпрыска за уши, тот вывернулся, отчего зловонная смесь опрокинулась на облезлую оленью шкуру, что лежала на полу. Сутки спустя после экзекуции на шкуре выросла... примерно вот такая шевелюра! - И Карел указал на густую шапку волос профессора Бейли.
- Ну да? - не поверил Шмерль.
- Чистая правда, как говорит наш комиссар полиции. Могу дать адрес аптекаря. Он разорился, потому что с той поры только тем и занимается, что сливает микстуры и пробует их на своей лысине, поскольку его сынишке не удалось вспомнить состав случайной смеси.
- Не понимаю только, какое отношение твоя история имеет к тому, что рассказал Гард, - сказал Честер, постепенно оживая и отходя от своих невеселых дум.
- Какое все это имеет значение? - заметил Рольф Бейли. - Важно то, что такие случаи бывают. И даже нередко. Что, к слову сказать, наша цивилизация без полупроводников? А между прочим, лет семьдесят назад, когда в научных журналах было посвободнее с местом, экспериментаторы часто описывали всякие побочные обстоятельства и казусы, связанные с их опытами. Так вот, перечитывая старые электротехнические журналы, мы находим в них описания полупроводниковых эффектов, которых в ту пору никто не умел воспроизвести, Поэтому их и заносили в разряд казусов, спихивая все на погрешность аппаратуры, несовершенство методики и тому подобное. Что-что, а списывать непонятное мы умеем!
- Увы, нераскрытое преступление, - огорченно произнес Гард, - на погрешность аппаратуры или на нечто таинственное не спишешь! - Ах, мне бы ваши заботы, господин учитель! - воскликнул Карел Кахиня. - Подумаешь, убийство в "закрытой комнате"! У вас у всех просто ни на грош фантазии... Честер, хочешь сюжет для детективного рассказа? - Хочу.
- Увольте меня, друзья, - сказал Гард. - Фантастика не по моей части. - Но я все-таки не понимаю, - сказал Шмерль, - как можно убить в запертой комнате, а потом выйти оттуда, ее не открывая. Для меня это необъяснимо.
- Пустяки! - Кахиня небрежно махнул рукой. - Куда угодно можно войти и откуда угодно выйти, были бы кларки!
- Но позволь, - удивился Шмерль. - Кларки, конечно, сила, но даже стокларковой бумажкой нельзя снаружи отпереть внутренний засов! - Кларки все могут, - чеканя каждое слово, невозмутимо повторил Кахиня при всеобщем смехе.
- Нет, я имею в виду физически...
- А я - нравственно. Клод, подтверди!
Серпино, смеясь, неопределенно качнул головой.
- Боюсь, что Шмерль все же прав, - сказал он затем. - Никакие кларки не помогут нашему другу Гарду решить эту маленькую проблему, представленную нашему вниманию.
- Чепуха, - сказал Карел Кахиня. - Будь у Гарда миллион, он тиснул бы объявление в "Вечернем звоне", и таинственный преступник сам прибежал бы к нему с протянутой лапой.
Серпино сдержанно улыбался.
- Я поступлю проще. Сто кларков тому, кто сейчас разгадает загадку нашего друга, пока мы приканчиваем эту бутылку!
Бейли молча протянул руку.
- Вот видите, - сказал Серпино, - и миллиона не нужно. - А я что говорил? - торжествующе воскликнул Кахиня. - Кларки все могут!
- Боже мой, - терзаясь догадкой, простонал Шмерль. - Если Рольф знает, как было дело, то он...
- Он и есть преступник! - весело закончил Карел. - Гард, где твои наручники? Честер, где твое стило?
Бейли красноречиво пошевелил пальцами:
- Долго я буду ждать?
- Вначале было слово, - напомнил Клод Серпино. - Так сказано в Библии. - И посему, - воскликнул Кахиня, - колись!
- Мальчики, - ласково произнес Бейли. - Не надо было спать на школьных уроках физики, и кларки были бы ваши... Магнит! Точнее говоря, электромагнит, и металлическая щеколда идет за ним, как собачка за хозяином. Так долго ли я буду ждать? - закончил он преувеличенно противным голосом.
Серпино вопросительно посмотрел на Гарда.
- Увы, Клод, идея, кажется, не лишена практического основания, - подтвердил Гард. - Полагаю, следует выплатить Рольфу гонорар, чтобы он выставил нам... - Гард повернулся к Кахине: - Какой сейчас самый лучший коньяк?
- Полиция всегда так, - притворно вздохнул Карел, - из всего извлекает выгоду... А лучший в мире коньяк тот, который пил Черчилль: армянский!

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)