Она была словно из другого мира, красивая и совершенно идеальная, как сон
Востока. Изумительно сложенная брюнетка в плотно облегающем платье
национального покроя из блестящего ярко-оранжевого шелка, с глубокими
разрезами по бокам, которые позволяли видеть восхитительно длинные ноги и
округлые бедра. И как бы в завершение этой фантазии тысячи и одной
гонконгской ночи, Натали Дав, как я сразу же заметил, обидчиво оттопыривала
пухлую нижнюю губку каждый раз, когда, по ее мнению, события развивались не
совсем так, как она хотела.
- Вы только посмотрите на эту волшебную гонконгскую ночь, - проникновенно
говорил я, - на эту лимонно-желтую луну, словно искусно вырезанную из
картона и прикрепленную на темно-синем полуночном небе, как на театральном
заднике. Вот мы с вами сидим здесь, в саду на крыше, и смотрим через гавань
на загадочный Коулун, на котором возвышаются горные пики Новой территории...

Кэйт Данн, свернувшись клубочком, полулежала в своем кресле; растрепанные
волосы, походившие на слегка разворошенную копну спелой пшеницы, закрывали
один глаз и часть лица. Ее равномерно вздымающаяся грудь отчетливо
вырисовывалась под переливающейся тонкой муаровой тканью голубой пижамы. С
точки зрения праздного наблюдателя, единственным, что нарушало эту
продуманную мизансцену, было излишнее количество тугой плоти, представляющей
восхитительную панораму величественных холмов и уютных долин.
Мисс Данн принадлежала к тому редкому типу женщин, которые излучают
одновременно невинность и сексуальность. С моей точки зрения, это вопиющее
противоречие, но как подобное ни называй, стоило ей состроить мне глазки,
как всякий раз это приводило меня в состояние, близкое к безумию.

Можно было завязать с ней какой-нибудь легкий, бодрый разговорчик. Что-то
вроде: "Ну, миссис Бак-стер, если из воды и в самом деле вытащат вашего
мужа, то он наверняка побьет все рекорды по подводному плаванию!"
Поразмыслив, я отверг эту идею. Если она теперь и в самом деле станет
свежеиспеченной вдовой, то по крайней мере некоторое время будет относиться
серьезно к своему новому положению. И потом, она наверняка любит своего
мужа, иначе не стала бы платить за его поиски такой дорогой конторе, как
Детективное агентство Крамера.
Мои зубы невольно выбивали дробь, словно в ожидании, что я вот-вот
придумаю какие-нибудь слова и оправдаю их поведение. Ноги вообще можно было
уже считать свежезамороженными, а ступни - даже более того: глубоко
замороженными. Работа у Пола Крамера отличалась одной особенностью - он
всегда давал мне самые трудновыполнимые поручения. Единственное задание,
которого я от него еще не получал, - это ограбить чью-нибудь могилу. Хотя не
стал бы ручаться, что этого никогда не случится.

Генерал-лейтенант Алексей Дмитриевич Бесчастнов, начальник 7-го уп-
равления КГБ, шел на доклад к Андропову.
Полированный мрамор ступенек, барская плавность ковровой дорожки и
кабинеты, кабинеты, как часовые - слева, справа.
...Коридоры Лубянки. Вроде и родные они и знакомые, а не любил их
Алексей Дмитриевич. В пятьдесят третьем спешил он этим же коридором к
Кобулову, заместителю Берии.
Бесчастнов был тогда советником в Чехословакии. Смутное время: чехи
бастовали, в стране ширились волнения.
Кобулов молча разглядывал стоявшего перед ним полковника, шумно, с
храпом дышал, устраивая под столом огромный живот. Дубовый стол, изго-
товленный по специальному заказу с вырезом для кобуловского живота, жа-
лобно поскрипывал. Наконец Кобулов спросил:
- Что у тебя там за стачки, Бесчастнов?

В два часа пятьдесят минут пополуночи городок Уэллс выглядел
безжизненным, вялым и разомлевшим. Чуть ли не каждый из одиннадцати тысяч
его жителей беспокойно метался во сне, а тем, кто не мог забыться,
оставалось проклинать безветрие, сгущавшее духоту. Плотная и тяжелая, она
висела в воздухе, как всегда в августе в Каролине.
Луна скрылась. В деловом квартале резкий свет редких уличных фонарей
оттеснял густые ночные тени к запертым магазинам, доживавшему свой век
кинотеатру и безмолвной заправочной станции. На перекрестке, где улица под
прямым углом перерезала шоссе, в аптеке Саймона продолжал работать
кондиционер, и его ровное мурлыканье нарушало ночную тишину. У тротуара
напротив стоял патрульный автомобиль, который полиция Уэллса высылала на
ночное время.

Смерть крошки Пичис Сандоу под ногами взбесившегося слона на арене ?Мэдисон Сквэр Гарден? поначалу посчитали трагической случайностью - из разряда тех, которые время от времени происходят в цирке. Однако несколько дней спустя пошли разговоры о том, что здесь что-то не чисто.
Сообщение о случившемся я прочитал в ?Дейли Ньюс?. Там было немало интересного. Кто-то что-то слышал, кто-то кому-то угрожал, какой-то неизвестный сделал в полиции сенсационное заявление (неизвестно какое) и тому подобное.
Мисс Флинн, выполнявшая роль моего секретаря и доверенного лица,- пожилая решительная дама с безжалостной, но приятной сединой,- по своему обыкновению, бросила на меня взгляд через плечо.
- Надеюсь, вы не собираетесь...
- Вмешиваться в это скверное дело? Нет, не собираюсь. По крайней мере, до тех пор, пока меня не попросят об этом, что маловероятно, поскольку у цирка есть свои каналы связи с общественностью...
- А вы не исключаете того, что какой-нибудь работник цирка, зная ваше пристрастие к криминальным историям и темным личностям, решит воспользоваться вашими услугами...
- Ну, сперва ему придется отыскать меня, а я собираюсь на какое-то время исчезнуть. В общем, считайте, мисс Флинн, что меня здесь уже нет.
Я резко встал. Секретарша явно была сбита с толку.

Нас было тринадцать, нет, тогда еще только двенадцать, сотрудников
физической лаборатории, затерянной в пустынных горах Западного Памира. Зима
наступала, извещая о своем приближении ураганными ветрами, ночными морозами,
внезапными вихрями мокрого снега и града.
Обед только что кончился. В нашей столовой-библиотеке- комнате отдыха
было тепло и уютно. Расходиться не хотелось. Я подошел к столу. Темные тучи
неслись почти над крышей нашего дома. Изредка сквозь разрывы проглядывал
бледно- оранжевый диск солнца. Завыл ветер, и крупные градины забарабанили
по стеклу.
Еще несколько дней, и непролазный снег завалят дорогу. На долгие месяцы
мы будем отрезаны от всего мира.
Где-то далеко, бесконечно далеко - Москва, друзья, Света... А я тут, за
тысячи километров от них. Каждый день одни и те же люди. их лица я буду
видеть днем и вечером. Их, и никого другого.

Он размышлял над вечной проблемой смерти, над ее бесчисленными и
жестокими проявлениями. Перед его мысленным взором возникали то кровожадные
ацтеки, вырывающие из человеческой груди еще бьющееся сердце, то искаженные
в муках лица раковых больных, то младенцы, похороненные заживо. Он решил
было, что Бог жесток по своей сути и ненавидит человека. Тогда он вспомнил о
другом мире, пронизанном гением Бетховена. Красочная и многогранная
Вселенная, где по утрам звенит песня неугомонного жаворонка, где торжествует
Карамазов и где все и вся согревается добротой. Он вглядывался в
поднимающийся над Капитолием диск солнца, прочертивший на поверхности
Потомака оранжевые полосы. И тут взгляд его упал на землю. Туда, где у его
ног покоилось очередное доказательство бесконечного насилия и жестокости.
Какая-то чудовищная размолвка произошла между человеком и его Творцом. И вот
теперь он стоит здесь, на пристани, и созерцает весь этот кошмар.

В Авиценне Фаррелл появился в четыре тридцать утра, сидя за рулем
дряхлого фольксвагена - крошки-автобуса по имени "Мадам Шуман-Хейнк".
Только что кончился дождь. Отъехав по Гонзалес-авеню на два квартала от
скоростного шоссе, он подрулил к обочине, заглушил двигатель и замер,
опершись локтями о руль. Его пассажир, печально вскрикнув, проснулся и
схватил Фаррелла за колено.
- Все в порядке, - сказал Фаррелл. - Приехали.
- Куда? - спросил пассажир, оглядывая железнодорожные пути и
неподвижные туши грузовиков.
Пассажиру, темноволосому и розовощекому, чистенькому, словно свежий
шарик мороженного, было лет девятнадцать-двадцать. Фаррелл подобрал его в
Аризоне, неподалеку от Пимы, увидев, как он стоит у дороги бесспорным
знамением свыше - в свитерке с треугольным вырезом, в табачного тона
мокасинах и в ветровке из Эксетера, - голосуя в надежде, что кто-то
провезет его через индейскую резервацию около Сан-Карлоса. После двух дней
и ночей более или менее непрерывной езды юноша ни на йоту не утратил
свежести и чистоты, а Фаррелл ни на йоту не приблизился к тому, чтобы
запомнить, наконец, как же его зовут - Пирс Харлоу или Харлоу Пирс. С
безжалостной вежливостью юноша называл Фаррелла "мистером" и с неизменной
серьезной пытливостью выспрашивал его, что он почувствовал, впервые
услышав "Элеанор Ригби" и "Однодневку".

А вы не пробовали, при помощи персонального компьютера, украсть золотой
запас США? А вам не случалось, при помощи модема, поженить Папу Римского на
Наоми Кэмпбелл? А вам не приходилось ломать секретные коды Пентагона и
стравливать Шестой флот с Седьмым? Зачем? А затем, что скучно, мочи нет. А.
затем, что труден жребий современного хакера, и вся-то его жизнь есть
борьба. А затем, что частенько лайф настолько не в кайф, что впору хоть
интерфейсом об тейбл...