Скачать и читать бесплатно Борис Акунин-Пиковый валет
Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:


А за ней саночки-американка, и резвый конек уж, поди, застоялся. Как рванут санки с места - ищи потом, Самсон Харитоныч, ветра в поле. Не операция, а произведение искусства.
Пора!
Момус нажал кнопку. Что-то пшикнуло, но из-за зажмуренных век никакой вспышки не угляделось.
Надо же, чтобы именно в такой момент осечка! Вот он, хваленый технический прогресс! На репетиции все было идеально, а на премьере конфуз! Мысленно чертыхнувшись, Момус приподнял мешок, дернул Мими за рукав. Стараясь не шуметь, попятились к выходу.
И тут треклятый "Блицлихт" проснулся: зашипел, неярко полыхнул, исторг облако белого дыма, и внутренность часовни озарилась слабеньким, подрагивающим светом. Явственно можно было разглядеть четыре застывшие фигуры по одну сторону стола, две крадущиеся по другую. - Стой! Куда? - взвизгнул фистулой Еропкин. - Отдай мешок! Держи их, ребята, это фармазонщики! Ах, паскуды!
Момус рванулся к двери, благо и свет померк, но тут в воздухе что-то свистнуло, и тугая петля стянула горло. Чертов Кузьма со своим гнусным кнутом! Момус выпустил мешок, схватился за горло, захрипел. - Момчик, ты что? - вцепилась в него ничего не понимающая Мими. - Бежим!
Но было поздно, грубые руки из темноты схватили за шиворот, швырнули на пол. От ужаса и невозможности глотнуть воздух Момус лишился чувств. Когда вернулось сознание, первое, что увидел - багровые тени, мечущиеся по черному потолку, по закопченным фрескам. На полу, помигивая, горел фонарь, должно быть, принесенный из саней.
Момус сообразил, что лежит на полу, руки стянуты за спиной. Повертел головой туда-сюда, оценил обстановку. Обстановка была паршивая, хуже некуда. Сжавшаяся в комок Мими сидела на корточках, над ней горой возвышался немой урод Кузьма, любовно поглаживал свой кнут, от одного вида которого Момуса передернуло. Саднила содранная кожа на горле. Сам Еропкин сидел на стуле весь багровый, потный. Видно, сильно пошумел его превосходительство, пока Момус в блаженном забвении пребывал. Двое шестерок стояли на столе и что-то там прилаживали, приподнявшись на цыпочки. Момус пригляделся, усмотрел две свисающие веревки, и очень это приспособление ему не понравилось.
- Что, голуби, - душевно сказал Самсон Харитоныч, видя, что Момус очнулся, - самого Еропкина обчистить задумали? Хитры, бестии, хитры. Только Еропкин ловчее. На посмешище всей Москве меня хотели выставить? Ничего-о, - смачно протянул он. - Щас вы у меня посмеетесь. Кто на Еропкина пасть скалит, того лютая судьба ждет, страшная. Чтоб другим неповадно было. - Что за мелодрама, ваше превосходительство, - храбрясь, оскалился Момус.
- Вам как-то даже и не к лицу. Действительный статский советник, столп благочестия. Есть ведь суд, полиция. Пусть они карают, что ж вам-то пачкаться? Да и потом, вы ведь, любезнейший, не в убытке. Кольцо старинное, золотое, вам досталось? Досталось. Клад опять же. Оставьте себе, в виде, так сказать, компенсации за обиду.
- Я те дам компенсацию, - улыбнулся Самсон Харитоныч одними губами. Глаза у него блестели неживым, пугающим блеском. - Ну что, готово? - крикнул он мужичкам.
Те спрыгнули на пол.
- Готово, Самсон Харитоныч.
- Ну так давайте, подвешивайте.
- Позвольте, в каком смысле "подвешивайте"? - возмутился Момус, когда его подняли с пола вверх ногами. - Это переходит все... Караул! Помогите! Полиция!
- Покричи, покричи, - разрешил Еропкин. - Если кто среди ночи и проходит мимо, то перекрестится да припустит со всех ног. Мими вдруг пронзительно заверещала:
- Пожар! Горим! Люди добрые, горим!
Это она правильно рассудила - от такого крика прохожий на напугается, а на помощь прибежит или в монастырь кинется, чтоб в набат ударили. И Момус подхватил:
- Пожар! Горим! Пожар!
Но долго покричать не довелось. Мимочку чернобородый легонько стукнул кулачищем по темечку, и она, ласточка, обмякла, ткнулась лицом в пол. А Момусу вокруг горла снова обвилась обжигающая змея кнута, и вопль перешел в хрип.
Мучители подхватили связанного, заволокли на стол. Одну щиколотку привязали к одной веревке, другую к другой, потянули, и через минуту Момус буквой Y заболтался над стругаными досками. Седая борода свесилась, щекоча лицо, хламида сползла вниз, обнажив ноги в узких чикчирах и сапогах со шпорами. Собирался Момус на улице сорвать седину, скинуть рубище и преобразиться в лихого гусара - поди-ка распознай в таком "отшельника". Сидеть бы сейчас в троечке, чтоб Мимочка с одной стороны, а мешок с большими деньжищами в другой, но вместо этого, погубленный подлым германским изобретением, болтался он теперь лицом к близкой, но увы, недосягаемой дверке, за которой были снежная ночь, спасительные санки, фортуна и жизнь. Сзади донесся голос Еропкина:
- А скажи-ка, Кузя, за сколько ударов ты можешь его надвое развалить? Момус завертелся на веревках, потому что ответ на этот вопрос его тоже интересовал. Извернулся и увидел, как немой показывает четыре пальца. Подумав, добавляет пятый.
- Ну, в пять-то не надо, - высказал пожелание Самсон Харитоныч. - Нам поспешать некуда. Лучше полегоньку, по чуть-чуть.
- Право слово, ваше превосходительство, - зачастил Момус. - Я уже усвоил урок и здорово напуган, честное слово. У меня есть кое-какие сбережения.
Двадцать девять тысяч. Охотно внесу в виде штрафа. Вы же деловой человек.
К чему отдаваться эмоциям?
- А с мальцом я после разберусь, - задумчиво и с явным удовольствием произнес Еропкин, как бы разговаривая сам с собой. Момус содрогнулся, поняв, что участь Мими будет еще ужасней его собственной.
- Семьдесят четыре тысячи! - крикнул он, ибо ровно столько у него на самом деле и оставалось от предыдущих московских операций. - А мальчишка не виноват, он малахольный!
- Давай-ка, покажи мастерство, - велел Навуходоносор. Хищно свистнул кнут. Момус истошно завопил, потому что между растянутых ног что-то лопнуло и хрустнуло. Но боли не было.
- Ловко портки распорол, - одобрил Еропкин. - Теперь давай малость поглубже. На полвершочка. Чтоб взвыл. И дальше валяй по стольку же, покуда на веревках две половинки не заболтаются.
Самую уязвимую, деликатную часть тела обдавало холодом, и Момус понял, что Кузьма первым, виртуозным ударом рассек рейтузы по шву, не задев тела. Господи, если Ты есть, взмолился отроду не молившийся человек, которого когда-то звали Митенькой Саввиным. Пошли архангела или хотя бы самого захудалого ангела. Спаси, Господи. Клянусь, что впредь буду потрошить только гадов подколодных вроде Еропкина, и боле никого. Честное благородное слово, Господи.
Тут дверца отворилась. В проеме Момус сначала увидел ночь с косой штриховкой мокрого снегопада. Потом ночь отодвинулась и стала фоном - ее заслонил стройный силуэт в длинной приталенной шубе, в высоком цилиндре, с тросточкой.
По закону или по справедливости?
Уж Анисий физиономию и мылом, и пемзой, и даже песком драл - а все равно смуглота до конца не сошла. У Эраста Петровича тоже, но ему, писаному красавцу, это даже шло, получилось навроде густого загара. А у Тюльпанова ореховая мазь, полиняв, расположилась по личности островками, и стал он теперь похож на африканскую жирафу - пятнистый, тонкошеий, только вот малого росточка. Зато, нет худа без добра, начисто сошли прыщи. Совсем, будто их и не было никогда. Ну, а кожа через две-три недельки просветлится - шеф обещал. И стриженые волоса тоже отрастут, никуда не денутся. Наутро после того, как взяли с поличным, а после упустили Валета и его сообщницу (о которой Анисий вспоминал не иначе как со вздохом и сладким замиранием в разных частях души и тела), состоялся у них с надворным советником недлинный, но важный разговор.
- Что ж, - сказал Фандорин со вздохом. - Мы с вами, Тюльпанов, опозорились, но московские г-гастроли Пикового валета, надо полагать, на этом закончены. Что думаете делать дальше? Хотите вернуться в управление? Анисий ничего на это не ответил и только смертельно побледнел, хоть под смуглотой было и не видно. Мысль о возвращении к жалкому курьерскому поприщу после всех удивительных приключений последних двух недель предстала перед ним во всей своей невыносимости.
- Я, разумеется, аттестую вас обер-полицеймейстеру и Сверчинскому самым лестным образом. Вы ведь не виноваты, что я оказался не на д-должной высоте. Порекомендую перевести вас в следственную или в оперативную часть - как пожелаете. Но есть у меня для вас, Тюльпанов, и другое предложение... Шеф сделал паузу, и Анисий весь подался вперед, с одной стороны, потрясенный блестящей перспективой триумфального возвращения в жандармское, а с другой, предчувствуя, что сейчас будет высказано и нечто, еще более головокружительное.
- ...Если, конечно, вы не против того, чтобы п-постоянно работать со мной, я могу предложить вам место моего помощника. Постоянный ассистент полагается мне по должности, однако до сих пор я этим правом не пользовался, предпочитал обходиться один. Но вы меня, пожалуй, устроили бы. Вам не хватает знания людей, вы чрезмерно склонны к рефлексированию и недостаточно верите в свои силы. Но те же самые качества могут в нашем деле быть весьма полезны, если п-повернуть их в нужном направлении. Незнание людей избавляет от стереотипических оценок, да и вообще недостаток этот восполним. Колебаться перед принятием решения тоже полезно. Лишь бы потом, уже решившись, не медлить. А неверие в свои силы оберегает от шапкозакидательства и небрежностей, оно может развиться в благотворную п-предусмотрительность. Главное же, Тюльпанов, ваше достоинство состоит в том, что страх попасть в постыдное положение у вас сильнее физической боязни, а значит, в любой ситуации вы будете стараться вести себя д-достойным образом. Это меня устраивает. Да и соображаете вы совсем недурно для пяти классов реального училища. Что скажете?
Анисий молчал, утратив дар речи, и ужасно боялся шевельнуться - вдруг сейчас чудесный сон кончится, он протрет глаза и увидит свою убогую комнатенку, и мокрая Сонька хнычет, а за окном дождь со снегом, и пора бежать на службу бумажки разносить.
Как бы спохватившись, надворный советник виновато сказал: - Ах да, я не назвал условий, покорнейше прошу извинить. Вы немедленно получите чин коллежского регистратора. Должность ваша будет называться длинно: "личный помощник чиновника для особых поручений при московском генерал-губеранторе". Жалованье - 50 рублей в месяц и какие-то там еще квартальные выплаты, точно не п-помню. Получите подъемные и казенную квартиру, ибо мне понадобится, чтоб вы жили неподалеку. Конечно, п-переезд вам может оказаться некстати, но обещаю, что квартира будет удобной и хорошо приспособленной для ваших семейных обстоятельств. Это про Соньку, догадался Анисий и не ошибся.
- Поскольку я ...м-м... возвращаюсь к холостяцкой жизни. - Шеф сделал неопределенный жест. - Масе велено найти новую прислугу: кухарку и г-горничную. Раз уж вы будете жить по соседству, они могут обслуживать и вас.
Только бы не разреветься, в панике подумал Тюльпанов, это будет полный и окончательный конфуз.
Фандорин развел руками:
- Ну , я не знаю, чем вас еще соблазнить. Хотите...
- Нет, ваше высокоблагородие! - очнувшись, завопил Анисий. - Я ничего больше не хочу! Мне и так более чем достаточно! Я молчал не в том смысле... - Он запнулся, не зная, как закончить.
- Отлично, - кивнул Эраст Петрович. - Стало быть, мы договорились. И первое задание вам будет такое: на всякий случай, ибо береженого Бог бережет... Последите-ка недельку-другую за газетами. И еще я распоряжусь, чтобы от полицеймейстера вам ежедневно присылали на просмотр "Полицейскую сводку городских происшествий". Обращайте внимание на все примечательное, необычное, подозрительное и докладывайте мне. А вдруг этот самый Момус еще нахальнее, чем нам п-представляется?
* * *
Денька через два после этой исторической беседы, ознаменовавшей решительный поворот в анисиевой жизни, Тюльпанов сидел за письменным столом в домашнем кабинете начальника, просматривал свои пометки в газетах и "Полицейской сводке", готовился к отчету. Был уже двенадцатый час, но Эраст Петрович еще не выходил из спальни. В последнее время он вообще что-то хандрил, был неразговорчив и интереса к тюльпановским находкам не проявлял. Молча выслушает, махнет рукой, скажет:
- Идите, Тюльпанов. На сегодня п-присутствие окончено. Нынче к Анисию заглянул Маса - пошептаться.
- Сафсем прохо, - сказал. - Ноть не спит, дзень не кусяет, дзадзэн и рэнсю не дзерает.
- Чего не делает? - тоже шепотом спросил Анисий.
- "Рэнсю" - это... - Японец изобразил руками какие-то быстрые, рубленые движения и одним махом вскинул ногу выше плеча.
- А, японскую гимнастику, - сообразил Тюльпанов, вспомнив, что раньше по утрам, пока он читал в кабинете газеты, надворный советник и камердинер удалялись в гостиную, сдвигали столы и стулья, а после долго топали и грохотали, то и дело издавая резкие, клекочущие звуки. - "Дзадзэн" - это вот, - объяснил далее Маса, плюхнулся на пол, подобрал под себя ноги, уставился на ножку стула и сделал бессмысленное лицо. - Поняр, Тюри-сан?
Когда Анисий отрицательно помотал головой, японец ничего больше объяснять не стал. Сказал озабоченно:
- Баба надо. С баба прохо, без баба есе худзе. Думаю, хоросий бордерь ходичь, с мадама говоричь.
Тюльпанову тоже казалось, что меланхолия Эраста Петровича связана с исчезновением из флигеля графини Адди, однако от столь радикальной меры, как обращение за помощью к хозяйке борделя, по его мнению, следовало воздержаться.
В разгар консилиума в кабинет вошел Фандорин. Был он в халате, с дымящейся сигарой в зубах. Масу послал за кофеем, у Анисия скучливо спросил: - Ну что там у вас, Тюльпанов? Опять будете мне рекламу новых технических чудес з-зачитывать? Или, как вчера, про кражу бронзовой лиры с гробницы графа Хвостова?
Анисий стушевался, потому что и в самом деле отчеркнул в "Неделе" подозрительную рекламу, превозносившую достоинства "самоходного чудо-велосипеда" с каким-то мифическим "двигателем внутреннего сгорания". - Отчего же, Эраст Петрович, - с достоинством возразил он, подыскивая что-нибудь повнушительней. - Вот в "Сводке" за вчерашнее число имеется любопытное сообщение. Докладывают, что по Москве ходят странные слухи о какой-то волшебной черной птице, которая слетела с небес к действительному статскому советнику Еропкину, вручила ему златое кольцо и говорила с ним человеческим голосом. При этом поминают Божьего человека, чудесного отрока, которого называют то Паисием, то Пафнутием. Тут приписка полицеймейстера: "Сообщить в Консисторию, дабы приходские священники разъяснили пастве вред суетных верований".
- К Еропкину? Черная п-птица? - удивился шеф. - К тому самому, к Самсону Харитоновичу? Странно. Очень странно. И что же, упорный слух? - Да, тут написано, что все поминают Смоленский рынок. - Еропкин - человек очень богатый и очень суеверный. - задумчиво произнес Эраст Петрович. - Я бы заподозрил здесь какую-нибудь аферу, но у Еропкина такая репутация, что никто из московских с ним связываться не осмелился бы. Это з-злодей и мерзавец, каких свет не видывал. Давно на него зуб точу, да жаль, Владимир Андреевич трогать не велел. Говорит, злодеев много, всех не пересажаешь, а этот щедро в городскую казну дает и на благотворительность. Так человеческим голосом птица с ним говорила? И золотое кольцо в клюве? Дайте-ка взглянуть.
Взял у Тюльпанова "Полицейскую сводку городских происшествий", стал читать отчеркнутое.
- Хм. "Во всех слухах поминается "блаженный отрок, лицом чист, златоволос и в рубахе белее снега"". Где это видано, чтобы юродивый был лицом чист в рубахе б-белее снега? И, смотрите-ка, тут еще написано: "Отнестись к сему слуху как к полной выдумке препятствует удивительное подробство деталей, обычно досужим вымыслам не свойственное". Вот что, Тюльпанов, возьмите-ка у Сверчинского пару-тройку филеров и установите негласное наблюдение за домом и выездом Еропкина. Причин не объясняйте, скажите - распоряжение его сиятельства. Валет не Валет, а какая-то хитроумная интрига здесь угадывается. Разберемся в этих святых чудесах. Последнюю фразу надворный советник произнес на явно мажорной ноте. Известие о волшебной черной птице подействовало на Эраста Петровича чудодейственным образом. Он загасил сигару, бодро потянулся, а когда Маса внес поднос с кофейными принадлежностями, сказал: - Ты кофей вон Тюльпанову подай. А мы с тобой что-то давненько на мечах не т-тренировались.
Японец весь просветлел, грохнул поднос на стол, так что черные брызги полетели, и опрометью кинулся вон из кабинета.
Пять минут спустя Анисий стоял у окна и, ежась, наблюдал, как во дворе, хищно переступая на чуть согнутых ногах, топчут снег две обнаженные фигуры в одних набедренных повязках. Надворный советник был строен и мускулист, Маса плотен, как бочонок, но без единой жиринки. Оба противоборца держали в руках по крепкой бамбуковой палке с круглой гардой на рукояти. Убить такой штуковиной, конечно, не убьешь, но покалечить очень даже можно. Маса выставил вперед руки, устремив "меч" вверх, истошно завопил и скакнул вперед. Звонкий щелчок дерева о дерево, и противники опять закружили по снегу. Бр-р-р, - передернулся Анисий, отхлебнул горячего кофею. Шеф ринулся на коротышку, и стук дубинок слился в сплошной треск, а мелькание затеялось такое, что у Тюльпанова зарябило в глазах. Впрочем, схватка длилась недолго. Маса плюхнулся на зад, схватившись за макушку, а Фандорин стоял над ним, потирая ушибленное плечо. - Эй, Тюльпанов! - весело крикнул он, обернувшись к флигелю. - Не хотите п-присоединиться? Я научу вас японскому фехтованию! Нет уж, подумал Анисий, прячась за стору. Как-нибудь в другой раз. - Не желаете? - Эраст Петрович зачерпнул пригоршню снега и с видимым наслаждением принялся втирать его в поджарый живот. - Тогда ступайте, займитесь заданием. Хватит бездельничать!
Каково, а? Как будто это Тюльпанов два дня кряду в халате просидел!


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)