В два часа пятьдесят минут пополуночи городок Уэллс выглядел
безжизненным, вялым и разомлевшим. Чуть ли не каждый из одиннадцати тысяч
его жителей беспокойно метался во сне, а тем, кто не мог забыться,
оставалось проклинать безветрие, сгущавшее духоту. Плотная и тяжелая, она
висела в воздухе, как всегда в августе в Каролине.
Луна скрылась. В деловом квартале резкий свет редких уличных фонарей
оттеснял густые ночные тени к запертым магазинам, доживавшему свой век
кинотеатру и безмолвной заправочной станции. На перекрестке, где улица под
прямым углом перерезала шоссе, в аптеке Саймона продолжал работать
кондиционер, и его ровное мурлыканье нарушало ночную тишину. У тротуара
напротив стоял патрульный автомобиль, который полиция Уэллса высылала на
ночное время.

Смерть крошки Пичис Сандоу под ногами взбесившегося слона на арене ?Мэдисон Сквэр Гарден? поначалу посчитали трагической случайностью - из разряда тех, которые время от времени происходят в цирке. Однако несколько дней спустя пошли разговоры о том, что здесь что-то не чисто.
Сообщение о случившемся я прочитал в ?Дейли Ньюс?. Там было немало интересного. Кто-то что-то слышал, кто-то кому-то угрожал, какой-то неизвестный сделал в полиции сенсационное заявление (неизвестно какое) и тому подобное.
Мисс Флинн, выполнявшая роль моего секретаря и доверенного лица,- пожилая решительная дама с безжалостной, но приятной сединой,- по своему обыкновению, бросила на меня взгляд через плечо.
- Надеюсь, вы не собираетесь...
- Вмешиваться в это скверное дело? Нет, не собираюсь. По крайней мере, до тех пор, пока меня не попросят об этом, что маловероятно, поскольку у цирка есть свои каналы связи с общественностью...
- А вы не исключаете того, что какой-нибудь работник цирка, зная ваше пристрастие к криминальным историям и темным личностям, решит воспользоваться вашими услугами...
- Ну, сперва ему придется отыскать меня, а я собираюсь на какое-то время исчезнуть. В общем, считайте, мисс Флинн, что меня здесь уже нет.
Я резко встал. Секретарша явно была сбита с толку.

Нас было тринадцать, нет, тогда еще только двенадцать, сотрудников
физической лаборатории, затерянной в пустынных горах Западного Памира. Зима
наступала, извещая о своем приближении ураганными ветрами, ночными морозами,
внезапными вихрями мокрого снега и града.
Обед только что кончился. В нашей столовой-библиотеке- комнате отдыха
было тепло и уютно. Расходиться не хотелось. Я подошел к столу. Темные тучи
неслись почти над крышей нашего дома. Изредка сквозь разрывы проглядывал
бледно- оранжевый диск солнца. Завыл ветер, и крупные градины забарабанили
по стеклу.
Еще несколько дней, и непролазный снег завалят дорогу. На долгие месяцы
мы будем отрезаны от всего мира.
Где-то далеко, бесконечно далеко - Москва, друзья, Света... А я тут, за
тысячи километров от них. Каждый день одни и те же люди. их лица я буду
видеть днем и вечером. Их, и никого другого.

Он размышлял над вечной проблемой смерти, над ее бесчисленными и
жестокими проявлениями. Перед его мысленным взором возникали то кровожадные
ацтеки, вырывающие из человеческой груди еще бьющееся сердце, то искаженные
в муках лица раковых больных, то младенцы, похороненные заживо. Он решил
было, что Бог жесток по своей сути и ненавидит человека. Тогда он вспомнил о
другом мире, пронизанном гением Бетховена. Красочная и многогранная
Вселенная, где по утрам звенит песня неугомонного жаворонка, где торжествует
Карамазов и где все и вся согревается добротой. Он вглядывался в
поднимающийся над Капитолием диск солнца, прочертивший на поверхности
Потомака оранжевые полосы. И тут взгляд его упал на землю. Туда, где у его
ног покоилось очередное доказательство бесконечного насилия и жестокости.
Какая-то чудовищная размолвка произошла между человеком и его Творцом. И вот
теперь он стоит здесь, на пристани, и созерцает весь этот кошмар.

В Авиценне Фаррелл появился в четыре тридцать утра, сидя за рулем
дряхлого фольксвагена - крошки-автобуса по имени "Мадам Шуман-Хейнк".
Только что кончился дождь. Отъехав по Гонзалес-авеню на два квартала от
скоростного шоссе, он подрулил к обочине, заглушил двигатель и замер,
опершись локтями о руль. Его пассажир, печально вскрикнув, проснулся и
схватил Фаррелла за колено.
- Все в порядке, - сказал Фаррелл. - Приехали.
- Куда? - спросил пассажир, оглядывая железнодорожные пути и
неподвижные туши грузовиков.
Пассажиру, темноволосому и розовощекому, чистенькому, словно свежий
шарик мороженного, было лет девятнадцать-двадцать. Фаррелл подобрал его в
Аризоне, неподалеку от Пимы, увидев, как он стоит у дороги бесспорным
знамением свыше - в свитерке с треугольным вырезом, в табачного тона
мокасинах и в ветровке из Эксетера, - голосуя в надежде, что кто-то
провезет его через индейскую резервацию около Сан-Карлоса. После двух дней
и ночей более или менее непрерывной езды юноша ни на йоту не утратил
свежести и чистоты, а Фаррелл ни на йоту не приблизился к тому, чтобы
запомнить, наконец, как же его зовут - Пирс Харлоу или Харлоу Пирс. С
безжалостной вежливостью юноша называл Фаррелла "мистером" и с неизменной
серьезной пытливостью выспрашивал его, что он почувствовал, впервые
услышав "Элеанор Ригби" и "Однодневку".

А вы не пробовали, при помощи персонального компьютера, украсть золотой
запас США? А вам не случалось, при помощи модема, поженить Папу Римского на
Наоми Кэмпбелл? А вам не приходилось ломать секретные коды Пентагона и
стравливать Шестой флот с Седьмым? Зачем? А затем, что скучно, мочи нет. А.
затем, что труден жребий современного хакера, и вся-то его жизнь есть
борьба. А затем, что частенько лайф настолько не в кайф, что впору хоть
интерфейсом об тейбл...

В мае 1961 года в суде Олд Бейли [Олд Бейли - суд высшей инстанции в
центре Лондона, где обычно слушаются особо важные дела] слушалось дело о
шпионаже в пользу Советского Союза сотрудника британского МИДа Джорджа
Блейка, который в момент ареста служил в Бейруте.
Он был признан виновным по пяти пунктам обвинения и приговорен к самому
продолжительному сроку тюремного заключения в истории английского
судопроизводства - 42 годам. Этот срок был на треть больше; чем приговор
главарям банды, совершившей Ограбление века [В 1963 году банда грабителей
остановила поезд в графстве Бэкингемшир и похитила из почтового вагона
рекордную сумму - более 20 миллионов фунтов стерлингов].

Буэнос диас1!
Залитый солнцем Лорет де Мар лежит перед моими глазами. А за ним
раскинулось изумрудное Средиземное море.
Очень милый город этот Лорет. Масса бассейнов и баров с прохладительными
напитками. А по вечерам к вашим услугам дискотеки, рестораны, гольф-клубы,
кегельбаны, залы игровых автоматов и многое, многое другое. Неподалеку от
ресторанов стоят зазывалы с рекламными проспектами и пристают к прохожим.
Можно чудесно провести время, если есть деньги. Но как раз с деньгами у
меня не густо.
Я приехал в Лорет неделю назад и остановился в отеле со странным названием
"Вавилон любви". Здесь же находился и вполне приличный ресторан, но я
предпочитал заправляться в городе. Особым моим расположением пользовалось
заведение под названием "Гамбургеры и сосиски". И не потому, что здесь
какие-то особенные гамбургеры, или исключительные сосиски, а просто
название это - "Гамбургеры и сосиски" - вывешено на русском языке.
Единственное во всем Лорет де Мар. Возможно - единственное на Коста Браве2.

Январь 1908 года. Юный провинциал Самсон Шалопаев приезжает в
Санкт-Петербург в надежде разыскать свою прелестную жену, загадочно
исчезнувшую после их тайного венчания. Волею судеб юноша попадает в
редакцию журнала "Флирт", под крылышко заботливой издательницы,
ослепительной Ольги Май. Молодого человека затягивает водоворот
столичной жизни: банкеты, театры, блестящие знакомства... Однако в
течение нескольких дней на жизнь Самсона несколько раз покушаются. И
юному журналисту приходится самостоятельно взяться за расследование,
чтобы выяснить, кому он успел перейти дорогу в Петербурге и не связаны
ли эти покушения с исчезновением его жены...

Джозеф Барри Уэстон - а для тех, кто знал его, просто Джоби - проснулся
с ощущением, что сегодня должно произойти что-то необычное, и тотчас, в те
короткие секунды, когда уже не спал, но еще не вполне пробудился,
вспомнил: его мать кладут в больницу.
Он полежал с открытыми глазами, глядя, как сквозь задернутые занавески
сочится в комнату утреннее солнце.
Джоби не очень ясно представлял себе, что случилось с матерью, и,
поскольку никто особенно не порывался просветить его на этот счет, не
приставал к окружающим с расспросами. Не такой он был человек, Джоби. Он
только знал, что в последнее время ей часто нездоровится, и привык видеть,
как, зажмурясь от внезапного приступа боли, она хватается рукой за бок
пониже груди. Местный врач, когда она в конце концов обратилась к нему,
направил ее в Крессли, к тамошнему специалисту по таким болезням.
Специалист сказал, что, как только освободится место, ей придется лечь в
больницу, где он сможет лично ее наблюдать. С тех пор, пока тянулись
недели ожидания, рука ее все чаще хваталась за бок, а обыкновение жмурить
глаза сделалось как бы ее постоянной приметой. У нее испортился характер -
и без того достаточно резкая, она теперь на каждом шагу взрывалась по
пустякам; отец Джоби в ответ на это все больше замыкался в себе, а Джоби,
всегда готовый найти ей оправдание, пытался вообразить, каково, например,
человеку, если у него все время болит зуб, - в самом деле, немудрено
потерять терпение...