Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



II. Из дневника Коломбины

Она прибыла в Город Грез тихим сиреневым вечером

Все было продумано заранее, до мелочей.
Сойдя с иркутского поезда на перрон Рязанского вокзала, Маша полминутки постояла, зажмурившись и вдыхая запах Москвы-цветочный, мазутный, бубличный. После открыла глаза и громко, на весь перрон, продекламировала четверостишье, сочиненное третьего дня, при пересечении границы между Азией и Европой.

Обломком кораблекрушенья
В пучины вспененную пасть
Без слов, без слез, без сожаленья
Упасть, взлететь и вновь упасть!

На звонкоголосую барышню с толстой косой через плечо заоглядывались-кто с любопытством, кто неодобрительно, один купчишка даже покрутил пальцем у виска. В общем, первую в Машиной жизни публичную акцию, пускай совсем крохотную, можно было счесть удавшейся. Погодите, то ли еще будет. Поступок был символичным, с него начинался отсчет новой эпохи, рискованной и раскованной.
Уезжала-то тихо, безо всякой публичности. Оставила папеньке с маменькой на столе в гостиной длинное-предлинное письмо. Постаралась объяснить и про новый век, и про невозможность иркутского прозябания, и про поэзию. Все листки слезами закапала, да только разве они поймут! Случись такое еще месяц назад, до дня рождения, побежали бы в полицию -- возвращать беглую дочку насильно. А теперь извините -- Марья Ивановна Миронова достигла совершеннолетия и может устраивать жизнь по собственному разумению. И наследством своим, доставшимся от тетки, тоже вольна распоряжаться, как заблагорассудится. Капитал невеликий, всего пятьсот рублей, но на полгода хватит, даже при знаменитой московской дороговизне, а загадывать на больший срок пошло и бескрыло.
Назвала извозчику отель "Элизиум", о котором слышала еще в Иркутске и уже тогда пленилась текучим, как серебристая ртуть, названием. Пока ехала в коляске, все оглядывалась на большие каменные дома, на вывески и отчаянно боялась. Огромный город, целый мильон жителей, и ни одному из них, ни одному, нет дела до Маши Мироновой. Погоди, пригрозила она Городу, ты меня еще узнаешь. Я заставлю тебя восхищаться и негодовать, а твоей любви мне не нужно. И даже если ты раздавишь меня своими каменными челюстями, все равно. Обратной дороги нет. Хотела себя ободрить, а сама только еще пуще оробела. И совсем уж сникла, когда вошла в сияющий электричеством бронзово-хрустальный вестибюль "Элизиума". Позорно записалась в регистрационной книге "Марьей Мироновой, обер-офицерской дочерью", хотя задумано было назваться каким-нибудь особенным именем: "Аннабеллой Грэй" или просто "Коломбиной".
Ничего, Коломбиной она станет с завтрашнего дня, когда превратится из серого провинциального мотылька в яркокрылую бабочку. Зато нумер был снят самый дорогой, с видом на реку и Кремль. И пускай ночь в этой раззолоченной бонбоньерке обойдется в целых пятнадцать рублей! То, что здесь произойдет, она будет вспоминать до конца своих дней. А завтра можно найти жилье попроще. Непременно в мансарде или даже на чердаке, чтобы никто не шаркал над головой войлочными туфлями, и пусть сверху только крыша, по которой скользят грациозные кошки, а выше лишь черное небо и равнодушные звезды. Насмотревшись в окно на Кремль и распаковав чемоданы, Маша села за стол, раскрыла тетрадочку в сафьяновом переплете. Немного подумала, покусывая карандаш. Стала писать.

"Сейчас все ведут дневник, всем хочется казаться значительнее, чем они есть на самом деле, а еще больше хочется победить умирание и остаться жить после смерти -- хотя бы в виде тетрадки в сафьяновом переплете. Одно это должно было бы отвратить меня от затеи вести дневник, ведь я давно, еще с первого дня нового двадцатого века, решила не быть, как все. И все же -- сижу и пишу. Но это будут не сентиментальные вздохи с засушенными незабудками между страницами, а настоящее произведение искусства, которого еще не бывало в литературе. Я пишу дневник не оттого, что боюсь смерти или, скажем, хочу понравиться чужим, неизвестным мне людям, которые когда-нибудь прочтут эти строки. Что мне за дело до людей, я их слишком хорошо знаю и вполне презираю. Да и смерти я, может быть, нисколечко не боюсь. Что ж ее бояться, когда она -- естественный закон бытия? Все, что родилось, то есть имеет начало, рано или поздно закончится. Если я, Маша Миронова, явилась на свет двадцать один год и один месяц назад, то однажды непременно наступит день, когда я этот свет покину, и ничего особенного. Надеюсь только, что это произойдет прежде, чем мое лицо покроется морщинами".
Перечла, поморщилась, вырвала страничку.
Какое же это произведение искусства? Слишком плоско, скучно, обыденно. Надо учиться излагать свои мысли (для начала хотя бы на бумаге) изысканно, благоуханно, пьяняще. Приезд в Москву следовало описать совсем по-другому. Маша подумала еще, покусывая теперь уже не карандаш, а пушистый хвост золотистой косы. По-гимназически склонила голову, застрочила.
"Коломбина прибыла в Город Грез тихим сиреневым вечером, на последнем вздохе ленивого, долгого дня, который она провела у окошка легкого, как стрела, курьерского поезда, что мчал ее мимо темных лесов и светлых озер на встречу с судьбой. Попутный ветерок, благосклонный к тем, кто рассеянно скользит по серебристому льду жизни, подхватил Коломбину и унес за собой; долгожданная свобода поманила легкомысленную искательницу приключений, зашелестев над ее головой ажурными крыльями.
Поезд доставил синеглазую путницу не в бравурный Петербург, а в печальную и таинственную Москву -- Город Грез, похожий на заточенную в монастырь, век вековать, царицу, которую ветреный и капризный властелин променял на холодную, змеиноглазую разлучницу. Пусть новая царица правит бал в мраморных чертогах, отражающихся в зеркале балтийских вод. Старая же выплакала ясные, прозрачные очи, а когда слезы иссякли -- смирилась, опростилась, проводит дни за пряжей, а ночи в молитвах. Мне -- с ней, брошенной, нелюбимой, а не с той, что победно подставляет холеный лик тусклому северному солнцу.
Я -- Коломбина, пустоголовая и непредсказуемая, подвластная только капризу своей прихотливой фантазии и дуновению шального ветра. Пожалейте бедняжку Пьеро, которому выпадет горький жребий влюбиться в мою конфетную красоту, моя же судьба -- стать игрушкой в руках коварного обманщика Арлекина, чтоб после валяться на полу сломанной куклой с беззаботной улыбкой на фарфоровом личике..."

Снова перечла и теперь осталась довольна, но дальше пока писать не стала, потому что начала думать про Арлекина -- Петю Лилейко (Ли-лей-ко -- что за легкое, веселое имя, точно звон колокольчика или весенняя капель!). Он и в самом деле приехал весной, ворвался в иркутскую недо-жизнь, как рыжий лис в сонный курятник. Околдовал нимбом огненных, рассыпанных по плечам кудрей, широкой блузой, дурманящими стихами. Раньше Маша лишь вздыхала о том, что жизнь -- пустая и глупая шутка, он же небрежно, как нечто само собой разумеющееся, обронил: истинная красота есть только в увядании, угасании, умирании. И провинциальная грезэрка поняла: ах, как верно! Где же еще быть Красоте? Не в жизни же! Что там, в жизни, может быть красивого? Выйти замуж за податного инспектора, нарожать детей и шестьдесят лет просидеть в чепце у самовара?
На высоком берегу, у беседки, московский Арлекин поцеловал млеющую барышню, прошептал: "Из жизни бледной и случайной я сделал трепет без конца". И тут бедная Маша совсем пропала, лотому что поняла: в этом -- соль. Стать невесомой бабочкой, что трепещет радужными крылышками, и не думать об осени.
После поцелуя у беседки (а больше ничего и не было) она долго стояла перед зеркалом, смотрела на свое отражение и ненавидела его: круглолицая, румяная, с глупейшей толстой косой. И эти ужасные розовые уши, при малейшем волнении пламенеющие, как маки!
Потом Петя, отгостив у двоюродной бабушки, вицегубернаторовой вдовы, укатил на "Трансконтинентале" обратно, а Маша принялась считать дни, остававшиеся до совершеннолетия, -- выходило как раз сто, как у Наполеона после Эльбы. На уроках истории, помнится, ужасно жалела императора -- надо же, вернуться к славе и величию всего на каких-то сто дней, а тут поняла: сто дней это ого-го сколько.
Но все когда-нибудь кончается. Миновали и сто дней. Вручая дочери в день рождения подарок -- серебряные ложечки для будущего семейного очага -- родители и не подозревали, что для них пробил час Ватерлоо. У Маши уж и выкройки невообразимо смелых нарядов собственного изобретения все были сделаны. Еще месяц тайных ночных бдений над швейной машинкой (тут-то время летело быстро), и сибирская пленница была совсем-совсем готова к превращению в Коломбину.
Всю долгую железнодорожную неделю воображала, как будет поражен Петя, когда откроет дверь и увидит на пороге -- нет, не робкую иркутскую дурочку в скучном платьице из белого муслина, а дерзкую Коломбину в развевающейся алой накидке и расшитой жемчугом шапочке со страусовым пером. Тут бесшабашно улыбнуться и сказать: "Как сибирский снег на голову, да? Делай со мной, что хочешь". Петя, конечно, задохнется от такой смелости и от ощущения своей безграничной власти над тонким, будто сотканным из эфира созданием. Обхватит за плечи, вопьется жадным поцелуем в мягкие, податливые губы и повлечет незваную гостью за собой в окутанный таинственным сумраком будуар. А может быть, со страстью молодого необузданного сатира овладеет ею прямо там, на полу прихожей.
Однако живое воображение немедленно нарисовало сцену страсти в антураже зонтичных подставок и калош. Путешественница поморщилась, устремив невидящий взгляд на отроги Уральских гор. Поняла: алтарь грядущего жертвоприношения нужно подготовить самой, нельзя полагаться на волю, случая. Тогда-то и всплыло в памяти чудесное слово -- "Элизиум".
Что ж, пятнадцатирублевая декорация, пожалуй, была достойна священного обряда.
Маша -- нет, уже не Маша, а Коломбина-обвела ласкающим взором стены, обитые лиловым атласом-муаре, пушистый узорчатый ковер на полу, воздушную мебель на гнутых ножках, покривилась на обнаженную наяду в пышной золотой раме (это уж слишком).
А потом заметила на столике, подле зеркала, предмет еще более роскошный -- самый настоящий телефонный аппарат! Персональный, расположенный прямо в нумере! Подумать только!
И сразу же возникла идея, по своей эффектности превосходящая первоначальную-просто предстать на пороге. Предстать-то предстанешь, а ну как не застанешь дома? Да и провинциальной бесцеремонностью отдает. Опять же зачем ехать, если падение (которое одновременно и головокружительный взлет) произойдет здесь, на этой катафалкообразной кровати с резными столбиками и тяжелым балдахином? А телефонировать -- это современно, элегантно, столично. Петин отец-врач, у него дома обязательно должен быть аппарат. Коломбина взяла со столика изящную брошюру "Московские телефонные абоненты" и -- надо же -- сразу раскрыла ее на букве "Л". Вот, пожалуйста: "Теренций Савельевич Лилейко, д-р медицины -- 3128". Разве это не перст судьбы?
Она немножко постояла перед лакированным ящиком с блестящими металлическими кружками и колпачками, сконцентрировала волю. Отчаянным движением покрутила рычажок, и когда медный голос пропищал в трубку: "Центральная", быстро произнесла четыре цифры.
Пока ждала, вдруг сообразила, что заготовленная фраза для телефонного разговора не годится. "Какой сибирский снег? -- спросит Петя. -- Кто это говорит? И с какой стати я должен с вами, сударыня, что-то делать?" Для куражу раскрыла купленный на вокзале костяной японский портсигар и закурила первую в жизни папиросу (пахитоска, которую Маша Миронова один раз зажгла в пятом классе, не в счет -- тогда она еще понятия не имела, что табачный дым полагается вдыхать). Оперлась локтем о столик, повернулась к зеркалу чуть боком, прищурила глаза. Что ж -- недурна, интересна и даже, пожалуй, загадочна.
-- Квартира доктора Лилейко, -- послышался в трубке женский голос. -- Кого вам угодно?
Курильщица немножко растерялась -- почему-то была уверена, что подойдет непременно Петя, однако тут же выругала себя. Какая глупая! Разумеется, он живет не один. Там и родители, и прислуга, и еще, возможно, какие-нибудь братья и сестры. Получалось, что, в сущности, она знает о нем совсем немного: что он студент, пишет стихи, замечательно говорит о красоте трагической смерти. И еще что целуется он гораздо лучше, чем Костя Левониди, бывший будущий жених, решительно отставленный за скучную положительность и приземленность.
-- Это знакомая Петра Теренциевича, -- пролепетала Коломбина самым тривиальным манером. -- Некто Миронова.
Через минуту в трубке зазвучал знакомый баритон с обворожительной московской растяжкой:
-- Хелло? Это госпожа Миронова? Помощница профессора Зимина? К этому моменту обитательница шикарного нумера уже взяла себя в руки. Пустив в раструб аппарата струйку сизого дыма, прошептала: -- Это я, Коломбина.
-- Кто-кто? -- удивился Петя. -- Так вы не госпожа Миронова с кафедры римского права? Пришлось пояснить непонятливому: -- Помнишь беседку над Ангарой? Помнишь, как ты называл меня "Коломбиной"? -- И сразу после этого отлично встала дорожная заготовка. -- Это я. Как сибирский снег на голову. Приехала к тебе. Делай со мной, что хочешь. Знаешь отель "Элизиум"? -- После звучного слова она сделала паузу. -- Приезжай. Жду.
Проняло! Петя часто задышал и стал говорить гулко -- вероятно, прикрыл трубку ладонью.
-- Машенька, то есть Коломбина, я ужасно рад, что вы приехали... -- Они и в самом деле были в Иркутске на "вы", но сейчас это обращение показалось искательнице приключений неуместным, даже оскорбительным. -- Действительно, как снег... Нет, то есть это просто замечательно! Только прибыть к вам сейчас я никак не смогу. У меня завтра переэкзаменовка. Да и поздно, маменька пристанет с расспросами...
И дальше залепетал что-то уж совсем жалкое о проваленном экзамене и честном слове, данном отцу.
Отражение в зеркале захлопало светлыми ресницами, уголки губ поползли книзу. Кто бы мог подумать, что коварный соблазнитель Арлекин перед любовной эскападой должен отпрашиваться у маменьки. Да и зря потраченных пятнадцати рублей было ужасно жалко.
-- Зачем вы в Москву? -- прошептал Петя. -- Неужто специально для того, чтобы свидеться со мной?
Она рассмеялась -- получилось очень хорошо, с хрипотцой. Надо полагать, из-за папиросы. Чтобы не слишком заносился, сказала загадочно: -- Встреча с тобой -- не более чем прелюдия к иной Встрече. Ты меня понимаешь?
И продекламировала из Петиного же стихотворения:
Жизнь прожить, как звенящую строчку.
Не колеблясь, поставить в ней точку.

Тогда, в беседке, прежняя, еще глупенькая Маша со счастливой улыбкой прошептала (теперь стыдно вспомнить): "Это, верно, и есть счастье". Московский гость снисходительно улыбнулся: "Счастье, Машенька, это совсем другое. Счастье -- не мимолетное мгновение, а вечность. Не запятая, а точка". И прочел стихотворение про строчку и точку. Маша вспыхнула, рывком высвободилась из его объятий и встала на самый край обрыва, под которым вздыхала темная вода. "Хочешь, поставлю точку прямо сейчас? -- воскликнула она. -- Думаешь, испугаюсь?"
-- Вы... Ты это серьезно? -- прозвучало в трубке совсем уж тихо. -- Не думай, я не забыл...
-- Еще бы не серьезно, -- усмехнулась она, заинтригованная особенной интонацией, прозвучавшей в Петином голосе.
-- Одно к одному... -- зашептал Петя непонятное. -- Как раз и вакансия... Рок. Судьба... Эх, была не была... Вот что... Давайте, то есть давай встретимся завтра, в четверть девятого... Да, именно в четверть... Ну где бы?
Сердце Коломбины забилось быстро-быстро -- она попыталась угадать, какое место назначит он для свидания. Парк? Мост? Бульвар? А заодно попробовала сосчитать, по средствам ли будет оставить за собой нумер в "Элизиуме" еще на одну ночь. Это выйдет тридцать рублей, целый месяц жизни! Безумие!
Но Петя сказал:
-- Подле Ягодного рынка на Болоте.
-- На каком еще болоте? -- поразилась Коломбина.
-- На Болотной площади, это близко от "Элизиума". А оттуда я повезу тебя в одно совершенно особенное место, где ты повстречаешь совершенно особенных людей.
Он произнес это так таинственно, так торжественно, что Коломбина не испытала и тени разочарования -- наоборот, явственно ощутила тот самый волшебный "трепет без конца" и поняла: приключения начинаются. Пусть не совсем так, как ей представлялось, но все же в Город Грез она приехала не зря.
До поздней ночи сидела в кресле у распахнутого окна, кутаясь в плэд, и смотрела, как по Москве-реке плывут темные баржи с покачивающимися фонариками.
Было ужасно любопытно, что это за "особенные люди" такие. Поскорей бы уж наступил завтрашний вечер!

Последний миг Клеопатры

Когда Коломбина проснулась на необъятном ложе, так и не ставшем алтарем любви, до вечера все равно было еще очень далеко. Она понежилась на пуховой перине, протелефонировала на первый этаж, чтобы принесли кофе, и в ознаменование новой, утонченной жизни выпила его без сливок и сахару. Было горько и невкусно, зато богемно.
В фойе, уже расплатившись за нумер и сдав чемоданы в камеру хранения, пролистала страницы объявлений "Московских губернских ведомостей". Выписала несколько адресов, выбирая дома не ниже трех этажей и чтоб квартира была непременно на самом верху.
Поторговалась с извозчиком: он хотел три рубля, она давала рубль, столковались за рубль сорок. Цена хорошая, если учесть, что за эту сумму ванька взялся свозить барышню по всем четырем адресам, но получилось, что все одно переплатила -- первая же квартира, в самом что ни есть центре, в Китай-городе, так понравилась приезжей, что ехать дальше смысла не было. Попробовала откупиться от извозчика рублем (и то много, за пятнадцать-то минут), но он, психолог, сразил провинциалку словами: "У нас в Москве будь хоть вор, да держи уговор". Покраснела и заплатила, только потребовала, чтоб доставил из "Элизиума" багаж, и на этом стояла твердо. Квартира была истинное загляденье. И месячная плата по московским ценам недорогая -- как одна ночевка в "Элизиуме". В Иркутске за такие деньги, конечно, можно снять целый дом с садом и прислугой, ну так ведь тут не сибирская глушь, а Первопрестольная.
Да в Иркутске этаких домов и не видывали. Высоченный, в шесть этажей! Двор весь каменный, ни травиночки. Сразу чувствуется, что живешь в настоящем городе, а не в деревне. Переулочек, куда выходят окна комнаты, узкий-преузкий. Если в кухне встать на табурет и выглянуть в форточку, видно кремлевские башни и шпили Исторического музея.
Жилье, правда, располагалось не в мансарде и не на чердаке, как мечтала Коломбина, но зато на последнем этаже. Прибавьте к этому полную меблировку, газовое освещение, чугунную американскую плиту. А сама квартира! Коломбина в жизни не видывала ничего столь восхитительно нееуразного. Как войдешь с лестницы -- коридорчик. Из него направо вход в жилую комнату (единственную), из комнаты поворачиваешь налево и оказываешься в кухоньке, там налево опять проход, где ватер-клозет с умывальником и ванной, а дальше коридор опять выводил в прихожую. Получалось этакое нелепейшее кольцо, непонятно кем и для какой надобности спроектированное. При комнате имелся балкон, в который новоиспеченная москвичка сразу влюбилась. Был он широкий, с ажурной чугунной решеткой, и -- что особенно пленяло своей бессмысленностью -- в оградку врезана калитка. Зачем -- непонятно. Может быть, строитель предполагал прикрепить снаружи пожарную лестницу да потом передумал?
Коломбина отодвинула тугой засов, распахнула тяжелую дверку, глянула вниз. Под носками туфель, далеко-далеко, ехали маленькие экипажи, ползли куда-то игрушечные человечки. Это было так чудесно, что небожительница даже запела.
На другой стороне, только ниже, блестела железная крыша. Из-под нее чуть не до середины переулка выпятилась перпендикуляром диковинная жестяная фигура: упитанный ангел с белыми крыльями, под ним покачивающаяся вывеска "СТРАХОВАЯ КОМПАНИЯ МЁБИУС И СЫНОВЬЯ. С нами ничто не страшно". Прелесть что такое!
Были, впрочем, и минусы, но несущественные.
Что элеватора нет, это пускай -- долго ль взбежать на шестой этаж? Озаботило другое. Хозяин честно предупредил будущую жиличку, что не исключается явление мышей или, как он выразился, "домашних грызунков-с". В первую минуту Коломбина расстроилась -- с детства боялась мышей. Бывало, услышит ночью перестук крохотных ножек по полу и сразу зажмурится до огненных кругов под веками. Но то было-в прошлой, ненастоящей жизни, тут же сказала себе она. Коломбина -- существо слишком легкомысленное и бесшабашное, чтобы чего-то пугаться. Они теперь ее союзники, эти быстрые, пружинистые зверьки, ибо, как и она, принадлежат не дню, а ночи. На худой конец, можно купить колбасы "Антикрысин", рекламу которой печатают "Ведомости".
Днем, отправившись на рынок за провизией (ох и цены же были в Москве!), Коломбина обзавелась еще одним союзником из ночного, лунного мира. Купила у мальчишек за восемь копеек ужика. Он был маленький, переливчатый, в корзине сразу свернулся колечком и затих. Зачем купила? А затем же -- чтобы поскорей вытравить из себя Машу Миронову. Та, дуреха, змей еще больше, чем мышей боялась. Как увидит где-нибудь на лесной тропинке, то-то крику, то-то визгу. Дома Коломбина, решительно закусив губу, взяла рептилию в ладони. Змейка оказалась не мокрая и скользкая, как можно было предположить по виду, а сухая, шершавая, прохладная. Крошечные глазенки смотрели на великаншу с ужасом.
Мальчишки сказали -- класть змеюку в молоко, чтоб не скисло, а подрастет -- сгодится мышей ловить. Однако Коломбине пришла в голову другая мысль, куда более интересная.
Первым делом она накормила ужа простоквашей (он поел и сразу пристроился спать); затем дала ему имя -- Люцифер; после закрасила черной тушью желтые пятнышки по бокам головы -- и получился не уж, а некое таинственное пресмыкающееся, очень возможно, что смертельно ядовитое. Разделась перед зеркалом до пояса, приложила к обнаженной груди разомлевшую от сытости змею и залюбовалась: вышло инфернально. Чем не "Последний миг Клеопатры"?

Счастливый билет

К встрече с Арлекином она готовилась несколько часов и вышла из дому загодя, чтоб не спеша совершить свой первый парадный променад по московским улицам, дать городу возможность полюбоваться новой обитательницей. Оба -- и Москва, и Коломбина -- произвели друг на друга изрядное впечатление. Первая этим пасмурным августовским вечером была вялой, скучающей, блазированной; вторая -- настороженной и нервной, готовой к любым неожиданностям.
Для московской премьеры Коломбина выбрала наряд, какого здесь наверняка еще не видывали. Шляпку как буржуазный предрассудок надевать не стала, распустила густые волосы, перетянула их широкой черной лентой, собрав ее сбоку, ниже правого уха, в пышный бант. Поверх шелковой лимонной блузы с испанскими рукавами и многослойным жабо надела малиновый жилет с серебряными звездочками; необъятная юбка -- синяя, переливчатая, с бесчисленными сборками -- колыхалась наподобие океанских волн. Важной деталью дерзкого костюма был оранжевый кушак с деревянной пряжкой. В общем, москвичам было на что посмотреть. А некоторых особенно приглядчивых ожидало и дополнительное потрясение: черная поблескивающая ленточка на шее умопомрачительной фланерки при ближайшем рассмотрении оказывалась живой змеей, которая по временам вертела туда-сюда узкой головкой.
Сопровождаемая охами и взвизгами, Коломбина гордо прошла через Красную площадь, через Москворецкий мост и повернула на Софийскую набережную, где гуляла приличная публика. Тут уж не только себя показывала, но и сама смотрела во все глаза, набиралась впечатлений.
Москвички одевались по большей части скучно: прямая юбка и белая блузка с галстуком или шелковые платья тоскливых темных тонов. Впечатляла величина шляпок, которые в этом сезоне были что-то уж очень пышны. Экстравагантных дам и барышень почти не попадалось. Разве что одна, с развевающимся газовым шарфиком через плечо. Да еще проехала верхом пепельно-жемчужная амазонка под вуалью, держа в руке длинный янтарный мундштук с папиросой. Стильно, решила Коломбина, проводив амазонку взглядом.
Молодых людей в блузе и берете, с длинными волосами и бантом на груди в Москве, оказывается, водилось немало. Одного она по ошибке даже окликнула, приняв сзади за Петю.
К месту свидания явилась нарочно с двадцатиминутным опозданием, для чего пришлось пройтись по набережной взад-вперед дважды. Арлекин ждал подле фонтана, где извозчики поят лошадей, и был совершенно таким же, как в Иркутске, но здесь, среди гранитных набережных и тесно сдвинутых домов, Коломбине этого показалось недостаточно. Отчего он не изменился за эти месяцы? Отчего не стал чем-то большим, или чем-то новым, или чем-то другим?
И повел себя Петя как-то неправильно. Покраснел, замялся. Хотел поцеловать, но не решился -- вместо этого преглупо протянул руку. Коломбина взглянула на его ладонь с веселым недоумением, будто в жизни не видывала предмета забавней. Тогда он еще пуще смешался и сунул ей лиловые фиалки. -- Зачем мне эти трупики цветов? -- капризно пожала она плечами. Подошла к извозчичьей кобыле, протянула букетик ей. Савраска равнодушно накрыла фиалки большой дряблой губой и в два счета их сжевала. -- Скорей, мы опаздываем, -- сказал Петя. -- У нас это не принято. Там, перед мостом, конка останавливается. Идем!
Поглядывал на спутницу нервно, шепнул:
-- На вас все смотрят. В Иркутске вы одевались иначе. -- Я тебя фраппирую? -- с вызовом спросила Коломбина. -- Что вы... То есть, что ты! -- испугался он. -- Я же поэт и мнение толпы презираю. Просто очень уж необычно... Впрочем, неважно. Неужто он меня стесняется, удивилась она. Разве Арлекины умеют стесняться? Оглянулась на свое отражение в освещенной витрине и внутренне дрогнула -- очень уж впечатляющий был наряд, но подступившая робость тут же была с позором изгнана. Это жалкое чувство навсегда осталось там, за рогатыми уральскими горами.
В вагоне Петя вполголоса рассказывал о месте, куда едут. -- Такого клуба в России нигде больше нет, даже в Петербурге, -- говорил он, щекоча ей ухо своим дыханием. -- Что за люди, ты таких у себя в Иркутске не видела! У нас все под особенными именами, каждый сам себе выдумывает. А некоторых нарекает дож. Меня, например, он окрестил "Керубино".
-- Керубино? -- разочарованно переспросила Коломбина и подумала, что Петя и в самом деле куда больше похож на кудрявого пажа, чем на самоуверенно-победительного Арлекина.
Интонацию вопроса Петя понял неправильно -- горделиво приосанился. -- Это еще что. У нас есть прозвища и почуднее. Аваддон, Офелия, Калибан, Гораций. А Лорелея Рубинштейн...
-- Как, там бывает сама Лорелея Рубинштейн?! -- ахнула провинциалка. -- Поэтесса?
Было от чего ахнуть. Пряные, бесстыдно чувственные стихи Лорелеи доходили до Иркутска с большим опозданием. Передовые барышни, понимающие современную поэзию, знали их наизусть.
-- Да, -- с важным видом кивнул Керубино-Петя. -- У нас ее прозвище -- Львица Экстаза. Или просто Львица. Хотя, конечно, все знают, кто это на самом деле.
Ах, как сладко стиснулось у Коломбины в груди! Щедрая Фортуна открывала перед ней двери в самое что ни на есть избранное общество, и на Петю она теперь смотрела гораздо ласковей, чем прежде.
А он рассказывал дальше.
-- Главный в кружке -- Просперо. Человек, каких мало -- даже не один на тысячу, а один на миллион. Он уже очень немолод, волосы все седые, но об этом сразу забываешь, столько в нем силы, энергии, магнетизма. В библейские времена такими, наверное, были пророки. Да он и есть вроде пророка, если вдуматься. Сам из бывших шлиссельбуржцев, много лет просидел в каземате за революционную деятельность, но о прежних своих воззрениях никогда не рассказывает, потому что совершенно отошел от политики. Говорит: политика -- это для массы, а все, что массовое, красивым не бывает, ибо красота всегда единственна и неповторима. С виду Просперо суровый и часто бывает резким, но на самом деле он добрый и великодушный, все это знают. Тайком помогает деньгами тем из соискателей, кто нуждается. Он раньше, еще до крепости, был инженером-химиком, а теперь получил наследство и богат, так что может себе это позволить.
-- Кто такие "соискатели"? -- спросила она.
-- Так называются члены клуба. Мы все поэты. Нас двенадцать человек, всегда двенадцать. А Просперо у нас -- дож. Это все равно что председатель, только председателя выбирают, а тут наоборот: дож сам выбирает, кого принимать в члены, а кого нет.
Коломбина встревожилась:
-- Но если вас должно быть непременно двенадцать, то как же быть со мной? Я получаюсь лишняя? Петя таинственно произнес: -- Когда один из соискателей венчается, на освободившееся место можно привести нового. Разумеется, окончательное решение принимает Просперо. Но прежде, чем я введу тебя в его дом, ты должна поклясться, что никогда и никому не передашь того, что я тебе поведал.
Венчается? Освободившееся место? Коломбина ничего не поняла, но, конечно, сразу же воскликнула:
-- Клянусь небом, землей, водой и огнем, что буду молчать! На нее заоборачивались с соседних скамеек, и Петя приложил палец к губам.
-- А чем вы там занимаетесь? -- перешла на шепот умирающая от любопытства Коломбина.
Ответ был торжественен:
-- Служим Вечной Невесте и посвящаем Ей стихи. А некоторые, избранные счастливцы, приносят Ей и высший дар -- собственную жизнь. -- А кто это, вечная невеста?
Он ответил коротким, свистящим словом, от которого у Коломбины сразу пересохло во рту:
-- Смерть.
-- А... а почему смерть -- это невеста? Ведь среди соискателей есть и женщины -- та же Лорелея Рубинштейн. Зачем ей невеста? -- Это только так говорится, потому что по-русски "смерть" женского рода. Само собой, для женщин Смерть -- Вечный Жених. У нас вообще все очень поэтично. Для соискателей Смерть это как бы la belle dame sans merci, Прекрасная Дама, которой мы посвящаем стихи, а если понадобится, то и самое жизнь. Для соискательниц же Смерть -- Прекрасный Принц или Заколдованный Царевич, это смотря по вкусу.
Коломбина сосредоточенно наморщила лоб:
-- И как же свершается обряд венчания?
Тут Петя взглянул на нее так, будто перед ним была какая-нибудь дикая папуаска с костяшкой в носу. Недоверчиво прищурился: -- Ты что, не слыхала о "Любовниках Смерти"? Да об этом пишут все газеты!
-- Газет не читаю, -- надменно объявила она. -- Это слишком обыкновенно.
-- Господи! Так ты ничего не знаешь о московских самоубийствах? Коломбина осторожно помотала головой.
-- Уже четверо наших обручились со Смертью. -- Петя придвинулся ближе, его глаза заблестели. -- И каждому сразу же нашлась замена! Еще бы -- ведь о нас говорит весь город! Только никто не знает, где мы и кто мы! Если ты приехала в Москву, чтобы "поставить точку", тебе невероятно, фантастически повезло. Ты, можно сказать, вытащила счастливый билет. Обратилась именно к тому человеку, который действительно может тебе помочь. У тебя есть шанс уйти из жизни без пошлого провинциализма, умереть не как овца на бойне, а возвышенно, осмысленно, красиво! Может быть, мы даже уйдем с тобой вместе, как Моретта и Ликантроп. -- Его голос вдохновенно зазвенел. -- Как раз на вакансию Моретты я и хочу тебя предложить.
-- А кто это -- Моретта? -- в восторге воскликнула Коломбина, заразившись его возбуждением, но по-прежнему еще ничего не поняв. Она знала за собой этот недостаток -- несообразительность. Нет, глупой она себя вовсе не считала (слава Богу, поумней многих), просто ум был немножко медленный -- подчас сама на себя раздражалась. -- Моретта и Ликантроп -- самые новейшие избранники, -- шепотом объяснил Петя. -- Получили Знак и тут же застрелились, одиннадцать дней назад. Место Ликантропа уже занято. Вакансия Моретты -- последняя. У бедной Коломбины голова шла кругом. Она схватила Петю за руку. -- Знак? Какой знак?
-- Смерть подает своему избраннику или избраннице Знак. Без Знака убивать себя нельзя -- это строжайше запрещено.
-- Да что это такое -- Знак? Какой он?
-- Он всякий раз иной. Это невозможно предугадать, но и ошибиться тоже невозможно...
Петя внимательно поглядел на побледневшую спутницу. Нахмурился: -- Испугалась? И правильно, у нас ведь не в игрушки играют. Смотри, еще не поздно уйти. Только помни про данную клятву.
Она и вправду испугалась. Не смерти, конечно, а того, что он сейчас передумает брать ее с собой. Очень кстати вспомнилась рекламная вывеска компании "Мебиус".
-- С тобой мне ничто не страшно, -- сказала Коломбина, и Петя просиял. Воспользовавшись тем, что она сама взяла его за руку, стал поглаживать пальцем девичью ладонь, и Коломбину охватило безошибочное предчувствие: сегодня это непременно свершится. Она ответила на пожатие. Так они и ехали через площади, улицы и бульвары. Некоторое время спустя руки вспотели, и Коломбина, сочтя этот природный феномен вульгарным, пальцы высвободила. Однако Петя уже осмелел. Победительно положил ей руку на плечо. Погладил шею.
-- Ожерелье из змеиной кожи? -- шепнул в самое ухо. -- Бонтонно. Вдруг тихонечко вскрикнул.
Коломбина повернулась, увидела, как стремительно расширяются Петины зрачки.
-- Там... там... -- пролепетал он, не в силах пошевелиться. -- Что это? -- Египетская кобра, -- объяснила она. -- Живая. Знаешь, Клеопатра такой себя умертвила.
Он дернулся, прижавшись к окну. Руки сцепил на груди. -- Не бойся, -- сказала Коломбина. -- Люцифер моих друзей не кусает. Петя кивнул, глядя на подвижное черное ожерелье, но придвинуться больше не пытался.
Сошли на круто идущей вверх зеленой улице, которую Петя назвал Рождественским бульваром. Свернули в переулок.
Был уже десятый час, стемнело, и зажглись фонари.
-- Вот он, дом Просперо, -- тихонько сказал Петя, показав на одноэтажный особнячок.
Собственно, Коломбина разглядела в темноте лишь шесть зашторенных окон, наполненных изнутри таинственным красноватым сиянием. -- Ну что же ты встала? -- поторопил остановившуюся спутницу Петя. -- Полагается приходить ровно в девять, мы опаздываем. А Коломбину в этот миг вдруг охватило непреодолимое желание развернуться и со всех ног побежать назад на бульвар, а потом вниз, к широкой тусклой площади, и дальше, дальше. Да не в тесную китайгородскую квартирку, пропади она пропадом, а прямиком на вокзал и чтобы сразу в поезд. Колеса застучат, начнут сматывать нитку железной дороги обратно, та снова свернется в клубок, и все будет, как раньше...
-- Это ты встал, -- сердито сказала Коломбина. -- Давай, веди к твоим "любовникам".

Коломбина слышит голоса духов

Петя открыл входную дверь без стука, пояснив:
-- Просперо прислуги не признает. Все делает сам привычка ссыльного. В прихожей было совсем темно, и Коломбина ничего толком не разглядела, кроме уходящего вглубь дома коридора да белой двери. В расположенном за дверью просторном салоне оказалось немногим светлей. Лампы там не горели -- лишь несколько свечей на столе и еще, чуть в сторонке, чугунная жаровня с ало тлеющими углями На стенах корчились кривые тени, на полках посверкивали золотом корешки книг, а сверху мерцала подвесками незажженная хрустальная люстра.
Лишь когда глаза немного свыклись с тусклым освещением, Коломбина поняла, что в комнате не так мало народу -- пожалуй, человек десять, а то и больше.
Кажется, Петя Лилейко числился среди "соискателей" птицей невысокого полета. На его робкое приветствие кое-кто кивнул, прочие же продолжали тихо переговариваться между собой. Холодный прием смутил Коломбину, и она тут же решила, что будет держаться независимо. Подошла к столу, прикурила от свечки и громко, через всю гостиную, спросила своего спутника: -- Ну, который здесь Просперо?
Петя вжал голову в плечи. Стало очень тихо. Однако Коломбина увидела, что на нее смотрят с любопытством, и бояться сразу перестала -- оперлась рукой о бедро, как на рекламе папирос "Кармен", и выпустила вверх струйку голубого дыма.
-- Что вы, незнакомка, -- сказал одутловатый господин в чесучовой визитке, с виртуозно зачесанной проплешиной на темени. -- Дож появится позже, когда все будет готово.
Он подошел ближе, остановился в двух шагах и принялся бесцеремонно оглядывать Коломбину сверху донизу. Она ответила точно таким же взглядом. -- Это Коломбина, я привел ее кандидаткой, -- виновато проблеял Петя, за что немедленно был наказан.
-- Керубинчик, -- сладким голосом сказала новенькая. -- Разве маменька тебя не учила, что следует представлять мужчину даме, а не наоборот? Чесучовый господин немедленно представился сам -- прижал руку к груди, поклонился:
-- Я -- Критон. У вас сумасшедшее лицо, мадемуазель Коломбина. В нем упоительным образом соединяются невинность и разврат. Судя по тону, это был комплимент, однако на "невинность" Коломбина обиделась.
-- "Критон" -- это, кажется, что-то из химии?
Хотела снасмешничать, показать тертому субъекту, что перед ним не какая-нибудь инженю, а зрелая, уверенная в себе женщина. Увы, вместо этого срезалась хуже, чем на экзамене по литературе, когда назвала Гете вместо Иоганна-Вольфганга Иоганном-Себастьяном..
-- Это из "Египетских ночей", -- со снисходительной улыбкой ответил чесучовый. -- Помните?

Тра-та-та-та, младой мудрец,
Рожденный в рощах Эпикура.
Критон, поклонник и певец
Харит, Киприды и Амура.

Нет, Коломбина совсем этого не помнила. Она даже не помнила, кто такие Хариты.
-- Любите ли вы предаваться любви ночью, на крыше, под рев урагана, когда тугие струи ливня хлещут ваше нагое тело? -- не понижая голоса осведомился Критон. -- А я очень люблю.
Бедная иркутянка не нашлась, что на это ответить. Оглянулась на Петю, но тот, предатель, с озабоченным видом отошел в сторону, заведя разговор с бедно одетым молодым человеком, очень нехорошим собой: с выпуклыми горящими глазами, широким подвижным ртом и россыпью угрей на лице. -- У вас должно быть упругое тело, -- предположил Критон. -- Стреловидное и поджарое, как у молодой хищницы. Я так и вижу вас в позе изготовившейся к прыжку пантеры.
Что было делать? Как отвечать?
По иркутскому кодексу поведения следовало бы влепить наглецу оплеуху, но здесь, в кругу избранных, это было немыслимо -- сочтут ханжой или, того хуже, жеманной провинциалкой. Да и что тут оскорбительного, сказала себе Коломбина. В конце концов этот человек говорит, что думает, а это честнее, чем заводить с понравившейся женщиной разговор о музыке или каких-нибудь там язвах общества. На "младого мудреца" Критон нисколько не походил, и все же от его дерзких речей Коломбину бросило в жар -- прежде с ней никогда так не разговаривали. Она присмотрелась к откровенному господину повнимательней и решила, что он, пожалуй, чем-то похож на лесного бога Пана. -- Я хочу научить вас страшному искусству любви, юная Коломбина, -- проворковал козлоногий обольститель и стиснул ее руку -- ту самую, которую еще недавно сжимал Петя.
Коломбина стояла словно одеревеневшая и послушно позволяла мять свои пальцы. С папиросы на пол упал столбик пепла.
В эту минуту по салону пронеслось быстрое перешептывание, и все повернулись к высокой кожаной двери.
Сделалось совсем тихо, послышались мерные приближающиеся шаги. Потом дверь бесшумно распахнулась, и на пороге возник силуэт -- неправдоподобно широкий, почти квадратный. Но в следующее мгновение человек шагнул в комнату, и стало видно, что он самого обыкновенного телосложения, просто одет в широкую черную мантию наподобие тех, что носят европейские судьи или университетские доктора.
Никаких приветствий произнесено не было, однако Коломбине показалось, что стоило кожаным створкам бесшумно раскрыться, и все вокруг неуловимым образом переменилось: тени стали чернее, огонь ярче, звуки приглушенней. Сначала вошедший показался ей глубоким стариком: седые волосы, по-старинному остриженные в кружок, короткая белая борода. Тургенев, подумала Коломбина.
Иван Сергеевич. Ужасно похож. Точь-в-точь как на портрете в гимназической библиотеке.
Однако, когда человек в мантии встал подле жаровни и багровый отсвет озарил снизу его лицо, оказалось, что глаза у него вовсе не стариковские -- черные, сияющие, и пылают еще ярче, чем угли. Коломбина разглядела породистый нос с горбинкой, густые белые брови, мясистые щеки. Маститый -- вот он какой, сказала себе она. Как у Лермонтова: "Маститый старец седовласый". Или не у Лермонтова? Ах, неважно.
Маститый старец обвел медленным взглядом присутствующих, и сразу стало ясно, что от этих глаз не утаится ни единая деталь и даже, возможно, ни одна потаенная мысль. Спокойный взгляд всего на миг, не долее, задержался на лице Коломбины, и та вдруг покачнулась, вздрогнула всем телом. Сама не заметила, как выдернула руку из пальцев "учителя страшной любви", прижала к груди.
Критон прошептал ей на ухо -- насмешливо:
-- А вот еще из Пушкина.

Не только первый пух ланит
Да русы кудри молодые.
Порой и старца строгий вид.
Рубцы чела, власы седые
В воображенье красоты
Влагают страстные мечты.

-- Это у вас, что ли, "русы кудри молодые"? -- огрызнулась уязвленная барышня. -- Да и вообще, ну вас с вашим Пушкиным!
Демонстративно отошла, встала рядом с Петей.
-- Это и есть Просперо, -- тихонько сообщил тот.
-- Без тебя догадалась.
Хозяин дома метнул на шепчущихся короткий взгляд, и сразу наступила абсолютная тишина.
Дож протянул руку к жаровне, сделавшись похож на Муция Сцеволу с гравюры в учебнике истории для четвертого класса. Вздохнул и произнес одно-единственное слово:
-- Темно.
А потом -- все присутствующие так и ахнули -- положил раскаленный уголь себе на ладонь. И в самом деле Сцевола!
-- Пожалуй, так будет лучше, -- спокойно произнес Просперо, поднес огненный комок к большому хрустальному канделябру и зажег одну за другой двенадцать свечей.
Осветился круглый стол, накрытый темной скатертью. Мрак отступил в углы гостиной, и Коломбина, наконец-то получившая возможность рассмотреть "любовников Смерти" как следует, завертела головой во все стороны. -- Кто будет читать? -- спросил хозяин, садясь на стул с высокой резной спинкой.
Остальные стулья, расставленные вокруг стола, числом двенадцать, были попроще и пониже.
Откликнулись сразу несколько человек.
-- Начнет Львица Экстаза, -- объявил Просперо.
Коломбина уставилась на знаменитую Лорелею Рубинштейн во все глаза. Та оказалась совсем не такой, как можно было бы предположить по стихам: не тонкая, хрупкая лилия, с порывистыми движениями и огромными черными очами, а довольно массивная дама в бесформенном балахоне до пят. На вид Львице можно было дать лет сорок, и это еще в полумраке.
Она кашлянула и низким, рокочущим голосом сказала: -- "Черная роза". Написано минувшей ночью.
Пухлые щеки взволнованно заколыхались, глаза устремились вверх, к радужно посверкивающей люстре, брови скорбно сложились домиком. Коломбина слегка шлепнула Люцифера, чтоб не отвлекал, не елозил по шее, и вся обратилась в слух.
Декламировала знаменитость замечательно -- со страстью, нараспев.
Придет ли Ночь, восторгами маня?
Случится ли Оно иль не случится?
Когда желанный Гость войдет в меня?
Войдет, не постучится

Избранник мой на воле ли, в тюрьме
Горит и ярко светит.
Но черной розы в сокровенной тьме
Пройдет и не заметит
И Слово будет произнесено --
Молчание взорвется
Да будет так А то, что не дано.
Уйдет и не вернется

Подумать только -- услышать новое, только что написанное стихотворение Лорелеи Рубинштейн! Самой первой, в числе немногих избранных! Коломбина громко зааплодировала и тут же сбилась, поняв, что совершила faux pas. Аплодисменты здесь, кажется, были не в заводе. Все -- в том числе Просперо -- молча посмотрели на экзальтированную девицу. Та застыла с растопыренными ладонями и покраснела. Опять срезалась! Кашлянув, дож негромко молвил, обращаясь к Лорелее: -- Обычный твой недостаток: изысканно, но невнятно. Но про черную розу интересно. Что значит для тебя черная роза? Впрочем, не говори. Догадаюсь сам.
Он прикрыл веки, опустил голову на грудь. Все ожидали, затаив дыхание, а щеки поэтессы запунцовели румянцем.
-- А дож пишет стихи? -- тихо спросила Коломбина у Пети. Тот приложил палец к губам, но она сердито сдвинула брови, и он почти беззвучно прошелестел:
-- Да. И наверняка гениальные. Ведь никто лучше него не понимает поэзию.
Ответ показался ей странным:
-- "Наверняка"?
-- Свои стихи он никому не показывает. Говорит, что они пишутся не для людей и что перед Уходом он все написанное уничтожит. -- Какая жалость! -- вырвалось у нее громче нужного. Просперо опять взглянул на гостью, и опять ничего не сказал. -- Я понял, -- улыбнулся он Лорелее ласковой и печальной улыбкой. -- Понял.
Та просияла, а дож повернулся к аккуратному, тихому человечку в пенсне и с бородкой клинышком.
-- Гораций. Ты обещал, что сегодня наконец придешь со стихами. Ничего не поделаешь. Ведь тебе известно, что Невеста допускает к Себе только поэтов.
-- Гораций врач, -- сообщил Петя. -- Вернее, прозектор -- режет трупы в анатомичке. Поступил на место Ланселота.
-- А что случилось с Ланселотом?
-- Отравился. И компанию с собой прихватил, -- непонятно ответил Петя, но расспрашивать было не ко времени -- Гораций приготовился читать. -- Я, собственно, впервые имею дело с поэзией... Изучил руководство по стихосложению, очень старался. И вот м-м, в некотором роде, результат. Он смущенно откашлялся, поправил галстук и достал из кармана сюртука сложенный листок. Хотел начать, но, видно, решил, что объяснил недостаточно: -- Стихотворение по моей, так сказать, профессиональной линии... Тут даже и термины встречаются... Только вот рифма облегченная, во второй и четвертой строках, а то с непривычки очень уж трудно... После уважаемой м-м... Львицы Экстаза, мои стишки, конечно, будут тем более нехороши, но... В общем, представляю на ваш строгий суд. Стихотворение называется "Эпикриз".
Когда взрезает острый скальпель
Брюшную полость юной дамы.
Что проглотила сто иголок,
Не вынеся любовной драмы,

Не знаешь, плакать иль смеяться,
От чувства странного дрожа:
Так человеческий желудок
Похож на мокрого ежа.

Когда вскрываешь черепную
Коробку юнкера, который.
Бордель впервые посетив,
Суд над собой исполнил скорый,

Найдешь средь каши омертвелой
То, что искал. Чудесный вид:
Свинца кусочек в надбугорье,
Как жемчуг, матово блестит.
Читающий сбился, смял листок и спрятал обратно в карман. -- Я еще хотел описать легкие утопленницы, но не получилось. Только одну строчку придумал: "Средь сизой массы ноздреватой", а дальше никак... Что, господа, очень плохо, да?
Все молчали, ожидая вердикта председателя (из всех присутствующих сидел по-прежнему лишь он один).
-- "Эпикриз" -- это, кажется, заключительная часть медицинского диагноза, -- задумчиво произнес Просперо. -- А что такое "надбугорье"? -- Надбугорье -- это русское название эпиталамуса, -- охотно пояснил Гораций.
-- У-гу, -- протянул Просперо. -- Вот тебе мой эпикриз: стихи ты писать не умеешь. Но ты и в самом деле заворожен многообразием ликов Смерти. Кто следующий?
-- Учитель, позвольте мне! -- поднял руку плечистый верзила с грубым лицом, на котором странно смотрелись широкие, по-детски наивные глаза. Уж этому-то на что Вечная Невеста, удивилась Коломбина. Ему бы плоты по Ангаре гонять.
Она улыбнулась, довольная своими физиогномистическими способностями -- не так уж и ошиблась, насчет плотов-то.
-- В умственном отношении полное ничтожество, инфузория, -- наябедничал Петя и завистливо добавил. -- А Просперо его отличает. Калибан, громко топая, вышел на середину комнаты, отставил ногу и зычным голосом стал выкрикивать весьма странные вирши: Остров смерти

Шумит океан широкий,
Синеют высокие волны
Меж ними остров одинокий,
Весь призраками полный.

Одни лежат на песке,
И по ним ползают крабы.
Другие гуляют в тоске,
Свое мясо сыскать дабы.

Но мяса нет на костях,
Остались одни скелеты.
Внушает ужас и страх
Картина жуткая эта.

Я ночью спать не могу,
И днем я стучу зубами.
На дальнем том берегу.
Хочу быть, призраки, с вами.

Будем вместе гулять, как бывало.
Скалить мертвые рты свои
И на зубчатые скалы
Заманивать корабли.

Сначала Коломбина чуть не фыркнула, но Калибан декламировал свои нескладушки с таким чувством, что смеяться ей вскоре расхотелось, а от последней строфы по коже пробежали мурашки.
Она взглянула на Просперо, нисколько не сомневаясь, что строгий судья, осмелившийся критиковать саму Лорелею Рубинштейн, не оставит от этой жалкой поделки камня на камне.
Но не тут-то было!
-- Очень хорошо, -- провозгласил дож. -- Какая эко прессия! Так и слышишь шум океанских волн, так и видишь пенистые гребни. Мощно. Впечатляет. Калибан просиял счастливой улыбкой, от которой его квадратная физиономия совершенно преобразилась.
-- Я же говор", любимчик, -- пробормотал в ухо Петя. -- И что он только нашел в этом одноклеточном? Ага, а это мой сокурсник, Никифор Сипяга. Он меня сюда и ввел.
Настал черед того самого некрасивого, угреватого юноши, с которым Петя давеча разговаривал.
Дож покровительственно кивнул:
-- Слушаем тебя, Аваддон.
-- Сейчас "Ангела бездны" прочтет, -- сообщил Петя. -- Я уже слышал. Это его лучшее стихотворение. Интересно, что скажет Просперо. Стихотворение было такое:

Ангел бездны

Отворился кладезь бездны.
Тьма суха и горяча.
С мерным грохотом железным
Тучей валит саранча.

Кто Божественной печали
В грешной жизни не познал,
Вмиг распознан и ужален
Мановеньем острых жал.

Серебристые копыта
Мнут податливую твердь.
Сражены, но не убиты
Призывают люди смерть.

Вожделенная награда
Ускользает, словно сон.
Смерти нет. Глядит из чада
Ангел бездны Аваддон.

Коломбине стихи очень понравились, но она уже не знала, как к ним следует относиться. Вдруг Просперо сочтет их бездарными? Немного помедлив, хозяин сказал:
-- Неплохо, совсем неплохо. Последняя строфа удалась. Но "ужален мановеньем острых жал" никуда не годится. И рифма "твердь-смерть" очень уж затаскана.
-- Чушь! -- раздался внезапно звонкий, сердитый голос. -- Рифм к слову "смерть" всего четыре, и они не могут быть затасканы, как не может быть затаскана сама Смерть! Это рифмы к слову "любовь" пошлы и захватаны липкими руками, а к Смерти сор не пристает!
"Чушью" мнение мэтра обозвал миловидный юноша, на вид совсем еще мальчик -- высокий, стройный, с капризно выгнутым ртом и лихорадочным румянцем на гладких щеках.
-- Дело вовсе не в свежести рифмы, а в попадании! -- не вполне связно продолжил он. -- Рифмы -- это самое мистическое, что есть на свете. Они как оборотная сторона монеты! Возвышенное они могут выставлять смешным, а смешное возвышенным! За чваным словом "князь" прячется "грязь", за блестящим "Европа" -- низменная брань, а за жалким "хлюзда", как обзывают слабых и беспомощных людей, наоборот, таится "звезда"! Меж явлениями и звуками, что их обозначают, существует особенная связь. Величайшим первооткрывателем будет тот, кто проникнет в глубину этих смыслов!
-- Гдлевский, -- со вздохом пожал плечами Петя. -- Ему восемнадцать лет, еще гимназию не закончил. Просперо говорит, талантлив, как Рембо. -- Правда? -- Коломбина пригляделась к вспыльчивому мальчику повнимательней, но ничего особенного в нем не разглядела. Ну, разве что хорошенький. -- А как его прозвище?
-- Никак. Просто "Гдлевский", и все. Он не желает зваться по-другому. Дож на смутьяна ничуть не рассердился -- напротив, смотрел на него с отеческой улыбкой.
-- Ладно-ладно. По части теоретизирования ты не силен. Судя по тому, что так раскипятился из-за рифмы, у тебя в стихотворении тоже "твердь-смерть"?
Мальчик блеснул глазами и смолчал, из чего можно было заключить, что проницательный дож не ошибся.
-- Ну же, читай.
Гдлевский тряхнул головой, отчего на глаза ему упала светлая прядь, и объявил:
-- Без названия.

Я -- тень среди теней, одно из отражений.
Бредущих наугад юдольною тропой.
Но в вещие часы полночных песнопений
Скрижали звездные открыты предо мной.

Настанет срок, когда прощусь с земною твердью --
Зову я гибельность небесного огня --
И устремлюсь вдвоем с моей сестрою Смертью,
Туда, куда влекут предчувствия меня
Над участью Певца не властен пошлый случай
Но ключ к его судьбе -- в провидческой строке
Магическая цепь загадочных созвучий
Хранит пророчество на тайном языке

Комментарий Просперо был таков:
-- Ты пишешь все лучше. Поменьше умствуй, побольше прислушивайся к звучащему в тебе голосу.
После Гдлевского читать стихи больше никто не вызвался, соискатели принялись вполголоса обсуждать услышанное между собой, а Петя тем временем рассказал своей протеже про остальных "соискателей". -- Это Гильденстерн и Розенкранц, -- показал он на розовощеких близнецов, державшихся вместе. -- Они сыновья ревельского кондитера, учатся в Коммерческом училище. Стихи у них пока не получаются -- все сплошной "херц" да "шмерц". Оба очень серьезные, обстоятельные, в соискатели поступили из каких-то мудреных философских соображений и уж, верно, своего добьются.
Коломбина содрогнулась, представив, какой трагедией эта немецкая целеустремленность обернется для их бедной "мутти", но тут же устыдилась этой обывательской мысли. Ведь сама не так давно написала стихотворение, в котором утверждалось:

Лишь тот, кто безогляден и стремителен,
Способен жизнь свою испить до дна
Нет ничего -- ни дома, ни родителей.
Есть только блеск игристого вина.

Еще там был низенький полный брюнет с длинным носом, вступавшим в решительное противоречие с пухлой физиономией, его звали Сирано. -- Этот особенно не мудрствует, -- покривился Петя. -- Знай себе копирует стихотворную манеру ростановского Бержерака: "В объятья Той, что мне мила, я попаду в конце посылки". Записной шутник, фигляр. Из кожи вон лезет, чтоб поскорее угодить на тот свет.
Последнее замечание заставило Коломбину приглядеться к последователю гасконского остроумца повнимательней. Когда Калибан рокочущим басом декламировал свое жуткое творение про скелетов, Сирано слушал с преувеличенно серьезной миной, а, поймав взгляд новенькой, вдруг изобразил череп: втянул щеки, выпучил глаза и сдвинул зрачки к своему впечатляющему носу. От неожиданности Коломбина прыснула, проказник же поклонился и снова принял сосредоточенный вид. Рвется на тот свет? Видно, не так все просто в этом веселом толстячке.
-- А вот это Офелия, она у нас на особом положении. Главная помощница Просперо. Мы все умрем, а она останется.
Юную девицу в простом белом платье Коломбина заметила лишь теперь, после Петиных слов, и заинтересовалась ею больше, чем прочими членами клуба. Ревниво отметила белую и чистую кожу, свежее личико, длинные вьющиеся волосы -- такие светлые, что в полумраке они казались белыми. Прямо ангел с пасхальной открытки. Лорелея Рубинштейн не считалась -- толстая, старая и вообще небожительница, но эта нимфа, по мнению Коломбины, была здесь явно лишней. За все время Офелия не проронила ни звука. Стояла с таким видом, будто не слышала ни стихов, ни разговоров, а прислушивалась к каким-то совсем иным звукам; широко раскрытые глаза смотрели словно сквозь присутствующих. Что еще за "особое положение" такое, ревниво нахмурилась новенькая.
-- Какая-то она странная, -- вынесла свой вердикт Коломбина. -- И что он в ней нашел?
-- Кто, дож?
Петя хотел объяснить, но Просперо властно поднял руку, и все разговоры сразу стихли.
-- Сейчас начнется таинство, а между тем средь нас чужая, -- сказал он, не глядя на Коломбину (у той сердце так и сжалось). -- Кто привел ее? -- Я, Учитель, -- волнуясь, ответил Петя. -- Это Коломбина. Я за нее ручаюсь. Она еще несколько месяцев назад сказала мне, что устала от жизни и хочет непременно умереть молодой.
Теперь дож обратил на замершую девицу свой магнетический взгляд, и Коломбину из холода бросило в жар. О, как мерцали его строгие глаза! -- Ты пишешь стихи? -- спросил Просперо.
Она молча кивнула, боясь, что дрогнет голос.
-- Прочти одну строфу, любую. И тогда я скажу, можешь ли ты остаться. Срежусь, сейчас срежусь, тоскливо подумала Коломбина и часто-часто захлопала ресницами. Что прочесть? Лихорадочно перебрав в памяти все свои стихотворения, она выбрала то, которым гордилась больше всего -- "Бледный принц". Оно было написано в ночь, когда Маша прочла "Принцессу Грезу" и после прорыдала до утра.

Бледный принц опалил меня взором
Лучезарных зеленых глаз.
И теперь подвенечным убором
Не украсят с тобою нас.

"Бледный принц" -- это было про Петю. Таким он представлялся ей в Иркутске. В ту пору она еще была немножко влюблена в Костю Левониди, который уж и предложение собирался делать (теперь смешно вспомнить!), а тут появился Петя, ослепительный московский Арлекин. Стихотворение про "бледного принца" было написано для того, чтоб Костя понял: меж ними все кончено, Маша Миронова никогда уже не будет такой, как прежде.
Коломбина запнулась, боясь, что одного четверостишья недостаточно. Может, прочесть еще немножко, чтобы смысл стал понятнее? Там дальше было так:

Не стоять нам пред аналоем.
Не ступать на венчальный плат.
Бледный принц прискакал за мною
И позвал в Москву, на закат.

Слава Богу, что не прочла, а то все бы испортила. Просперо жестом велел чтице остановиться.
-- Бледный Принц -- это, конечно, Смерть? -- спросил он. Она поспешила кивнуть.
-- Бледный Принц с зелеными глазами... -- повторил дож. -- Интересный образ.
Грустно покачал головой, сказал тихо:
-- Что ж, Коломбина. Тебя привела сюда судьба, а судьбе не перечат. Оставайся и ничего не страшись. "Смерть -- это ключ, открывающий двери к истинному счастью". Угадай, кто это сказал.
Она растерянно оглянулась на Петю -- тот пожал плечами. -- Это был композитор, величайший из композиторов, -- подсказал Просперо.
Никого мрачнее Баха из композиторов Коломбина не знала и неуверенно прошептала:
-- Бах, да? -- И пояснила, вспомнив злосчастного Гете. -- Иоганн-Себастьян, да?
-- Нет, это сказал лучезарный Моцарт, создатель "Реквиема", -- ответил дож и отвернулся.
-- Все, теперь ты наша, -- прошелестел за спиной Петя. -- Я так за тебя волновался!
Он смотрел прямо именинником. Очевидно, считал, что теперь, когда приведенная им кандидатка прошла экзамен, его статус среди "любовников" повысится.
-- Что ж, -- приглашающим жестом показал Просперо на стол. -- Прошу садиться. Послушаем, что нам скажут духи сегодня.
Офелия опустилась на стул справа от дожа. Остальные тоже сели, положили на скатерть руки, растопырив пальцы так, чтобы мизинцы касались друг друга. -- Это спиритическая фигура, -- пояснил Петя. -- Она называется "магическое колесо".
Спиритические сеансы были известны и в Иркутске. Коломбина в гостях раза два вертела столы, но это больше походило на веселую игру, вроде святочного гадания: кто-то постоянно прыскал, ойкал, хихикал, а Костя, пользуясь темнотой, все норовил сжать локоть или поцеловать в щеку. Здесь же все было всерьез. Дож погасил свечи, осталась только подсветка жаровни, так что лица сидящих были красными снизу и черными сверху -- будто безглазыми.
-- Офелия, твой час настал, -- глубоким, звучным голосом произнес председательствующий. -- Дай знак, когда услышишь Иное. Вот, оказывается, кто такая Офелия, поняла Коломбина. Она -- самый настоящий медиум, поэтому и похожа на сомнамбулу. Лицо белокурой нимфы было неподвижно и лишено всякого выражения, глаза закрыты, только губы чуть подрагивали, словно беззвучно нашептывали какое-то заклинание.
Внезапно Коломбина почувствовала, как по пальцам пробежали мурашки, щеки обдало холодным сквозняком. Офелия распахнула длинные ресницы. Запрокинула голову, и оказалось, что ее глаза совершенно черны от расширившихся зрачков.
-- Я вижу, ты готова, -- все тем же торжественным голосом проговорил дож. -- Вызови к нам Моретту.
Коломбина вспомнила -- так звали девушку, чью вакансию она заняла. Ту самую бедняжку, что застрелилась вместе с этим, как его, Ликантропом. Несколько секунд Офелия оставалась без движения. Потом сказала: -- Да... Да... Я слышу ее... Она далеко, но с каждым мгновением все ближе...
Поразительный у медиума был голос -- тоненький, звонкий, совсем детский. Тем удивительнее была перемена, свершившаяся с Офелией в следующую минуту.
-- Это я, Моретта. Я пришла. Что вы хотите знать? -- проговорила она вдруг совсем иначе -- низким контральто с придыханием. -- Это голос Моретты! -- воскликнула Лорелея Рубинштейн. -- Вы слышите? Сидящие за столом зашевелились, заскрипели стульями, но Просперо нетерпеливо тряхнул головой, и все снова замерли. -- Моретта, девочка моя, нашла ли ты свое счастье? -- спросил он. -- Нет... Не знаю... Мне так странно... Здесь темно, я ничего не вижу. Но кто-то есть рядом со мной, кто-то касается меня руками, кто-то дышит мне в лицо...
-- Это Он! Это Вечный Жених! -- страстно прошептала Лорелея. -- Тише! -- рявкнул на нее бухгалтер Калибан.
Голос дожа был ласков, даже вкрадчив:
-- Ты еще не привыкла к Иному Миру, тебе трудно говорить. Но ты знаешь, что ты должна нам сообщить. Кто будет следующим? Кому ждать Знака? Тишина стала такой, что было слышно, как потрескивают угли в жаровне. Офелия молчала. Коломбина заметила, что мизинец Пети Лилейко, сидевшего справа, мелко дрожит. И сама вдруг тоже затрепетала: а что если дух этой самой Моретты назовет новую соискательницу? Но еще сильнее страха была обида. Как это будет несправедливо! Не успела попасть в клуб, еще ни в чем толком не разобралась, и нате вам.
-- А... А-а-а... А-ва... Аваддон, -- очень тихо выговорила Офелия. Все обернулись на некрасивого студента, а его соседи -- прозектор по имени Гораций и один из близнецов (Коломбина не запомнила, который) -- непроизвольно отдернули руки. На лице Аваддона появилась растерянная улыбка, но смотрел он не на медиума, а на Просперо.
-- Благодарю тебя, Моретта, -- сказал дож. -- Возвращайся в свое новое обиталище. Мы желаем тебе вечного счастья. Позови к нам Ликантропа. -- Учитель... -- сглотнув, произнес Аваддон, но Просперо властно качнул подбородком:
-- Молчи. Это ничего еще не значит. Спросим Ликантропа. -- Я уже здесь, -- хрипловатым, юношеским голосом отозвалась Офелия. -- Привет честной компании от молодожена.
-- Я вижу, ты и там остаешься шутником, -- усмехнулся дож. -- А что ж, здесь весело. Особенно как посмотришь на всех вас. -- Скажи, кто должен быть следующим, -- строго приказал духу Просперо. -- И без шуток.
-- Да уж, этим не шутят...
Коломбина во все глаза смотрела на Офелию. Невероятно! Как могли уста этой хрупкой девочки говорить таким уверенным, естественным баритоном? Дух Ликантропа отчетливо выговорил:
-- Аваддон. Кто же еще? -- И со смешком закончил. -- Тут уже и брачная постель расстелена...
Аваддон вскрикнул, и этот странный, гортанный звук вывел медиума из транса. Офелия вздрогнула, захлопала ресницами, потерла руками глаза, а когда отняла ладони, лицо уже было прежним: рассеянным, время от времени озаряемым нежной и робкой улыбкой. Да и глаза из черных стали обыкновенными -- светлыми, влажными от выступивших слез.
Кто-то зажег свечи, а вскоре загорелась и люстра, так что в гостиной стало совсем светло.
-- Как его настоящее имя? -- спросила Коломбина, не в силах отвести взгляд от избранника (впрочем, все остальные тоже смотрели только на него). -- Никита. Никифор Сипяга, -- растерянно пробормотал Петя. Аваддон же поднялся и посмотрел на присутствующих со странным выражением, в котором смешивались страх и превосходство. -- Вот такой карамболь, -- рассмеялся он, и тут же всхлипнул, и снова рассмеялся.
-- Поздравляю! -- с чувством воскликнул Калибан, крепко пожимая приговоренному руку. -- Тьфу, да у тебя вся ладонь в холодном поту. Сдрейфил? Эх, дуракам счастье!
-- Что... Что теперь? -- спросил Аваддон у дожа. -- Никак не соберусь с мыслями... Голова кругом.
-- Успокойся. -- Просперо подошел, положил ему руку на плечо. -- Известно, что духи имеют обыкновение дурачить живущих. Без Знака все это ровным счетом ничего не значит. Жди Знака и смотри, не наделай глупостей... Все, собрание окончено. Уходите.
Он повернулся к соискателям спиной, и те один за другим потянулись к выходу.
Потрясенная увиденным и услышанным, Коломбина проводила взглядом неестественно прямую спину Аваддона -- тот вышел из салона первым. -- Идем, -- взял ее за руку Петя. -- Больше ничего не будет. Вдруг раздался негромкий повелительный голос:
-- Новенькая пусть останется!
Коломбина сразу забыла и про Аваддона, и про Петю. Обернулась, боясь только одного -- не ослышалась ли.
Просперо, не оглядываясь, поднял руку, поманил пальцем: иди сюда Петя, фальшивый Арлекин, жалобно заглянул Коломбине в лицо. Увидел, как оно заливается счастливым румянцем. Потоптался на месте, вздохнул и безропотно вышел.
Еще минута -- и Коломбина осталась с хозяином дома наедине.
Сброшенная куколка

"Было так. За окнами выл ветер, сгибая деревья. Грохотала железная крыша, небо озарялось зарницами. Природа неистовствовала, одолеваемая титаническими страстями.
Такие же страсти бушевали в душе Коломбины. Ее маленькое сердечко то замирало, то начинало биться часто-часто, как мотылек о стекло. А он -- он неспешно приблизился, положил ей руки на плечи и в продолжение всего мистического ритуала не произнес более ни единого слова. В речах не было нужды, этот вечер принадлежал безмолвию. Он сжал Коломбине тонкое запястье, повлек за собой через темную анфиладу. Пленнице казалось, что, пересекая комнаты, она, подобно бабочке, проходит череду превращений.
В столовой она была еще личинкой -- влажной от робости, съеженной, бессильной; в кабинете окоченела от ужаса и превратилась в слепую и бездвижную куколку; в спальне же, на разостланной медвежьей шкуре, ей суждено было обратиться пестрокрылой бабочкой.
Не существует слов, чтобы хоть сколько-то похоже описать случившееся. Глаза той, чья девственность приносилась в жертву, были широко раскрыты, но они ничего не видели -- лишь скольжение теней по потолку. Что же до ощущений... Нет, не помню. Попеременное погружение то в холод, то в жар, то снова в холод -- вот, пожалуй, и все.
51I
Наслаждения, о котором пишут во французских романах, не было. Боли тоже. Был страх сказать или сделать что-нибудь не так -- вдруг он презрительно отстранится, и ритуал прервется, оставшись незавершенным? Поэтому Коломбина ничего не говорила и ничего не делала, лишь повиновалась его мягким, но удивительно властным рукам.
Знаю наверняка одно: длилось это недолго. Когда я шла обратно через гостиную -- одна, свечи не догорели и до половины.
Да-да, он не церемонился с послушной марионеткой. Сначала взял ее просто и уверенно, нисколько не сомневаясь в своем праве, а после поднялся и сказал: "Уходи". Одно, всего одно слово.
Оглушенная, растерянная Коломбина услышала шорох удаляющихся шагов, негромко скрипнула дверь, и обряд посвящения закончился. Одежда лежала на полу, и впрямь похожая на сброшенную куколку. Ах, сброшенная куколка -- это совсем не то, что брошенная кукла! Новорожденная бабочка встала, всплеснула белыми руками, будто крыльями. Покружилась на месте. Уходить так уходить.
Шла одна по бесприютному бульвару. Ветер швырял в лицо сорванные листья и мелкий сор. Ах, как ликовала, как неистово радовалась ночь тому, что ее полку прибыло, что падение из света в тьму свершилось! Оказывается, есть и такое наслаждение -- брести по пустым улицам наугад, не зная пути. Чужой, непонятный город. Чужая, непонятная жизнь. Зато настоящая. Самая что ни на есть".

Коломбина перечла запись в дневнике. Абзац про наслаждение вычеркнула как слишком наивный. Поколебалась насчет безмолвия во время всего мистического ритуала -- это было не совсем правдой. Когда, ведя добычу через кабинет, Просперо стал на ходу расстегивать пуговки на ее лимонной блузе, несмышленыш Люцифер цапнул агрессора своими детскими клычками за палец (должно быть, взревновал), и это чуть все не испортило. От неожиданности дож вскрикнул, потребовал на время инициации заточить рептилию в графин, а укус, две крошечных вмятинки на коже, по меньшей мере минуты две протирал спиртом. Коломбина же в это время стояла рядом в распахнутой блузе и не знала, как ей быть -- застегнуться обратно или снять блузу самой. Нет, не стала про эту мелкую, досадную несущественность -- к чему? Потом села перед зеркалом и долго себя рассматривала. Странно, но никаких особенных перемен -- зрелости или там искушенности -- в лице обнаружить не удалось. Появятся, но, видимо, не так сразу. Ясно было одно: уснуть в эту великую ночь не удастся. Коломбина села в кресло у окна, попыталась высмотреть на пасмурном небе хоть одну, пусть самую маленькую звездочку, но не высмотрела. Даже расстроилась. А потом сказала себе: ну и правильно. Чем кромешней, тем лучше.
Все-таки заснула. И поняла, что спала, только когда пробудилась от громкого стука.

Уходи

Она открыла глаза, увидела через открытое окно высоко стоящее солнце, услышала звуки улицы: цокот копыт по булыжнику, крики точильщика. И тут же снова раздалось настойчивое: тук-тук-тук! тук-тук-тук! Поняла, что позднее утро, что кто-то стучит в дверь, и, возможно, уже давно.
Однако прежде чем открыть, подошла к зеркалу, проверила, нет ли после сна вмятин и складок на лице (не было), провела гребнем по волосам, поправила халат (японского покроя, с горой Фуджыямой на спине). В дверь все стучали. Потом раздался приглушенный крик: "Открой! Открой, это я!"
Петя. Ну разумеется, кто же еще? Пришел устроить сцену ревности. Не нужно было вчера давать ему свой адрес. Коломбина вздохнула, пустила волосы через левое плечо на грудь, перетянула алой лентой. Люцифер аккуратной спиралькой лежал на кровати. Наверно, кушать хочет, бедняжка.
Что ж, налила змеенышу молока в миску и только потом впустила ревнивца. Петя ворвался в прихожую бледный, с трясущимися губами. Кинул на хозяйку вороватый (во всяком случае, так ей показалось) взгляд и тут же отвел глаза. Коломбина покачала головой, сама на себя удивляясь. Как можно было принять его за Арлекина? Он -- Пьеро, самый настоящий Пьеро, да ведь его и зовут так же.
-- Ну, что ты ни свет, ни заря? -- сказала она сурово.
-- Так за полдень уже, -- пролепетал он, шмыгнув носом. Нос был мокрый, красный. Простудился, что ли? Или плакал?
Оказалось -- второе. Лицо разжалованного Арлекина исказилось, нижняя губа поползла вперед и вниз, из глаз хлынули слезы. В общем, разревелся по всей форме. Заговорил сбивчиво, непонятно, но не о том, чего ждала Коломбина.
-- Я к нему утром, на квартиру... Он снимает, на Басманной, дом общества "Великан"... Как у тебя, на последнем... Чтоб на лекции вместе. И волновался после вчерашнего. Я ведь его догнал вчера, проводил. -- Кого? -- перебила она. -- Говори ясней.
-- Никишу. Ну Никифора, Аваддона. -- Петя всхлипнул. -- Он словно не в себе был, все повторял: решилось, кончено, теперь только дождаться Знака. Я ему говорю: может, Знака еще и не будет, а Никиша: нет, будет, я знаю точно. Прощай, Петушок. Больше не свидимся. Ничего, говорит, я сам этого хотел... Тут рассказ прервался из-за нового приступа рыданий, но Коломбина уже поняла, в чем дело.
-- Что, был Знак?! -- ахнула она. -- Знак Смерти? Выбор подтвердился? И теперь Аваддон умрет?
-- Уже, -- прорыдал Петя. -- Я прихожу, а там двери нараспашку. Дворник, домовладелец, полиция. Повесился!
Коломбина закусила губу, прижала к груди ладонь -- так заколотилось сердце. Дальше слушала, не перебивая.
-- И Просперо тоже был там. Сказал, ночью не мог уснуть, а перед самым рассветом явственно услышал зов Аваддона. Встал, оделся и поехал. Увидел, что дверь приоткрыта. Вошел, а Никифор, то есть Аваддон, в петле. Уж и остыть успел... Полиция про клуб, конечно, ничего не знает. Решила, что Просперо и я -- просто знакомые удавленника... -- Петя зажмурился, очевидно, вспомнив ужасную картину. -- Никиша лежит на полу. На шее синяя борозда, глаза выпучены, язык весь огромный, распухший, во рту не помещается. И запах чудовищный! Петя затрясся, клацая зубами.
-- Выходит, был Знак... -- прошептала Коломбина и подняла руку, чтоб перекреститься (не от набожности, конечно, а по детской привычке), да вовремя спохватилась. Пришлось сделать вид, что поправляет локон. -- Кто же это теперь скажет? -- боязливо поежился Петя. -- В стихотворении про Знак ничего нет.
-- В каком стихотворении?
-- В предсмертном. У наших так заведено. Перед тем, как обвенчаться со Смертью, непременно стихотворение сочинить, без этого нельзя. Просперо называет его "эпиталамой" и еще "мигом истины". Он дал городовому полтинник, и тот позволил списать. Я тоже себе скопировал...
-- Дай! -- потребовала Коломбина.
Выхватила у Пети мятый, закапанный слезами листок. Прочла сверху, крупно: "Загадка". Очевидно, название.
Но при Пете прочесть "эпиталаму" было невозможно. Он снова завсхлипывал, принялся пересказывать историю по второму разу. Тогда Коломбина взяла его за плечи, подтолкнула к двери и сказала одно-единственное слово:
-- Уходи.
Точь-в-точь как накануне ночью, уже после всего, сказал ей Просперо. Только еще для пущей эффектности пальцем указала. Петя умоляюще посмотрел на нее, немного помялся на месте, повздыхал и побрел прочь, как побитая собачонка. Коломбина нахмурилась. Неужто она вчера выглядела так же жалко?
Изгнание плачущего Пьеро доставило ей нехорошую, но безусловную радость. У меня определенно есть задатки роковой женщины, сказала себе Коломбина и уселась к окну читать последнее стихотворение некрасивого человека, носившего при жизни некрасивое имя Никифор Сипяга:
Загадка

Недоброй ночью, нервной ночью
Клыками клацает кровать
И выгибает выю волчью,
И страшно спать.

Спать страшно, но не спать страшнее.
Сквозь бельма белые окон
Скелеты ясеней синеют.
Их скрип, как стон.

Еще я есть на этом свете.
Я -- тяжесть, трепет и тепло.
Но в доме Зверь, снаружи ветер
Стучит в стекло.

А будет так: снаружи ветер.
Урчит насытившийся Зверь,
Но только нет меня на свете.
Где я теперь?

Коломбине вдруг стало невыносимо страшно -- впору за Петей бежать, просить, чтоб вернулся.
-- Ой, мамочки мои, -- прошептала femme fatale. -- Какой еще Зверь?

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)