- Франсуа, обрати внимание, как устроен этот чемодан. Книги не надо
укладывать на рубашки, их можно положить вот сюда. Дай-ка мне носки...
Куда ты их засунул?.. Франсуа, ты меня слышишь?
- Да, мама.
- Где твои носки?
- Какие носки?
- Послушай, Франсуа, если ты будешь продолжать в том же духе,
придется тебе самому укладывать вещи. Бедные Жауаны! Мне их заранее
жалко. Они с тобой еще намучаются!
- Но, мама, я буду им помогать.
- Представляю себе... Не забудь шарф.
- Но, мама...
- Франсуа, возьми шарф. В апреле на побережье прохладно... Так, вроде
все уложено. Я знаю Маргариту, она захочет сама разобрать твои вещи, и я
не желаю, чтобы мне было за тебя стыдно.
Франсуа вздыхал, слушая мать. Разве он виноват, что не умеет держать
вещи в порядке? Просто они его недолюбливают и вечно исчезают оттуда,
куда он их положил. Начинается это обычно утром, как только он встает.
"Мама, ты не видела мою зубную щетку?" Искать бесполезно, хотя он
уверен, что повесил ее вчера вечером рядом со всеми остальными. А его
левый ботинок? Куда он мог его задевать? Скорее всего, этот чертов
ботинок прячется специально...
- Франсуа, поспеши, - говорит мама, - ты опаздываешь.
- Уже иду.
На одной ножке Франсуа скачет в гостиную. А поскольку времени в
обрез, в поиск ботинка включается вся семья. Мсье Робьон сердится, и у
Франсуа тут же портится настроение.

- Останови здесь, - сказал Севp. - А то я не смогу выйти.
Ветеp наваливался на pено, фаpы которого желтым и словно задутым
буpей светом освещали фасад здания, состоящий из светящихся теней и черных
дыp. Маpи-Лоp нашла в темноте его pуку.
- Пpошу тебя, Жоpж. Давай вернемся. Ты с ума сошел!..
Севp подобpал pучки сетки, стоявшей у него между ног.
- Они тебя быстро выпустят. Что ты будешь делать?
Его голос дpожал. Севp откpыл двеpцу, котоpую ветеp чуть не выpвал у
него из pук. Косой дождь словно гоpсть дpобин обжег кожу, застучал по
куpтке. Вода уже текла у него с кончика носа, заливала глаза. Он подхватил
сетку, затрепыхавшуюся в pуке, как схваченный за уши колик, захлопнул
дверцу. Сестpа, навалившись на только что покинутое им сиденье, что-то
кpичала, но он не слышал. Она немного опустила стекло, пpотянула pуку. Он
узнал свой электpический фонаpик, котоpый забыл на пеpедней панели.
Маpи-Лоp смотpела нам него сквозь стекло, сквозь мутную воду, заливавшую
двоpники. Она зашевелила губами, будто обpащаясь к глухому. Он pазобpал:
"До четвеpга", - кивнул ей, и на пpощанье помахал свободной pукой, будто
отсылая пpеданное животное.
Машина тронулась с места сpеди невидимых поpывов уpагана. Севp сделал
два шага. Может еще не поздно... Она высадит его у жандаpмеpии; он скажет
пpавду... Кpасные огни то исчезали сpеди вихpей дождя, то вновь
появлялись... На мгновение ему показалось, что Маpи-Лоp остановилась... Но
нет... Две светящиеся точки в последний pаз подмигнули ему во тьме, как
глаза бpодячего кота, и он остался один в такой густой темноте, что не
было видно ни зги. Он повеpнулся на месте, и получил ливнем пpямо в лицо.
Вокpуг него, казалось, свистело бескpайнее пеpемещение пpостpанства,
котоpое pаскачивало его, как деpево, обшаpивало пальцами ветpа,
пpонизывающими до самой гpуди сквозь толстую одежду. И, секунда за
секундой он ногами чувствовал удаpы моpя в песок пляжа, поpывы набегающих
волн.

Проснулся рано. Не выспался. Разбудил сын Максим. Ему всего четыре года
от роду, но сорванец отчаянный. Вооружился хворостинкой от веника и принялся
щекотать у меня в ноздре. Хотел дать ему шлепков, но он так заразительно
хохотал, что я смилостивился и не стал портить ему настроение.
Умылся и сел писать эти строки.
До начала занятий в управлении - полтора часа. В голове неприятный шум,
в затылке тупая ноющая боль. Ее происхождение понятно. Вчера у нас были
гости, и мы по-настоящему кутнули. Кутнули по случаю появления на свет
тридцать один год назад такого чудесного парня, как мой друг Дмитрий
Дмитриевич Брагин.
Стол был хороший: студень, маринованные грибы, жареный гусь: Всякие
соления, винегреты, заливная рыба, творожники и мое любимое блюдо - беляши.
И выпивка была знатная: одна наливка смородиновая чего стоила! От
нее-то, видно, и побаливает у меня в затылке. Надо бы, справедливо
рассуждая, подлечиться, хватить небольшую чарочку этой самой колдовской
наливки, но неудобно. Запах никуда не денешь, а день-то предстоит рабочий.
Короче говоря, небольшой праздник прошел на славу: поели, попили,
поплясали, наговорились. Все бы ничего, если бы... не одно "но".
Отмечая юбилей Дмитрия Дмитриевича, или, как привыкли называть его
друзья, Дим-Димыча, мы в то же время отметили утрату своего старого друга
Геннадия Васильевича Безродного. В этом и заключается "но".
Под словом "утрата" я не имею в виду смерть Геннадия или долгую разлуку
с ним. Геннадий жив. Его здоровью может позавидовать любой из нас. Он никуда
не уехал. Просто мы вынуждены были вычеркнуть Безродного из списка наших
друзей. А сказать точнее - сделал это он сам.

Была темная осенняя ночь.
Ветер шумел в тайге, срывая с берез пожелтевшие жухлые листья.
Лил холодный дождь. Лил надоедливо, долго насыщая землю влагой,
разъедая дороги, заливая поймы, заполняя овраги, канавы, ямы. И казалось,
не будет ему конца...
Рассекая ночную тьму, пробиваясь сквозь дождевую завесу, стремительно
мчался курьерский поезд. Громадина паровоз, отфыркиваясь космами дыма и
шипя паром, выкладывал перед собой яркую белую полосу. Побежденный
ослепительным светом, тяжелый и липкий ночной мрак, казалось, с тем
большей силой отыгрывался на вагонах, свет от окон которых был бледным и
тусклым и исчезал быстро, как видение.
Промелькнули затянутые мглой станции Сиваки, Ушумун, Тыгда
Уссурийской железной дороги. Приближалась станция Талдан. Перед мерцавшим
зеленым глазком семафора паровоз издал резкий продолжительный гудок. Эхо
подхватило звук, перекатило его по горным перевалам, переломило, занесло в
таежные крепи и там схоронило.
В освещенном двухместном купе спального вагона, мягко покачивающегося
из стороны в сторону и подрагивающего на стыках рельсов, стоял пассажир.
Он был средних лет, высокого роста, сухопарый и рано полысевший.
Серыми, острыми и холодными, как осколки льда, глазами он то
пристально всматривался в запотевшее оконное стекло, по которому кривыми
струйками сбегал дождь, то поглядывал на ручные часы с светящимся
циферблатом, то брал в руки лежащее на приоконном столике расписание
поездов и быстро перелистывал книжку.

Элиот Куинн не успел переступить порог здания, как весть о его появлении разнеслась по всем этажам. Расторопный служащий известил нас, и Пэтти заглянула в кабинет сообщить мне об этом.
Элиот Куинн. Первое, что я подумал: "Пришел босс", и вскочил, будто меня застигли в его кресле.
- Мне, наверное, стоит пойти ему навстречу, - сказал я, - или это будет слишком нарочито? Возможно, у него и в мыслях нет подняться ко мне.
- Не думаю, - возразила Пэтти.
- Ну хорошо. Я немного обожду. Только ради Бога, скажи Джоан, чтобы держала меня в курсе о его передвижении.
Появление Элиота на пятом этаже будет означать, что он намерен встретиться со мной, ведь здесь расположены кабинеты окружной прокуратуры.
- Я-то ей скажу, - пообещала Пэтти, - но не уверена, знает ли Джоан, как выглядит Элиот Куинн. Она в штате пять лет.
Я ждал. Элиот наверняка многих встретит в коридорах. Он не случайно выбрал этот день, четверг, когда судебные процессы завершены, но судьи еще не разъехались. Я шагал по комнате, прикидывая варианты. Этот кабинет никогда не принадлежал Элиоту. Последний год мы работали в новом здании. Мой теперешний офис был чуть меньше, но казался просторнее из-за больших окон. Старый кабинет походил на нору в глубине здания. Новый можно было сравнить с орлиным гнездом на макушке дома. Я часто забывал о существовании внешнего мира. Была середина августа, стояла невыносимая жара. Мы так и не дождались похолодания после июньского зноя.
Чуть погодя я спустился вниз, чтобы разыскать Элиота в лабиринте четвертого и пятого этажей, отданных под окружную прокуратуру. На третьем этаже и ниже разместились залы судебных заседаний по уголовным преступлениям. Новое здание суда было недостаточно вместительным для всех юридических отделов округа Бексер, поэтому часть учреждений отделили. Гражданские суды остались на месте, из их окон можно было лицезреть машины с уголовными преступниками, которых везли в новый Дворец правосудия.
На третьем этаже я задержался. Двое моих коллег, адвокаты, изобразили бурный восторг по поводу нашей встречи. Пит Форчун, который много лет назад увел у меня из-под носа клиента и препятствовал моему продвижению по службе, радостно возопил: "Блэкки" - и помахал рукой. Я не остановился. Близкие друзья знают, что я его не переношу.
- Привет, судья, - бросил я мужчине лет под шестьдесят, который казался чужаком в этой обстановке. Он уже года два не работал судьей, но был обречен носить это звание до конца своих дней. Я ему не слишком симпатизировал, потому что он в свое время не прервал контактов с дамой, которая, победив на выборах, лишила его судейского кресла. Злые языки утверждали, что тут не обошлось без личной симпатии. Но мне было жаль его, всегда озабоченного и не сдающегося. Я искренне пожал ему руку, справился о семье и посетовал, что не могу предложить работенку.
В офисе на втором этаже молодой служащий от неожиданности назвал меня сэром и не сумел скрыть досады. Вне зависимости от должности мы были коллегами. Он пытался исправить положение и обратился ко мне по имени, но от волнения стушевался.
- Привет, Билл. Я ищу Элиота Куинна. Ты его не видел?
- Кого... мм... кого?
- Элиот Куинн. Ты его знаешь?
- Куинн? Слышал о таком. Он юрист?
Паула Элизондо, судебный координатор, которая повидала на своем веку тысячи молодых служащих в прокуратуре и каждого новичка считала более невежественным, чем его предшественников, выглянула из-за его спины, одарив меня скупой улыбкой.
- Он в кабинете судьи Хернандеса. Уже двадцать минут там торчит.
- Спасибо, Паула.

Жильбер Маринье обнял девушку за талию, и она покорно прильнула к
нему. Голова ее откинулась назад, словно предлагая для поцелуя нежные,
чуть бледноватые губы, за которыми блестели прекрасные зубки. Головная
боль, от которой сверлило в висках, как по волшебству улетучилась. И
было от чего: бретелька сползла с плеча и правая грудь девушки будто
выпрыгнула из бюстгальтера, юная, упругая, словно литая, с агрессивно
торчащим розовым соском.
- Ну что, дрянь, - прохрипел он, - тебе нравится это дело?
Властным движением Жильбер сбросил с ее плеча вторую бретельку, упал
на солому и прижался к девушке.
Через несколько минут он приподнялся. Какие-то странные чувства он
испытывает. На грани сумасшествия. Но особенно его удивил собственный
голос - никогда раньше он не говорил так хрипло и прерывисто. Да и
вообще то, что он тут делал, было просто чудовищно. За все тридцать
восемь лет своей жизни Жильбер ни разу не изменил жене. Не то чтобы ему
не хотелось это сделать. Франсуаза уже давно перестала его возбуждать.
Любовь для них уже давно превратилась в чисто супружескую обязанность.
Да и ее, обязанность эту, они исполняли все реже и реже. Дело в том, что
Франсуаза никак не могла побороть свою болезненную стыдливость. Он
тщетно пытался как-то разрешить эту проблему. Но как объяснить
добропорядочной матери семейства, что есть кое-какие вольности, в
которых так нуждается в постели ее муж? Кое-что, придающее особую
пикантность любовным утехам и оживляющее супружеские отношения... Но
Франсуаза Маринье признавала лишь одно: приподнять одеяло, чтобы мужу
легче было забраться в постель, и, благодушно улыбаясь, раздвинуть ноги
в ожидании добротного и осторожного совокупления, с соблюдением всех
приличий и правил хорошего тона. От злости ему иногда хотелось
заплакать.

Без пяти три. В сером, взятом напрокат "форде" я проехал мимо
прачечной-автомата на Девятой авеню, неподалеку от Двадцать Первой улицы.
Ехал я достаточно медленно, чтобы заметить двенадцать стиральных машин,
шесть сушилок и полное отсутствие посетителей. Никто не хотел стирать белье
в три часа ночи с субботы на воскресенье.
Проехав квартал, я развернулся, поставил "форд" во втором ряду напротив
прачечной и вышел из кабины. Штраф меня не волновал. Сейчас я бы с
удовольствием встретился с полицейским. Обойдя машину, я открыл багажник,
достал голубую сумку с эмблемой "Пан-Ам", повесил ее на плечо и, захлопнув
багажник, взглянул на часы. Ровно три. Я мог гордиться своей
пунктуальностью.
Перейдя улицу, я открыл дверь и под мелодичную трель звонка вошел в
прачечную. Сушилки стояли слева от двери, стиральные машины - справа.
Интерьер дополняли две деревянные скамьи без спинок. Тишину нарушало лишь
слабое жужжание люминесцентных ламп. Я бы предпочел услышать другой звук:
мерное гудение работающей сушилки, в барабан которой вор обещал положить
добычу, аккуратно завернутую в одеяло. Я приник к стеклу первой сушилки,
Ничто не шевелилось в ее серых внутренностях. Я подошел ко второй, третьей,
четвертой... Все сушилки были пусты.
Между стеной и сушилками имелся небольшой зазор, который, при
необходимости, можно было использовать в качестве тайника.

Если вы, действительно, голодны и у вас ровно полтора шиллинга на обед, то
подобная проблема требует серьезного размышления.

Я колебался некоторое время между ресторанами Парелли и Карей. У Парелли дают
за шиллинг четыре приличных блюда, а шесть пенсов остаются еще на выпивку и
чаевые. Но зато там скатерти грязные и атмосфера зловещая, как в китайском
притоне.

Кареи в этом отношении стоит гораздо выше, но на шиллинг там дают куда меньше.
В данный момент меня больше всего интересовала пища, а потому я и остановился
на Парелли.

Первым лицом, бросившимся мне в глаза, когда я открыл дверь ресторана, был
Билли Логан. На одно мгновенье я подумал было, что ошибся, но взглянув еще
раз на него, я увидел красный шрам, идущий от правого глаза вниз. Билли вывез
этот шрам в качестве единственного воспоминания о неудачном восстании в Чили.

Старый дощатый, дом выглядел так, словно был готов завалиться при первом
же сильном порыве ветра вместе с полудюжиной других хибар, борющихся за
выживание в этих трущобах Форествилла. А если бы он уцелел, то его все равно
поглотили бы джунгли, и так уже захватившие весь передний двор.
Как можно осторожней, чтобы окончательно не расшатать дом, я постучал в
дверь, наблюдая, как на голые доски крыльца посыпались хлопья выгоревшей
зеленой краски. Внутри него так громко грохотала музыка, что она наверняка
бы заглушила рев низко летящего реактивного лайнера. Я содрогнулся при
мысли, что могло случиться с фундаментом от подобной звуковой вибрации.
Естественно, моего стука никто не услышал. Даже если бы я вышиб дверь,
меня все равно бы не услышали из-за громовых раскатов рока, сотрясавшего
стены ветхого строения. Поразмыслив, я решил, что если проторчу здесь еще
немного, то дверь просто-напросто рухнет сама. Однако мне не хотелось
дожидаться этого, поэтому, распахнув ее, я вошел в дом.
Волны электронной какофонии с головой накрыли меня, и, чтобы не потерять
равновесия, я оперся рукой о стену. Она тряслась не меньше моего, но все же
как-то мне удалось приноровиться к неистовым хриплым воплям какой-то
сумасшедшей рок-группы, испускающей поистине звуки оргазма с громкостью,
которая, несомненно, являлась самым последним достижением техники.

- О-ля-ля! - послышался восторженный возглас. -Виват, Мевис Зейдлиц!
Я одернула юбку, опоздав всего секунд на пять, и уставилась на него.
- Послушайте, вы! - холодно сказала я. - Если у девушки расстегнулась
подвязка, то это еще не причина...
Затем я его узнала, и у меня возникло ощущение, будто мои коленки сразу
же ослабели. Такое ощущение обычно служило для меня сигналом: сейчас или
никогда... На сей раз это было условным рефлексом.
- Вы... - слабым голосом сказала я. - Рафаэль Вега! Он счастливо
улыбнулся.
- Рафаэль Вега - Черная смерть к вашим услугам! Ваши ноги, чикита.., о,
они так же прекрасны, как и тогда, когда вы отдыхали в нашей стране.
Собственно, как и вы вся! Я восхищен! Эти золотые волосы, голубые глаза,
полные нежного обаяния, страстные полные губы, эта прекрасная шея, эти...
- Конечная остановка - вам пора выходить! - сказала я. - Что вы здесь
делаете? У нас занимаются только делами. - Я подчеркнула последнее слово.
- А я и пришел по делу, Мевис, - вежливо сказал он. - Но когда боги
благосклонны ко мне и позволяют взглянуть на такие изумительные ноги, я
сразу же забываю о трупе, что лежит у меня в багажнике.