Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

1
Работу сейчас! Работу сейчас! Работу сейчас!
Требование множества мужчин и женщин, запрудивших Лафайет-сквер, неслось через Пенсильвания-авеню к окну на верхнем этаже Белого дома, у которого в одиночестве стоял президент Соединенных Штатов.
"Сейчас... Подавай им все непременно сейчас. Работу сейчас. Мир сейчас. Свободу сейчас. Сколько уж лет раздаются эти требования! Людям не понять, что со временем правительство США может сделать почти все, но почти ничего сейчас.
Сейчас я не могу даже перейти улицу", - со злостью подумал Чарлз Уитмор. Вздохнув, он надел очки, на публике он никогда не появлялся в них, потому что кичился своей грубоватой внешностью, и стал вглядываться в толпу, стремясь разглядеть лица, уловить ее настроение, увериться, что поступил правильно, разрешив демонстрацию на Лафайет-сквер. Секретная служба советовала остановить демонстрантов в нескольких кварталах от Белого дома, где-нибудь возле Молла, но Уитмор доверился своему политическому чутью, открыл им площадь и сделал несколько дружелюбных заявлений, надеясь таким образом предотвратить возможные беспорядки. Но поведение толпы предугадать невозможно. В прошлом Уитмор не раз воспламенял толпу и знал, что эмоции ее взрывчаты и непредсказуемы, как у женщины.
Как у женщины. Он повторил это про себя и невесело рассмеялся собственной шутке. В этот прекрасный апрельский день его волновали две проблемы, и люди на Лафайет-сквер, требующие работы, были не главной. К наступлению темноты они разойдутся по домам, может, спокойно, может, и нет, но в любом случае их скоро не будет. Другую проблему создавала женщина, и эта проблема, опасался Уитмор, так легко не решится. Вздохнув снова, он снял очки и отвернулся от окна.

На столе у Эда Мерфи раздался звонок - мимо его кабинета прошел президент. Мерфи оборвал телефонный разговор, выбежал и нагнал Уитмора у входа в Овальный кабинет.
- Эд, зайди, - пригласил Уитмор.
Оба сели на свои обычные места: Уитмор - за большой, аляповатый стол, подарок королевы Виктории Рутерфорду Б. Хейсу, а Эд Мерфи - в простое черное кресло, придвинутое к столу сбоку.
Овальный кабинет редко выглядел более величественно. Едва Уитмор вступил в должность, его супруга, обладавшая на редкость хорошим вкусом, взяла отделку кабинета в свои руки. Теперь яркий отраженный свет лился с белого потолка на светло-желтый ковер и яркую мебель золотистого, зеленого и оранжево-розового цветов. Пиловский портрет Вашингтона по-прежнему висел над камином, но Клэр Уитмор заменила оставшуюся от прежнего владельца вульгарную золотистую драпировку на изысканную зеленую. Кроме того, она поставила там комод в стиле Хэпплуайта, ломберный столик, изготовленный в Сейлеме, штат Массачусетс, примерно в 1810 году, и столь же старомодные изящные напольные часы. Реставрационная деятельность миссис Уитмор снискала одобрение всевозможных исторических обществ, но владелец кабинета остался к ней равнодушен. Уступив настоянию жены добавить к обстановке личные штрихи, он распорядился установить в кабинете бюсты Франклина Рузвельта, Гарри Трумэна и Джона Кеннеди. Но, по правде говоря, Чарлз Уитмор с не меньшей охотой мог бы работать и на чердаке Белого дома. Обстановки он не замечал. Он видел только людей и проблемы.
- Как дела на той стороне улицы? - спросил он.
- Могло быть и хуже, - ответил Мерфи. В его устах это было приятное сообщение. - Речи были неплохими. Вам ставят в заслугу законопроект о рабочих местах.
- Что там за публика?
- Разношерстная. Больше всего рабочих. Процентов двадцать негры. Кое-кто с женами и детьми, с едой в пакетах. И, как всегда, не без доброхотов и психопатов.
- Беспорядки будут?
- Не исключено. В толпе есть какая-то подспудная агрессивность. Слухи. Ропот. Поговаривают, что вы бросите на разгон войска. Уитмор несколько растерялся.
- Черт возьми, Эд, я сделал все, разве что не пригласил их к обеду. Чего им еще надо? - Он выпрямился в кресле и стукнул кулаком по столу. - Черт, пойти бы туда. Поговорить с ними.
- Об этом не может быть и речи, - сказал Мерфи. - Там полно психопатов, а достаточно будет и одного.
Уитмор в досаде ударил кулаком по ладони. Их многочисленные споры на эту тему всегда кончались таким образом. В Америке полно психопатов, и ни один президент не может появляться там, где вздумается. Оба помолчали. Умение молчать было единственным ключом Эда Мерфи к успеху. Все остальные старались убедить президента в том или другом, а Мерфи выжидал, пока президент сам обратится к нему.
- Знаешь, у меня есть еще одна проблема, - сказал наконец Уитмор. Мерфи чуть нахмурился.
- Донна?
- Да.
- Вам нужно встретиться?
- Она так считает.
- А как считаете вы?
- Боюсь, это будет очень трудно. Перед окнами демонстрация, а тут еще Клэр заявила, что отказывается ехать на выступление. - Повидайте Донну завтра или послезавтра.
- Она говорит, что дожидаться не станет. - Уитмор поднялся и стал расхаживать по кабинету, гибкий и яростный, словно тигр, только что загнанный в клетку. - Знаешь, кто я такой? - требовательно спросил он. - Я заключенный в этом проклятом доме.
- Сами хотели этого.
- Хотел, как же. Я что, уже не человек? Разве у меня нет никаких прав? Эд Мерфи не ответил. Ответ знали они оба. Уитмор был уже не человек. В глазах как врагов, так и друзей он был богом. Он мог бы уничтожить земной шар или послать исследователей на другие планеты. Но определенно не мог - в отличие от богов древней мифологии, располагавших в подобных делах большей свободой, - встретиться с молодой женщиной, не связанной с ним узами брака. Уитмор перестал ходить и прислонился к столу.
- Я подумывал жениться на ней. Не говорил я тебе? Эд Мерфи, не отвечая, смотрел на своего босса.
- Иной раз думаю - к чертовой матери! Эта должность еще не все. Может быть, лучше провести здесь четыре года, а не восемь. Уйти непобежденным. К концу одного срока мне будет всего шесть-десять шесть. Купить бы где-нибудь ферму. У нас с Донной мог бы родиться ребенок. И я зажил бы в свое удовольствие.
- Вы были бы несчастны, - сказал Эд Мерфи. - Впряглись бы в работу на своей ферме, этот кабинет занял бы какой-нибудь идиот, и через месяц вы стали бы никем и ничем.
- Хорошо, хорошо, был бы несчастен, - согласился Уитмор. - Но есть другой вариант. Я мог бы жениться на ней и быть избранным на второй срок. - И коровы могли бы летать, - сказал Эд Мерфи.
- Это возможно, - настаивал Уитмор.
- Нет, - упрямо возразил Мерфи. - Либо Донна, либо эта должность. Уитмор сверкнул глазами на своего помощника.
- Черт возьми, ты всегда бываешь прав?
- Стараюсь, - ответил без улыбки Мерфи и поднялся. - Пойду проведаю, как там наши друзья на той стороне улицы.
- Отлично, Эд, иди. Спасибо.
Уитмор смотрел в спину невысокому толстому ирландцу, шедшему к двери. Эд Мерфи, журналист-неудачник, стал сотрудником Уитмора более десяти лет назад, и, как ни странно, Уитмор за все это время почти ничего не узнал о нем. Он не знал его побуждений, стремлений и даже политических взглядов, если таковые имелись. Знал только, что Эд Мерфи - единственный человек на свете, которому он доверял полностью.
Позвонила секретарша, он поднял трубку.
- Сэр, миссис Уитмор желает вас видеть. Он тяжело вздохнул. День выдался скверный, и вряд ли Клэр его улучшит.
- Попроси ее через пять минут спуститься сюда. Президент встал, выглянул в Розовый сад, потом снова поднялся по лестнице к окну, выходящему на Лафайет-сквер. Демонстранты все еще требовали работы, многие напирали на полицейские кордоны, не дающие пересечь Пенсильвания-авеню и пройти по тротуару перед Белым домом. Уитмор подумал, что людей побуждает к этому лишь национальный миф, внушивший, что радуга кончается на Пенсильвания-авеню, 1600, что все их проблемы могут быть решены в этом большом белом особняке. Чарлз Уитмор понимал; он и сам долго верил в это. Теперь он находился здесь и знал истинное положение дел.
"Бедняги, - подумал он. - Вы не можете войти, а я выйти".
Кварталов за десять от Белого дома Бен Нортон только что поднялся с постели в своем джорджтаунском домике. Он выпил кофе, съел тарелку овсяной каши; долго стоял под горячим душем, потом надел широкие брюки, спортивную куртку и вышел на предвечернюю М-стрит. Сознание, что он снова дома, внезапно опьянило его, и он постоял несколько минут на углу. Джорджтаун празднично простирался перед ним. Незнакомая хорошенькая девушка улыбнулась ему, он ответил ей улыбкой и зашагал по М-стрит мимо баров и модных лавок, идущих навстречу студентов и негров, наркоманов и гомосексуалистов, туристов, секретарш, журналистов и всевозможных темных личностей и наконец протиснулся через узкие двери в бар Натана.
- А, мистер Нортон, с возвращением, - приветствовал его из-за стойки Пит. Этот рыжебородый парень уже несколько лет учился в юридическом колледже и добывал средства к жизни работой в баре и торговлей наркотиками. - Когда прилетели?
- Сегодня чуть свет, - ответил Нортон. - Весь день проспал, собрался было к себе в контору, потом передумал, и вот я здесь. Как бы промочить горло? Пит усмехнулся и налил ему пива.
- Вы пропадали целую вечность. Где? В Лондоне?
- В Париже.
- Как там жизнь?
Нортон был крупным, с виду рассудительным человеком. На минуту он задумался.
- Как жизнь в Париже? Пит, что касается еды и вина, это город номер один. Нумеро уно. В отношении женщин примерно номер три, смотря на чей вкус. Водопровод и отопление вовсе никуда не годятся. В общем, город неплохой, но я предпочитаю Вашингтон.
- Слушайте, вы же были сотрудником Уитмора, так ведь? Теперь станете большой шишкой в Белом доме?
- Нет, приятель. Я занимаюсь частной практикой, и мне это по душе. - Вот как? - недоверчиво ответил Пит. - На днях тут был один тип, расспрашивал о вас. Кто ваши друзья и все такое. Я решил, что он из ФБР, наводит справки перед вашим назначением на солидный пост. - Как он выглядел?
- В общем-то странно. Одет с шиком, но во взгляде что-то сумасшедшее. После его ухода я подумал: "Вряд ли этот тип из ФБР, слишком он чудной". - Их такими воспитывают, - заметил Нортон. - Что ты сказал ему? - О, что вы крупный торговец наркотиками, содержатель публичных домов и все такое.
- Молодчина, - сказал Нортон. - С такой характеристикой место госсекретаря мне обеспечено.
Пит вяло, как наркоман, усмехнулся и отошел к другим клиентам. Нортон подумал, не проверяет ли его в самом деле Белый дом перед тем, как предложить должность. Это было вполне возможно. Он пожал плечами и взял вашингтонскую газету "Стар", оставленную кем-то на стойке. На первой странице были заметка "Митинг безработных" и большая статья "Сто дней Уитмора", из которой следовало, что за первые три месяца новый президент проявил себя противником группировок. Нортона это не удивило. Он три года сотрудничал с Уитмором в сенате и высоко ценил политические способности своего бывшего босса. Правда, он и ненавидел этого сукина сына, но это, как сказал по другому поводу Джей Гэтсби, было только личным чувством. Отложив газету, Нортон ощутил, что радость возвращения проходит. Никого из знакомых в баре не было, танцевать не хотелось, и, похоже, вечер предстояло провести в одиночестве. Перебрал в уме девушек, которым мог бы позвонить, и понял, что звонить им не хочется. Потягивая пиво, он вскоре, хотя зарекался не делать этого, начал думать о прошлом, о Донне.
Когда Клэр Уитмор вошла в кабинет мужа, он не встал, а она не села. С этим правилом этикета они уже покончили. Как и со всем прочим. Иногда Уитмор удивлялся, как его угораздило жениться на единственной в мире женщине, совершенно неподвластной его знаменитому обаянию. - Тебе не пора? - спросил Уитмор.
- Я не поеду, Чарлз.
- О господи, Клэр, - устало сказал он. - Мы стараемся умиротворить демонстрантов. Обычное дело. Если ты отменишь свою речь, сложится впечатление, что мы реагируем слишком сильно.
Клэр была рослой женщиной с грубоватыми чертами лица, которые в одних случаях именуют аристократичными, в других - лошадиными. Светские хроникеры называли ее "статная" или "величественная". Муж считал ее стервозной, неуступчивой и очень редко признавался себе, что в ее стервозности повинен главным образом он сам.
- Чарлз, я просто не могу уехать, когда у дверей тысячная толпа. Могут подумать, будто я спасаюсь бегством.
Уитмор внезапно подумал, что больше никто в мире не называет его Чарлзом. Донна звала его Чак, все остальные - мистер президент, по крайней мере в лицо. Он решил сделать последнюю попытку.
- Клэр, - мягко начал он, - я прошу тебя, пожалуйста, поезжай, выступи. Это принесет пользу. Ослабит впечатление от демонстрации. В речь можно вставить, что ты очень беспокоишься о тех, кто не имеет работы. Выступление представит тебя в выгодном свете.
Она почувствовала, что поддается, что покорена им, как тридцать лет назад, когда он был президентом студенческого общества, а она самой богатой студенткой колледжа. Говорил он очень убедительно - хотя она, как и сейчас, не верила ни единому его слову. Он не нуждался в том, чтобы она выступала с речью, и никогда не собирался представлять ее филантропкой. Она чуть усмехнулась, разглядывая его гордое, умное, непроницаемое лицо. И подумала, что никогда не встречала более интересного мужчины. Он казался ей способным на все, буквально на все.
- На этот вечер у меня четкие планы, Чарлз, - сказала она. - Может, лучше поговорим о твоих планах?
- О моих? - ответил он. - Мои планы - выдержать эту демонстрацию, а потом, возможно, встретиться с экономистами. Тебя это устраивает? Но говорил он неуверенно. Клэр не имела привычки брать на пушку. Она выжидала удобной минуты, а потом наносила точный удар. - Чарлз, - жестко сказала она, - у меня есть сведения, что в Вашингтоне находится одна молодая особа...
- Черт побери, Клэр!
- ...которая якобы покинула Вашингтон навсегда...
- Неужели ты и вправду думаешь...
- ...и если ты увидишься с ней, если ты будешь говорить с ней, если ты хотя бы произнесешь ее имя в моем присутствии...
Уитмор плюхнулся в кресло и закурил сигару. Этим мужским жестом он пытался сохранить в поражении хоть немного достоинства. - ...я соберу вещи и уеду!
Уитмор откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, затем выпустил вверх три дымовых колечка. Ему было показалось, что тишину нарушил выкрик: "Работу сейчас!", но он догадался, что это его воображение, потому что кабинет был непроницаемым для звуков. Но не для жены. - Не грози мне, Клэр, - спокойно сказал он, снова входя в свой излюбленный образ пароходного шулера.
- Это не угроза, это факт.
- Уехать будет безумием. Тебе пришлось немало вынести, чтобы попасть сюда.
- Может, именно это и было безумием. Дело в том, что, если я уеду, моя жизнь улучшится во всех отношениях, а твоя, поскольку для тебя жизнь есть и будет политика, значительно осложнится. Подумай об этом, Чарлз, и, может, составишь на этот вечер более разумные планы.
Она улыбнулась и вышла. Уитмор сидел за столом и, прикусив сигару, обдумывал следующий ход. Клэр схватила его за горло - это было ясно им обоим. Ей ничего не стоило уничтожить его, уехав и возбудив дело о разводе, а в том, что она способна на это, он нисколько не сомневался. Однако он улыбнулся и стал смаковать этот вызов. Он думал, что можно как-то выйти из положения, добиться желаемого, как добивался всегда. Главная проблема не Клэр, думал он, она уже сказала свое слово, а Донна, ждущая возможность сказать свое. Всегда давай высказаться людям: и врагам, и друзьям. Уитмор выпустил последнее четкое колечко дыма, усмехнулся безумию всего происходящего и потянулся к телефону.
- Бен, старый мошенник, когда вернулся? Нортон обернулся и увидел Фила Росса, журналиста, несколько лет жившего в Джорджтауне по соседству. - Только сегодня, - ответил он. - Выпьем?
- Давай, только по-быстрому, - ответил журналист и потребовал мартини с водкой. Филу Россу, нервному, худощавому человеку, было за сорок. Когда Нортон только познакомился с ним, это был веселый, бесшабашный репортер, но, получив рубрику в агентстве печати, он посерьезнел. - Ты работаешь в юридической фирме Уита Стоуна, так ведь, Бен? - спросил Росс. - И летал в Париж по какому-то международному делу? - Да, - сказал Нортон. - Дело оказалось не из простых. В нем участвуют пять правительств и семь нефтяных компаний, речь шла о супертанкерах и глубоководных портах. Ты даже не поверишь, Фил, насколько все осложнилось с привлечением этих чертовых арабов.
Журналист механически кивал, однако Нортон заметил, что взгляд его поскучнел. Он напомнил себе, что вернулся в Вашингтон, а здесь никому нет дела до того, что происходит в Париже или где бы то ни было, исключение представляют лишь Белый дом, Капитолий, ЦРУ, Пентагон и госдепартамент. И решил переменить тему.
- Расскажи об Уитморе, Фил, - попросил он. - Меня ведь не было почти целый год. Когда я уезжал, он был еще темной лошадкой. Теперь - президент. Как он в этой роли?
Журналист уставился в свою рюмку водки, словно это был магический кристалл с заключенными внутри тайнами мироздания. - Трудно ответить, Бен, - сказал он наконец. - Я убежден, что Уитмор мог бы стать одним из великих. Стране нужно руководство, а способности у него, бесспорно, есть. И он мог бы хорошо начать.
- Что же ему мешает?
- Человеческий фактор, - ответил с легкой усмешкой Росс. - Гордость. Неприступность. Высокомерие. Я постоянно слышу о его сумасбродствах. Недавно он безо всякой причины наорал на лидера большинства в конгрессе. Ходят слухи, что он пьет и дурно обращается со служащими. Как ни странно, Нортону захотелось вступиться за своего бывшего босса. - У него большая нагрузка, Фил. Вспыльчивость - это выпускной клапан. - Выходит, ему можно бить людей?
- Кого он бил?
- Забудь, что я сказал об этом. Пусть останется между нами. Но мне неспокойно, Бен. Я содействовал избранию этого человека и теперь жалею. Иногда мне кажется, что власть опьянила его. Нортон рассеянно кивнул. Десять минут политических сплетен - и ему захотелось снова вернуться в игру. Это было у него в крови. Он чувствовал себя мальчишкой, прижавшимся носом к витрине кондитерской.
- Мне нужно идти, - сказал журналист. - Давай как-нибудь пообедаем вместе. Звони. - Он пошел к двери, потом обернулся. - Да, забыл сказать, на днях видел одну из твоих подружек.
- Какую? - спросил Нортон с деланным равнодушием.
- Она работала в пресс-центре Уитмора в Капитолии. Маленькая девочка с прелестными карими глазками. Как ее зовут?
- Донну? Донну Хендрикс?
- Вот-вот. Я думал, она уехала из Вашингтона.
- Я тоже так думал, - сказал Нортон. - Где ты видел ее? - В нескольких кварталах отсюда. Переходил Висконсин-авеню возле Французского рынка, и проезжавший лимузин чуть меня не сшиб. Я глянул в заднее стекло и увидел ее, она свернулась калачиком на сиденье, будто ребенок. И знаешь, кто ехал с ней?
Нортон равнодушно глядел на него.
- Твой старый приятель Эд Мерфи.
Нортон стиснул обеими руками пивную кружку.
- Ты не обознался? Журналист улыбнулся.
- Разве его или ее с кем-то спутаешь?
- Верно, - пробормотал Нортон, когда журналист помахал рукой и ушел. Потом уставился в пустую кружку. На душе у него было тоскливо.
Донна ответила, едва зазвонил телефон.
- Это я, - сказал Уитмор. - Извини, что заставил ждать. День сегодня выдался скверный.
Говоря, он улыбнулся. Когда он последний раз произносил это слово? Президенту не положено извиняться.
- Очень скверный? - спросила она.
- Хуже быть не может, - ответил Уитмор. - И в довершение всего Клэр не поехала на выступление. Как удрать от нее, не представляю. Почти невозможно. - Вот это скверно, - мягко сказала Донна.
Уитмору было бы легче, если бы она кричала или ругалась, а не говорила так спокойно. Он чувствовал, что она от него отдаляется. И кроме того, беспокоила мысль, что их разговор подслушивают. Секретная служба уверяла, что это самый надежный телефон на свете - каждый день проверяют, нет ли подслушивающих устройств, каждую неделю меняют провода. Но можно ли верить секретной службе? Можно ли верить хоть кому-то? Даже Донне? - Если бы ты могла подождать денек-другой.
- Нет, Чак. Ты просил меня приехать, я приехала, но ждать не буду. Не хочу сидеть в этом доме одна. Завтра я улетаю. Сегодня или никогда. Ее решительный тон испугал Уитмора.
- Может, еще как-то удастся удрать, - сказал он. - Постараюсь найти выход.
Донна почувствовала, что вот-вот расплачется.
- Чак, Чак, может, расстанемся с этой иллюзией? Все кончено, и если мы не признаем этого, то будем мучиться. Смотри - мы всего в миле друг от друга, но ни ты не можешь приехать ко мне, ни я к тебе. Это нелепо, это сводит меня с ума, и я просто не могу дальше так жить.
Уитмор понял, что ей больно, и на миг возненавидел себя, - Донна, я хочу видеть тебя, обнять, поговорить, как в прошлый раз. Хочу больше всего на свете. И что-нибудь придумаю. Я понимаю, тебе тяжело, но подожди немного, я найду какой-нибудь выход. Мы встретимся, и все будет хорошо. Прошу тебя.
Донна зажмурилась, чтобы сдержать слезы. У него был такой прекрасный голос. Он мог говорить перед десятитысячной аудиторией и дать каждому почувствовать, что обращается именно к нему. А когда он обращался к ней одной, это было почти невыносимо; появлялось ощущение, что она парит в небе, что вся вселенная принадлежит им двоим. Донна вспомнила ночь, когда они лежали в постели до зари, он рассказывал о своей юности, о работе на нефтепромыслах, о том, как объездил на попутных машинах весь Запад, о драках, женщинах и свихнувшихся типах, и, когда наконец умолк, она заплакала.
- Какой у тебя голос,. - сказала она тогда. - Жаль, что ты не актер. - Я актер, - ответил он и сочно рассмеялся собственному признанию. Но теперь Донна совладала с собой и приняла решение. - Позвоню, как только смогу, - пообещал Уитмор.
- Чак, сидеть и ждать, когда зазвонит телефон, мне надоело, - сказала она. - Меня может не оказаться. Я, наверно, пойду пройдусь. - Пройдешься? Куда?
- Просто погулять. Как нормальные люди в хорошую погоду, понимаешь? Теперь я нормальная женщина, Чак. Чего и добивалась все эти месяцы. - Ты всегда была нормальной, - сказал он. - Потому я тебя и любил. "Любил"... Прошедшее время потрясло их обоих.
- Возможно, дойду до Лафайет-сквер и устрою демонстрацию против тебя, - сказала она. - С большим плакатом, как у тех, кто предвещает близкий конец света. "Уитмор несправедлив к трудящейся женщине. Он обидел меня. Соблазнил и бросил".
- Донна, это не смешно.
- Я и не собиралась тебя смешить. Снова наступило молчание. Уитмор почувствовал, что теряет инициативу, а это его страшило больше всего на свете.
- Донна, привезла ты свой... свою рукопись? - спросил он наконец. - Свою книгу? Как ты ее озаглавила?
- Да-да, привезла. Господи, ты придаешь ей такое значение! Я жалею, что упомянула о ней.
Тут Уитмор стал сдержанным, покровительственным, многоопытным. - Донна, нельзя выкладывать на бумагу все, что вздумается. Нужно быть осторожной.
Ей захотелось закричать. Она прекрасно знала, как он обрабатывает людей, льстит, подшучивает, запугивает, идет на все, лишь бы добиться своего.
- Чак, я веду тихую жизнь в калифорнийском городке, иногда записываю несколько мыслишек и тешу себя надеждой, что пишу роман. Это моя единственная иллюзия, и, будь добр, не касайся ее.
Уитмор остался непреклонен. Его пугала мысль, что Донна пишет книгу, роман или что бы там ни было. О чем она могла писать? Только о нем. Сейчас книги строчит всякая шушера - помощники президента, парикмахеры президента, дворецкие президента, - и вряд ли он будет первым, о ком пишет любовница. - Донна, нужно тщательно думать, о чем пишешь.
- Я пишу только о своей жизни. О своей сумасшедшей, беспорядочной жизни. - Да, но я часть твоей жизни. Те письма, что я писал тебе... - Забудь о письмах! - выкрикнула она. - Забудь обо всем. Я не хочу больше говорить. Этот разговор ни к чему хорошему не ведет. - Я еще позвоню, - сказал он. - Будешь ты дома в восемь? - Постараюсь, - ответила она. Ей не хотелось идти у него на поводу. Она могла позволить себе эту маленькую победу.
Уитмор попрощался и положил трубку, словно это была бомба, готовая взорваться. Донна с минуту посидела, глядя в окно. Кизил был в полном цвету. Она злобно выругалась по адресу Чарлза Уитмора. И отправилась на прогулку.
Положив трубку, Уитмор выругался тоже и, поскольку ничего больше не пришло ему в голову, вызвал звонком Эда Мерфи. Вскоре Мерфи вошел в кабинет, за ним Ник Гальяно - невысокий мускулистый человек сорока с лишним лет с маленькими блестящими глазами, сломанным носом и короткой стрижкой, какую в Америке уже почти никто не носил. На нем были мятый костюм из синтетики и расстегнутая у горла клетчатая спортивная рубашка. Вошел он с усмешкой, но, едва увидел лицо президента, усмешка исчезла. О них говорили: "Порань Уитмора, и Гальяно обольется кровью".
- Тяжелый день, босс? - спросил он.
- Ужасный, Ник. Смешай себе коктейль и садись. Настроение Уитмора немного улучшилось, когда Гальяно подмигнул и вперевалку зашагал к бару. Джон Кеннеди сказал когда-то, что Белый дом - не то место, где следует заводить новых друзей, поэтому нужно держаться старых. Уитмор считал так же, а Гальяно был очень старым другом.
- И тебе, босс?
Уитмор немного поколебался.
- Да, только некрепкий. - И повернулся к Эду Мерфи, занявшему свое обычное место сбоку стола. - Что делается на той стороне улицы? - Я только что оттуда, - ответил Мерфи. - Атмосфера напряженная. Могут начаться беспорядки.
- Во что это выльется?
- Смутьянов схватят, едва они сделают первый шаг. Наши люди там. Им хотелось бы арестовать подстрекателей заранее. Уитмор покачал головой. - Повременим.
Гальяно подал Уитмору сильно разбавленное виски. - Это не крепко, босс?
- Спасибо, Ник.
Гальяно отошел, сел на диван возле камина и, мрачно глядя на стену, стал потягивать коктейль.
- Эд, я разговаривал с Донной, - сказал Уитмор. Мерфи промолчал. - Она заявила: сегодня или никогда. Дела складываются так, что, видимо, никогда.
Уитмор встал и принялся расхаживать по кабинету. Эд Мерфи выжидал. Ник Гальяно на диване уронил голову на грудь, словно собирался вздремнуть. - Я спросил Донну о ее треклятой рукописи, - сказал Уитмор. - Она говорит, что рукопись у нее при себе, что это ее рукопись и что мне не может быть до нее дела. Черт возьми, Эд, я не знаю, что у Донны на уме. Может, она собралась написать обо мне бестселлер. От женщин можно ждать чего угодно. Они недовольны, когда ты приходишь, недовольны, когда уходишь, и недовольны, когда не двигаешься с места. Черт возьми, как мне быть? Перед входом у меня толпа, экономика на грани развала, готовы начаться шестнадцать войн, где-то до сих пор ходит по рукам досье Гувера, а тут еще Донна пишет книгу! Это уж слишком!
Он перестал ходить и допил коктейль. Гальяно подскочил, взял пустой, бокал и стал наполнять его снова.
- Я ей доверял, а теперь она готова подвести меня, и мы должны что-то предпринять, - продолжал Уитмор. - Не знаю что, но должны! Эта сумасбродка может меня погубить!
Лицо Эда Мерфи было суровым. Ник Гальяно подал президенту второй коктейль, чуть покрепче первого, и Уитмор сел. Руки его дрожали. Через минуту Эд Мерфи поднялся и вышел.

Донна шла куда глаза глядят, радуясь солнцу, цветам, воспоминаниям. И только миновав театр "Биограф", осознала, что идет к Лафайет-сквер. Раньше, когда она работала в Корпусе мира, там был ее парк. Туда выходили окна ее отдела, и в погожие дни она спускалась съесть ленч на своей скамейке, накормить своих белок, посмотреть на своих стариков, играющих в шашки. Но то было в далеком прошлом, и теперь парк стал уже чужим. Толпившиеся там люди выкрикивали: "Работу сейчас?", как когда-то она с подругами выкрикивала "Мир сейчас!", но теперь атмосфера была иной, какой-то зловещей, это испугало ее, и через несколько минут она пошла обратно. Близился вечер, тянуло холодком, и путь в Джорджтаун показался ей более долгим.
На углу Тридцать первой и М-стрит она зашла в винную лавку. В глубине ее на пыльной полке она нашла то, что искала, - бутылку сливовицы. Чак любил этот напиток, бутылка будет ему сюрпризом, если он приедет. Гнев Донны уже утих. При виде демонстрации в парке ей стало жаль Уитмора - у него столько забот, а тут еще она.
Продавцом в лавке был нескладный прыщавый парень с липким взглядом; отсчитывая сдачу, он краснел и заикался.
- Вы дали мне слишком много денег, - сказала ему Донна. - Что? - Парень побледнел, руки его задрожали, словно она обвинила его в каком-то ужасном преступлении. - Хорошо, леди, я пересчитаю еще раз. У меня и в мыслях не было ничего дурного.
- Нельзя быть таким щедрым, - сказала она. Во взгляде парня мелькнул страх, и, чтобы успокоить его, она коснулась его руки и улыбнулась. - Славная вы, - сказал парень. - И красивая. Донна улыбнулась снова, чуть печально, взяла сдачу и торопливо вышла. Этот разговор почему-то причинил ей боль. Она устала от того, что мужчины в нее влюбляются, устала отдавать, отдавать, отдавать и так мало получать взамен. Она твердила себе, что, если хочешь выжить в этом мире, нужно быть эгоистичной, твердой, как железо. И все равно продолжала отдавать.
Пройдя шагов десять, она посмотрела на другую сторону М-стрит и увидела человека, которого меньше всего хотела видеть.
Из бара Натана вышел Бен Нортон. Все такой же, каким она его помнила, - рослый, крепко сбитый, с торчащими во все стороны светлыми волосами, он шел неторопливо, с загадочной улыбкой на лице, держа руки в карманах. "У него все сразу же бросается в глаза, - подумала Донна, - любезность, юмор, порядочность - все, кроме ума и твердости, которые обнаруживаются не сразу". Он показался ей очень одиноким, и ей захотелось, чтобы с ним была девушка, какая-нибудь птичка, как он называл их, но птички редко ценили Бена. "Правда, я и сама не ценила", - с горечью подумала Донна. У нее возникло желание перебежать улицу, обнять его и перенестись на два года назад, когда в ее жизни еще не было всех этих невероятных осложнений. Но пути назад не существовало. Они прошли через слезы, ссоры, извинения и теперь могли идти только каждый своим путем. Бен и она были самыми близкими друг другу людьми, но теперь уже не перейти улицу, не заговорить с ним. Поздно. Донна со слезами на глазах провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду, а потом торопливо пошла к дому на Вольтаплейс ждать звонка от Чака Уитмора.
По американским понятиям это был вовсе не бунт; волнение, очевидно, более уместное слово. С обеих сторон раздавались гневные выкрики, вспыхивали стычки, мелькали полицейские дубинки, несколько голов было окровавлено, несколько человек арестовано, демонстранты, отступая, разбили несколько окон - и только. Почти в любой другой части мира эти события прошли бы незамеченными. Но напротив Белого дома они имели политическое значение. Наутро, читая за завтраком газетные отчеты, люди возмущенно затрясут головами. Окровавленный полицейский крупным планом на экранах телевизоров будет выглядеть зловеще, как сотня раненых. Чарлз Уитмор вел игру и проиграл, сам он сознавал это лучше всех остальных. - Вспышка была не стихийной! - кричал он Эду Мерфи. - Кто-то подстрекал демонстрантов. Это заговор, и мы должны узнать, кто его направлял. - Вряд ли заговор, - возразил Эд Мерфи. - Секретная служба и ФБР устроили организаторам проверку, у них все чисто. Они хотели провести мирную демонстрацию. Взрыв мог произойти и сам собой.
- Какой там черт сам собой! - выкрикнул Уитмор. - Кто-то спровоцировал бунт, и мы должны узнать, кто. Если секретная служба и ФБР не смогут докопаться, найди того, кто сможет.
- Докопаемся, - пообещал Мерфи.
Уитмор налил себе еще виски. Он, как выразился бы сам, расслаблялся после демонстрации. Эд Мерфи не пил и, насколько всем было известно, никогда не расслаблялся.
- Черт возьми, дело не так уж скверно, - сказал, помолчав, Уитмор. - Даже если бы я заранее знал, чем это кончится, то все равно допустил бы их в парк. Что такое несколько разбитых голов? Я видел драки в барах, где пострадавших было больше, чем сегодня. Все хорошо, Эд. Безупречным быть нельзя. Если ты безупречен, тебя все ненавидят. Поэтому время от времени мы спотыкаемся. Даем работу профессиональным критиканам. Теперь "Пост", "Тайме", Крафт, Ивенс, Новак и прочие гении от политики примутся строчить статейки о том, как Большой Чак проиграл битву на Лафайетсквер. Одни писаки найдут, что я был слишком мягок, что не нужно было допускать в парк эту толпу, возглавляемую красными. Другие - что я был слишком неуступчив, что мне нужно было пойти туда, обнять и расцеловать своих безработных братьев и сестер. Конечно, мне могли бы снести там голову, но зато все эти гении много месяцев писали бы о том, как был прекрасен мой труп и каким многообещающим был новый президент.
Уитмор откинулся на спинку кресла и громко захохотал. - Эд, нагородил же я вздору, а? - сказал он. - Слышал ты когда-нибудь подобную ахинею?
Эд Мерфи улыбнулся, и оба немного успокоились. Уитмор обладал талантом, создав напряженную атмосферу, разрядить ее смехом или шуткой. Многие политические деятели умели только создавать напряжение, а помощники их отличались лишь распутством и пьянством, но Уитмор умел посмеяться, и в этом крылась одна из причин того, что он был окружен людьми, готовыми за него умереть.
- Вы примете экономистов? - спросил Мерфи.
- О господи, - застонал Уитмор. - Они до сих пор здесь? - Да, сэр.
- Пусть едут по домам. Сегодня я не могу слушать их болтовню. Эд Мерфи поднял трубку телефона, и несколько минут спустя пять ведущих экономистов страны, несколько часов игравших в кункен1, понуро вышли в сумерки.
Когда Мерфи положил трубку, настроение у президента упало снова. Он мрачно мотрел в окно на тени в Розовом саду.
- Я звонил ей, Эд, - сказал он минуту спустя. - Но ее не было. Никто не ответил.
- Может, это и к лучшему.
- Нет, не к лучшему. Нам нужно уладить много дел, не только вопрос с книгой. Нужно решить, как быть дальше, либо так, либо иначе. А мне и без того нет покоя.
- Позвоните еще.
- По телефону ничего не решишь. Я должен видеть ее. Это единственный выход. Слушай, Эд, ведь можно как-то вырваться. Скажем, поехать туда в твоей машине.
- Слишком рискованно, - сказал Мерфи. - Клэр у себя, а город после бунта кишит репортерами и полицией. Кто-нибудь может увидеть вас, а мы не сможем объяснить, куда вы направляетесь.
- Черт возьми, осточертело выслушивать, что можно и чего нельзя! - загремел Уитмор. - Раз мне нужно увидеть ее, я ее увижу! Но остался в своем большом кожаном кресле, удерживаемый нерешительностью, словно Гулливер нитями, злобно размышляя о том, что можно и чего нельзя могущественнейшему человеку на свете, а Эд Мерфи молча смотрел на него и ждал.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)