Пакет доставил офицер связи на рассвете. В пути он попал под бомбежку;
пыльного, бледного от потери крови, его провели к командиру корпуса, но от
дверей он пошел сам, твердо ступая, ловя подошвой качавшийся, уходивший
из-под ног пол.
Командир корпуса генерал Щербатов, встав от стола, встретил его строгим
взглядом. Он еще не знал, что в пакете, но вид человека, доставившего его,
ничего хорошего не предвещал.
Докладывая наизусть, офицер связи в какой-то момент перестал слышать
свой голос. Сквозь горячее, прихлынувшее к ушам, он слышал только
усиливающиеся гулкие толчки своего сердца, а лицо и губы обморочно немели. И
с единственной страшной мыслью: "Не упасть!" - он подал пакет в пустоту,
туда, где только что стоял командир корпуса, а теперь, раздвинувшись, два
человека плыли в стороны друг от друга, образуя посредине пустое
пространство...

До самого рассвета моросил мелкий противный дождь. Заложенное тяжелыми
серыми тучами небо было низким, холодным, и поутру солдаты с отвращением
выползали из своих землянок.
...Артем в накинутом на плечи бушлате сидел перед раскрытой дверцей
солдатской печурки и бездумно ковырялся в ней шомполом. Сырые доски никак не
хотели гореть, едкий смолистый дым слоями расползался по промозглой палатке
и оседал в легких черной сажей. Мокрое, унылое утро ватой окутывало мысли,
делать ничего не хотелось, и Артем лишь лениво подливал в печурку солярки,
надеясь, что дерево все-таки возьмется и ему не придется в полутьме на ощупь
искать втоптанный в ледяную жижу топор и колоть осклизлые щепки.
Слякоть стояла уже неделю. Холод, сырость, промозглая туманная
влажность и постоянная грязь действовали угнетающе, и они постепенно впали в
апатию, опустились, перестали следить за собой.

Фронтовые дороги ведут в бесконечность и никогда не повторяются. Но их
разнообразие, переменчивость, неудобь - не способствуют бодрости, в
особенности если едешь по ним ночью,- а все передвижения близ фронта
происходят в основном в ночное время, и давно кажется, если не год, то уж
неделю наверняка сидишь за рулем. И усталость, и ночь, и пение мотора
машины-полуторки не просто навевают сонливость, но клонят в сон, одолевает
расслабляющая бесчувственность, склеиваются глаза, меркнет сознание,
покидает шофера чувство страха и ответственности. Будто расстроенная струна
звучит на расстроенной балалайке: гынь-гынь-гынь, гань-гань, гане...
гы-ы-ынь... гы-ы-ы-ыыы...

"А внизу была земля" - третья книга Артема
Анфиногенова, в которой углубленно раскрывается главная тема писателя,
наметившаяся в прежних его работах: "Земная вахта" и "Космики" - тема
ратного подвига советских людей в годы Отечественной войны. Герои настоящей
повести - фронтовые летчики, изображенные в момент высшего драматизма,
продиктованного войной, их беззаветный труд во имя победы. Жизненный
материал, как всегда у этого автора, документален, но взят он в данном
случае не из вторых рук или чьих-то воспоминаний, овеянных дымкой времен, а
собран, выношен, осмыслен бывшим летчиком-штурмовиком на боевых путях 8-й
воздушной армии, шедшей от донских степей и Сталинграда к Севастополю...

Сегодня, в ночь полнолуния, я начинаю рассказ о Флаге миноносца, о
людях, которые его несли, о событиях недавних лет, уже ставших историей и
сохраняющих в то же время живую силу впечатлений сегодняшнего дня. Я пишу
этот рассказ для друзей: для тех, которые живы, и в память тех, которых
уже нет, а главным образом ради тех, что еще не родились на свет. Когда
они придут в этот веселый и звучный мир, когда возьмут в руки циркуль или
резец, пусть знают, что когда-то мы отказались от резца и циркуля, от
кисти и карандаша, чтобы им не пришлось сжимать потной ладонью
отполированный до блеска приклад автомата.

Над Донцом висела реденькая пелена тумана. Недалеко, севернее, за
рекой, подернутые дымкой, проступали очертания Белгорода. Дремала война.
Редко и лениво ухали пушки, точно глубокие вздохи пробуждавшейся земли. В
маленьком окопе боевого охранения стояли два солдата. Один из них,
широкоплечий, смуглолицый, жмурясь от солнца и сдвигая черные брови,
всматривался за реку, в сторону неприятеля, и изредка что-то говорил своему
товарищу. Тот не отвечал. Это, очевидно, не нравилось смуглолицему, и он
сказал уже громче:
-- Аким, ты что, не слышишь?.. Почему не записываешь? Ерофеенко!..
-- Что?.. Ах, да... -- спохватившись, ответил Аким и торопливо поправил
очки на своем ястребином носу.-- Собственно, что ж тут записывать?

Весною 1944 года скоропостижно умер богатый румынский боярин немецкого
происхождения, отставной генерал Август Штенберг, дальний родственник
немецкой королевской династии
Гогенцоллернов. Единственный его наследник, двадцатитрехлетний
лейтенант Альберт Штенберг, адъютант корпусного генерала Рупеску, неожиданно
стал обладателем многочисленных владений, разбросанных в Молдовии, Валахии и
в Трансильванских Альпах.
Хоронили боярина пышно. В старую усадьбу Штенбергов съехались
знатнейшие помещики Румынии, прибыла с многочисленной свитой сама Мама
Елена* с реджеле Михаем -- своим юным сыном, почти ровесником молодого
Штенберга.

1

Он открыл глаза, увидел чужую комнату, до горячей духоты нагретую
солнцем, и почувствовал, как потное лицо овеивало слабым дуновением
воздуха. В раскрытое окно тек сухой жар июльского утра. Прямо над головой
на самом солнцепеке, за подоконником, постукивали когтями по карнизу сизые
голуби и в поисках тени заглядывали в комнату. Потом он услышал, как
где-то в глубине двора с напором зашелестели струи воды о листву,
невнятные послышались голоса, заработал на холостых оборотах мотор
поливальной машины.
"Что это, где я? - подумал Никита, вытирая испарину на груди. - Я не
дома? Мама умерла - и я здесь?.."

Роман-фрагментарий



Моему возможному читателю: притом, что события в этих историях на
девять десятых достоверны, пережиты, увидены и услышаны, все же это не
документальная книга. Не пытайтесь искать за именами абсолютно конкретных
людей.
Автор

1

Рассказ мой не будет долгим, потому что я, рядовой Яан Тамм, погиб в
первое же военное лето. Одним погожим сентябрьским днем меня похоронили
колхозники, согнанные из полусгоревшей деревни, в общей могиле на самом
краю погоста. Этой работой руководил пожилой штабной фельдфебель одного
немецкого тылового подразделения, он задыхался от жары, трупного запаха и
собственной толщины и при этом похабно ругался. Здесь нас покоится не так
уж много, не то что в Хилове, где похоронен почти весь эстонский батальон.
Как уже сказано, в последний путь нас провожало грязное немецкое
ругательство. Только несколько немолодых русских женщин украдкой плакали,
а один бородатый дед крестился и охал. По правде говоря, гораздо больше
хлопот фельдфебелю доставляли не мы, а собственные покойники, которых
здесь было в три раза больше. Из-за этого фельдфебель и ругался. Вдобавок
ко всему большую часть немцев чудовищно изрешетила картечь.