Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 

     - Hаверное, что-нибудь серьезное, - говорит Кузьмин.
     А штурман, поздоровавшись, достает из планшета карту.
     - Hу, братцы, есть работенка и не какая-нибудь,  а  весьма  трудная.  -
Разложив карту, он продолжает: - Пойдете  в  район  западнее  села  Красное.
Просмотрите всю шоссейную дорогу до самого Острогожска. Затем на  Алексеевку
и далее на Павлов. Ваша основная  задача  -  уточнить  направление  движения
механизированных частей немцев. Маршрут тяжелый - сто восемьдесят километров
над противником. В  Остогожске  аэродром,  в  Алексеевке  -  тоже.  Смотрите
повнимательнее за воздухом.
     Полет не был для нас необычным. К разведке  мы  уже  привыкли,  поэтому
специальной подготовки не потребовалось.
     Через несколько минут, маневрируя между  разрывами  зенитных  снарядов,
преодолеваем тактическую зону обороны врага. Солнечные лучи еще не коснулись
земли, и можно было  без  труда  рассмотреть  вспышки  орудий.  Запоминаю  и
мысленно наношу на карту огневые позиции каждой обнаруженной батареи.
     По мере удаления от линии фронта разрывы зенитных  снарядов  становятся
реже и, наконец, прекращаются совсем.
     Выходим в оперативный тыл. Здесь зенитная  оборона  расположена  только
около крупных населенных пунктов да железнодорожных станций.
     Солнце взошло. Чистый и прозрачный осенний воздух  обеспечивал  хорошую
видимость.  Можно  было  просматривать  на  десятки  километров.   Открылась
панорама военных дорог. Они до отказа забиты автомашинами, идущими в сторону
фронта. Запоминаю каждую действующую дорогу. Стараюсь  рассмотреть  груз  на
автомашинах. Судя по ящикам, это боеприпасы.
     По проселочным дорогам идут танки, идут окутанные пылью, по тридцать  -
сорок машин в колонне.
     Подходим к Острогожску. Поток машин со всех дорог вливается в город. То
же и в Алексеевке. Но почему  машины  не  движутся  дальше?  До  фронта  еще
тридцать - сорок километров. Теряюсь в догадках, не находя ответа.
     Выполнив задание, ищу подходящую для штурмовки цель.
     Выбираю колонну крытых тупоносых  грузовиков  у  самой  железнодорожной
станции. Минута  -  и  передний  грузовик  накрыт  пулеметной  очередью.  Он
останавливается, загородив дорогу остальным. Еще  атака.  Горят,  взрываясь,
нагруженные  боеприпасами  машины.  Кузьмин,  неотступно  следуя  за   мной,
расстреливает остановившуюся автоколонну.
     Hеистовствуют  зенитные  спаренные  и  счетверенные  установки   врага.
Трассирующие  пули  и  снаряды,  казалось,  сплели  огненную   паутину.   Мы
снижаемся, прикрываясь  неровностями  местности,  стремимся  выйти  из  зоны
обстрела.
     В пятнадцати километрах от фронта на проселочной дороге Кузьмин заметил
обоз. Он дал мне сигнал, и мы вместе набрасываемся  на  добычу.  Обезумевшие
лошади кидаются в поле,  коверкаю  повозки,  рвут  упряжь,  но,  настигнутые
пулеметными очередями, падают на землю.
     На аэродроме командир  ждал  результатов  разведки.  Штурмовики  стояли
наготове с заряженными кассетами и подвешенными бомбами.
     Пока мы докладывали, наши самолеты  успели  заправить,  и  мы  вылетаем
сопровождать штурмовиков до обнаруженной нами автоколонны.
     Зенитки подавляются выделенным  звеном  истребителей.  Группа  проходит
войсковой тыл противника.
     Показалась  окутанная  дорожной  пылью  колонна  Немцы,  вероятно,   не
заметили   нас.   Автомашины   продолжали   обычное   движение.   Штурмовики
перестроились в правый пеленг и приготовились к бомбометанию.
     Вскоре вдоль колонны начали ложиться серии осколочных  бомб.  Вражеские
машины поднимались на воздух,  горели  автоцистерны.  Мы  наносили  удар  по
голове колонны. Движение застопорилось, остановилось.
     Истребителей противника не было, вторая атака колонны выполнялась  всей
группой. Загорелись машины в хвосте и центре.
     После пятой атаки дорога стала походить на огромного огненного змея.
     Бегающих фигурок фашистов не было видно, но зато во весь рост, не далее
чем в пятистах метрах  от  дороги,  приостановив  работу,  стояли  советские
женщины-колхозницы и с радостью наблюдали за разгромом врага. Мы  с  ведомым
на малой высоте прошли над ними. Хотелось сказать: "Подождите, дорогие,  вот
перемолотим этих гадов и освободим вас".
     Покачав женщинам в знак приветствия крыльями  самолетов,  мы  легли  на
обратный курс. Знаю, уверен с надеждой на освобождение провожали они нас.
     Обдумывая предстоящий вылет, я  шел  к  самолету,  где  меня  уже  ждал
Кузьмин. Как выполнить порученное задание и в полном благополучии  вернуться
на свой аэродром? Хорошо математику:  можно  десятки  раз  начинать  решение
задачи и столько же раз зачеркнуть, если  не  получается,  а  тут...  И  мне
вспомнились слова инструктора: "Летчик ошибается один раз..."
     - Как бы ты,  Николай  Георгиевич,  стал  выполнять  разведку  зенитных
батарей? - спросил я Кузьмина, не посвящая его пока в боевую задачу.
     - Очень просто, - не задумываясь, ответил  ведомый.  -  Взлечу,  наберу
высоту и буду смотреть, откуда стреляет.
     - Но ведь батареи могут и не открывать огня по двум истребителям?
     - А мы пойдем бреющим. Пушка не иголка, найдем.
     - Найдем. Легко у тебя получается. Видишь, ястреб парит, он тоже  вроде
на разведке. Ястреб мог бы лететь и ниже,  но  ему  невыгодно:  слишком  мал
сектор обзора, поэтому он  предпочел  высоту.  Так  и  мы  не  можем  лететь
бреющим. Знаешь, сколько неудобств  от  бреющего?  Во-первых,  можно  в  ста
метрах  пройти  от  батареи  и  просмотреть  ее,  если  она  будет  молчать;
во-вторых, если и откроет огонь, то не запомнить место огневых позиций из-за
быстро мелькающего рельефа, и, в-третьих, на малой высоте  нас  могут  сбить
даже из автомата.
     - Командир, - сказал ведомый, - я понял, что нам поставлена  задача  на
разведку зенитных батарей.
     - Ты понял правильно. Вот решим, как выполнять задачу, и полетим.
     Кузя как-то особенно насторожился, потом весело сказал:
     - Зачем мне думать? Ведь я ведомый. Куда ты, туда и я.
     - Так и будешь  все  время  ведомым?  Скоро  звено  получишь.  Запомни:
командир должен уметь командовать на одну ступень выше занимаемой должности.
     Кузьмин в знак согласия кивнул головой.
     - Я, Кузя, решил лететь на высоте, самой для нас наивыгоднейшей.  Кроме
того, по возможности сохранять курс. Изменять высоту и скорость  будем  так,
чтобы не заметил противник.  Только  в  этом  случае  немцы  будут  стрелять
охотно.  Чую,  что  дадут  они  нам  жару.  Вагон  снарядов  изведут.   Будь
повнимательнее, не оторвись, если придется неожиданно маневрировать.
     Кузьмин летел слева, со стороны солнца, так ему было удобнее  наблюдать
за маневром моего самолета.
     Идем на высоте 1200 метров.
     Лишь только пересекли линию фронта,  как  в  воздухе  повисли  гирлянды
черных  разрывов.  Сначала  они  появились  позади  нас.  Но  быстро   стали
приближаться: противник брал поправку. Меняю курс,  быстро  теряю  скорость.
Разрывы уходят вперед. Мы в безопасности.
     Немцы разгадывают замысел и переносят огонь. Снова изменена скорость.
     Начинается игра в воздушные "кошки-мышки" с  той  разницей  от  обычной
детской игры, что ошибка  одного  из  нас  стоит  жизни.  Временами  разрывы
приближались к самолету почти вплотную, и тогда звук их удивительно  походил
на  хлопки  мотора.  На  планшетке,  прикрепленной  к  коленке,  все  больше
появляется красных точек - это обнаруженные батареи.
     Наконец разведка выполнена. Все действующие батареи нанесены на  карту.
Мы вышли из-под обстрела и пересекли линию фронта.
     На аэродроме одним из первых к нам подошел инженер полка.
     - Видно, сильный огонь был, - сказал он, взглянув на самолеты,  и  стал
подсчитывать пробоины. В твоей машине девятнадцать только больших дырок, а у
Кузьмина - шестнадцать. До вечера пармовцам клепать хватит.
     - Можно бы было удивляться, если бы не было пробоин, - сказал  Кузьмин.
- Что там творилось! Ад кромешный! Крутились, как  береста  на  огне!  После
доклада о результатах разведки мы вернулись к самолетам посмотреть,  как  их
ремонтируют.
     - Лучше, чем новый будет, товарищ летчик, - похвалился пожилой слесарь.
- Сделаем, что комар носа не подточит.
     И действительно, работали они на совесть.  Наложенные  латки  почти  не
выделялись  на  поверхности.  Инженер  с  механиками,  проверявшие  качество
ремонта, не сделали никаких замечаний.
     Гудим сообщил мне, что во второй эскадрилье не  вернулись  из  разведки
Егоров и Хлопцов. Сегодня они выполняли первый самостоятельный боевой вылет,
"Рановато еще им на такое дело, - подумал я. - Ни тот, ни  другой  не  имеют
достаточного опыта".
     - Так мы всех летчиков растеряем,- сказал инженер, словно угадывая  мои
мысли. - Давай посоветуем комиссару провести партийное собрание и поговорить
по поводу таких ненужных потерь. Предупреждать их надо.
     - Подожди,  инженер,  с  партийным  собранием,  -  вмешался  подошедший
комиссар первой эскадрильи Гаврилов. - Ведь еще  неизвестна  причина.  Может
быть, они не погибли, а заблудились или еще что.
     К вечеру над аэродромом появилась пара истребителей. Это были  сержанты
Егоров и Хлопцов. Оказывается, летя над  территорией,  занятой  противником,
они потеряли ориентировку. В поисках выхода взяли курс на восток  и  летели,
пока пересекли Дон.
     - Когда я определил, что под нами свои, - рассказывал Егоров, - топлива
оставалось совсем мало. Чего только не пережил за эти минуты! Сажать  машину
в поле? А вдруг поломаю. На счастье, увидел аэродром бомбардировщиков. Там и
сели. Летчики-бомбардировщики спрашивают о цели посадки, а у  меня  язык  не
поворачивается сказать правду. Столько стыда пришлось пережить! Даже обедать
не пошли.

     Когда Егоров рассказывал нам историю  своей  неудачи,  у  него  дрожали
руки. Молодой летчик испытывал чувство большой досады и неловкости  за  свой
профессиональный промах.
     - Пойду докладывать командиру полка, - сказал он, махнув рукой.
     Командир  полка  принял  решение:  летчиков,  потерявших  ориентировку,
отстранить от полетов на два дня, чтобы за это время они научились по памяти
вычерчивать район полетов. Такое наказание считалось самым тяжелым, и Егоров
глубоко переживал его. За двое  суток  он  заметно  осунулся  и  походил  на
человека, только что выписавшегося из госпиталя. В этом  еще  раз  сказалась
чистая и честная душа Егорова. Переживать свою  неудачу  так,  как  он,  мог
только летчик,  который  гордится  своей  профессией,  любит  ее  и  дорожит
оказанным доверием защищать Родину.
     К утру наши самолеты были  отремонтированы.  Они  выглядели  совсем  не
похожими на вчерашних старых и потрепанных "харрикейнов".
     - Принимайте работу, товарищ летчик, - с  русским  задором,  поглаживая
усы, сказал тот же пожилой слесарь. -  Летайте  на  здоровье  да  бейте  их,
фашистов проклятых, чтоб им пусто было. Мне тоже приходилось бить, только не
фашистов, а просто немцев-оккупантов в восемнадцатом году. Жаль, что  сейчас
не могу. Просился в пехоту, а попал по старости в авиацию.
     Боец лукаво улыбнулся и продолжал:
     - Сначала думал, буду летать. Да  какой  из  меня  летчик!  Послали  на
аэродром. Здесь всем дело найдется, потому один воюет, а  двадцать  смотрят,
как у него получается.
     - Вот уж здесь ты, отец, не прав, - вмешался молодой подручный слесаря.
- Если бы не мы, как же летать-то на самолете? Сам знаешь, чего только в эту
машину  человек  не  наставил  -  и  пушки,  и  пулеметы,  и  "катюши"   вон
подвешены... А в кабине что... Нет, ты не прав...
     - Ты мне про это не говори. Я сам не хуже тебя знаю, что это за машина.
Только врагов-то на ней бьет вот он, а не мы! Да что с тобой спорить,  когда
ты еще зелен в этом деле...
     Слесарь махнул рукой, как бы подтверждая силу  своих  слов,  что,  мол,
молодо-зелено в голове у парня.
     Затем, помолчав немного, обратился ко мне:
     - Я знаю, товарищ летчик, что вы крепко устаете, а все же хочу  просить
вас зайти к нам на свободе в землянку. Рассказать, как фрицев  бьете,  а  то
ведь иные понятия не имеют, как вы воюете.  Видели,  как  осколками  самолет
изуродован. А это, поди, малая доля из того, что немцы  пускают.  Остальные,
видать, мимо пролетели, может, и совсем близко. Я-то знаю, что значит, когда
снаряды поблизости рвутся.  Другой  раз,  кажется,  душа  лопнет.  К  земле,
бывало, припадешь и держишься за нее, матушку. Но ведь  то  на  земле,  а  в
воздухе, там спрятаться не за что.
     Слесарь был мобилизован недавно. Он хоть и прошел гражданскую войну, но
не выглядел военным даже в малой степени. Гимнастерка на нем сидела  мешком,
жесты были медлительны, угловаты. И беседовать с ним хотелось, как с отцом.
     - Обязательно зайду. И не один, а вместе с напарником.  С  довольствием
поговорим, поделимся боевыми делами, - ответил я.
     А он, пригласив еще раз, откланялся и вместе с помощником направился  к
землянке.
     - Силен старикан, - сказал  Кузьмин.  -  Такому  не  откажешь.  Сегодня
вечером обязательно у него побываю, если доживу.
     Прибежал запыхавшийся посыльный и передал,  что  нам  нужно  немедленно
явиться на командный пункт. Мы пошли. Там уже было несколько летчиков.
     Командир поставил задачу - сопровождать  штурмовиков  в  район  станции
Евдаково.  Штурмовики  около  недели  работают   только   по   коммуникациям
противника. Немцы перешли к обороне и, по нашим догадкам, производят  запасы
продовольствия и боеприпасов на зиму.
     - Фриц зимовать на Дону собирается, - шутили летчики. - Только  удастся
ли ему здесь весны дождаться. Вот будем жару поддавать, так  и  январь  маем
покажется.
     - Ничего, он хитер, в землю зароется.
     Летим в район  Острогожск  -  Евдаково.  По  некоторым  сведениям,  там
передвигается большая автоколонна. Группу штурмовиков ведет  майор  Исензон.
Сведения оказались неточными: машин на дорогах не было, наверное, они успели
за это время укрыться. Но зато обнаружились другие, не менее важные  цели  -
эшелоны на станции Евдаково. Исензон разделил группу на  две:  одна  громила
эшелоны, другая уничтожала зенитные батареи.
     Исензон, в прошлом кузнец, бил бомбой, как  молотом.  От  его  удара  в
разные стороны разлетались, подобно искрам от молота, смертоносные  осколки,
летели щепки разбитых вагонов, сгибались в дугу вздыбленные рельсы.
     Налет продолжался  сорок  пять  минут.  Сначала  противник  оборонялся,
пробовал отстреливаться, но во второй половине "тайма", как в шутку называли
летчики исензоновские налеты, он только прятался в убежищах.
     Второй и третий вылеты были подобны первому.
     Второй налет на станцию Острогожск, третий -  на  Алексеевку.  На  этих
станциях  стояло  по  десять  -  пятнадцать  эшелонов,  не  было  ни  одного
свободного пути.
     В эшелонах солдаты, танки, боеприпасы, артиллерия.
     Штурмовкой заняты все - и штурмовики, и истребители.  Рвутся  и  рвутся
бомбы. Очередь за очередью  посылаем  в  бегущие  толпы  солдат,  реактивные
снаряды разносят вдрызг все, что попадается на земле. Это  какие-то  особые,
непередаваемые минуты, когда буквально сатанеешь. В такие минуты в  самолете
кажется тесно.
     Хочется выскочить из него на землю, чтобы собственными руками  схватить
врага за горло, душить его...
     Фашисты сопротивляются отчаянно, они ведут свирепый зенитный огонь,  но
на него не обращаешь внимания. Даже тогда, когда один за другим упали сбитые
прямым попаданием истребитель, а затем штурмовик, никто не дрогнул, никто не
подумал об опасности. Хотелось бить, бить без конца.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)