Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 


     - Да здесь вот, -  подсказывал пожилой боец, двигаясь за Деминым. - Вот
в тех ящиках автоматы, в тех - винтовки.
     - А где гранаты? - спросил Ромашкин.
     - Гранат нема: вы на передовой их оставляете.
     - А патроны?
     - Патронов тоже чуть. Устав надо знать:  уходя в лазарет, отдай патроны
товарищу,   который   остается   на  передовой,   -   поучающе  процитировал
красноармеец.
     - Да заткнись, буквоед  проклятый! - закричал  Демин. -  Показывай, где
патроны!
     -  Вот туточки. -  Он открыл деревянный ящик, там тускло блеснула серая
цинковая коробка.
     Ромашкин выхватил  из  ящика автомат - с  него потекли  тяжелые сгустки
солидола.
     -  Надо  же  так  намазать!  -  Ромашкин выругался:  -  Тыловые  чучела
безголовые!
     Он схватил какие-то тряпки, стал обтирать кожух и затвор автомата.
     - Государственное добро полагается беречь, - невозмутимо поучал боец.
     Он  отбегал  куда-то в темные углы  и  возвращался то  с шинелями, то с
гимнастерками.
     - Одевайтесь по-быстрому! Сапоги вот, шинелки. Околеете в бельишке-то!
     Едва они успели одеться, как у  госпиталя послышалась частая  стрельба,
взревели  моторы  танков, хлестко вспороли морозный воздух выстрелы танковых
пушек, грохнули близкие разрывы.
     Крадучись,  все  четверо  вышли  из-за  сарая  и  увидели  свои  родные
тридцатьчетверки. Стреляя  вдогон  уходящим  гитлеровцам, танки  неслись  по
центральной улице поселка.
     Ромашкин вслед за Деминым и Линтваревым вбежал в палату и в наступающем
утреннем рассвете увидел страшное зрелище. Убитые лежали в самых невероятных
позах. Было ясно, что  все они метались в поисках спасения, и  так, на бегу,
настигла  их  смерть.  Только военврач лежал у входа с раскинутыми руками да
девушки-медсестры сжались комочками у стены.
     То ли  от  предутренних  сумерек,  то  ли  от  пережитого Ромашкину все
окружающее  казалось  синего  цвета: оконные проемы  без  стекол,  халаты на
убитых, лица стоявших рядом людей и даже кровь, растекшаяся по полу.
     У входа  в свою  палату Василий перешагнул через  трупы двух  фашистов,
мысленно отметил: "Это Городецкий их застрелил. Где же он сам?"
     Капитан лежал у окна, вокруг него были грязные  следы сапог  и  россыпь
стреляных   немецких  гильз.  В  Городецкого,   видно,  выпустили  несколько
автоматных  очередей. На  полу  возле  двери  Василий  увидел  тетю  Машу  с
раскинутыми, как и  у военврача, руками. Она  тоже встала на пути врагов, не
хотела их пускать.
     Пришли в госпиталь командиры из батальона, выбившего фашистов.
     Линтварев,  где-то  нашедший свою  одежду,  в полной форме, подтянутый,
подошел к ним и строго сказал:
     - Товарищи, вы все это видите  своими глазами, будете свидетелями. Надо
составить  акт  -   это  нарушение   международного  пакта.  Это  варварское
преступление.
     Командир в овчинном полушубке мрачно посмотрел на него, ответил глухо:
     - Нет, мы не свидетели. Мы - судьи, нам не нужны никакие акты. Мы будем
бить сволочей беспощадно.
     Они ушли. А Линтварев спросил Ромашкина и Демина:
     - Может, мы с вами составим?..
     - Иди ты... знаешь куда? - грубо сказал танкист.
     - Вы, пожалуйста, не  забывайтесь, товарищ старший лейтенант, - одернул
его Линтварев. - Я старше вас по званию...
     Но танкист, уже не слушая, ушел из палаты.
     Ромашкин  достал  из  тумбочки  бритву,  планшетку,  письмо  от   мамы,
аккуратно сложил все и пошел на склад искать свою  одежду. Когда он в полной
форме  вернулся  в  госпиталь,  там наводили  порядок  откуда-то подоспевшие
незнакомые медики.
     - Вы  из  здешних  раненых?  -  спросила  женщина-военврач,  похожая на
армянку.
     - Я уже выписывался. Мне бы документы, - соврал Ромашкин.
     Женщина  с  состраданием  глядела  на лейтенанта. Он так  крепко сжимал
автомат,  что пальцы  на руке  побелели и, наверное, онемели,  а  сам  он не
замечал этого. Она понимала - лейтенанту надо уйти отсюда как можно скорее.
     -  Может  быть,  вас  направить  в  другой  госпиталь? -  спросила  она
участливо.
     Ромашкин испугался.
     - Нет, нет, только на фронт.
     - Я  понимаю, милый. Но здоров ли ты? У тебя повязка. - За расстегнутым
воротом гимнастерки был виден бинт.
     - Это последняя повязка. Точно вам говорю, меня собирались выписать.
     -  Хорошо,  лейтенант. Пойдем  в  штаб, посмотрим  твои  бумаги  и  все
оформим.
     Через час  Ромашкин  получил  свои документы, направление в  офицерский
резерв  армии, продовольственный  аттестат  и дорожный  паек - колечко сухой
колбасы, две селедки, кусочек старого свиного сала, полбуханки черного хлеба
и немного сахарного песку в газетном кульке.
     Он пошел на опушку леса, где выстроились в ряд братские могилы. Постоял
у  пирамидки  со  своей фамилией и инициалами  отца. Подумал: "Теперь, папа,
рядом  с тобой лягут тетя Маня,  капитан Городецкий, доктор Микушов, Рита  и
Фатима - наши сестрички". Василий жалел этих так внезапно погибших людей, от
которых видел только хорошее. Но оттого,  что  они будут похоронены рядом  с
отцом, на душе Василия становилось не то чтобы легче, а  как-то спокойней за
отца.
     -  Прощай, папа.  Прощайте, товарищи... -  тихо  сказал  он и  пошел на
окраину поселка, к дороге, по  которой  сновали машины  и скрипели на морозе
повозки.
     Василий тревожно вслушивался  в себя - не дает ли знать беганье босиком
по снегу, да еще в одном белье? Но внутри, в груди и особенно в голове, было
пусто -  ни  жара,  ни тепла, будто там остались холод и тишина, которые  он
застал в палате  с расстрелянными.  Лишь где-то на  дне  души возникло новое
чувство,  колючее, обжигающее, больное, которое он не ощущал в себе  раньше.
Как оно называлось, это новое чувство, Василий не знал. На что оно похоже? И
вдруг  вспомнил Куржакова:  как  тот дрался, как исступленно  бил всем,  что
попадало  под  руку. Вот и  Василию хотелось сейчас так  же  бить  фашистов,
стрелять  в  них,  колоть штыком,  душить  руками,  грызть  зубами.  "Это  -
ненависть!" - понял Василий  и даже остановился, чтобы прислушаться к  ней и
лучше ощутить ее жжение.
        "II"
     На  полях Подмосквья чернели  сгоревшие  танки, опрокинутые автомобили,
изуродованные  пушки  с  разорванными  стволами  -  все это,  как  и  тысячи
вражеских трупов, постепенно заметала снежная поземка.
     Однако и наши войска несли в ходе боев большие потери. Постепенно атаки
полков и дивизий, как штормовые волны затихающего океана, истощив силы, били
все слабее  и слабее и наконец остановились, клокоча и бушуя местными  боями
на изогнутой и изломанной линии фронта.
     Полк, в который  вернулся из госпиталя Ромашкин, совершенно выбился  из
сил.  Поредевшие батальоны закрепились в открытом снежном  поле  между двумя
сгоревшими деревеньками, вдолбились в промерзшую землю  и держали оборону  в
ожидании дальнейших распоряжений.
     Пришла новогодняя ночь. Подвывал ветер,  шуршала поземка. В небе вместо
луны - тусклое ее подобие, будто жирное пятно на серой оберточной бумаге.
     Василий Ромашкин отодвинул загремевшую на морозе жесткую плащ-палатку и
вышел из блиндажа в  траншею.  Постоял  там, втянув голову в теплый воротник
полушубка,  подождал,  пока глаза  привыкли к мраку.  Холодный воздух быстро
обволакивал его, вытесняя из-под  одежды тепло землянки,  пахнущее хлебом  и
махоркой.  Стараясь  не двигаться,  чтобы подольше  сохранить  это  приятное
тепло,  Василий спокойно и привычно  оглядел нейтральную зону. Пологие скаты
спускались  от нас и от немцев к извилистой полосе кустарника, росшего вдоль
речушки, спрятанной подо льдом.
     Было мглисто и тихо. Поземка подкралась к траншее и  с легким  шипением
кинула жесткий снег в лицо. Ромашкин только попытался сдунуть его, но рук из
карманов так и не вынул: в карманах еще осталось домовитое тепло.
     Дежурный пулеметчик Ефремов, пожилой  человек, выглянул из-за поворота.
Шинель  его  спереди была  испачкана  землей:  наблюдая  за  нейтралкой,  он
прижимался  к  стенке  траншеи.  Увидев   командира,  не  без  умысла  завел
неторопливый разговор со своим помощником:
     - Чтой-то долго не волокут нам седни харчи.
     -  Загуляли, наверное, и запамятовали о  нас, - весело и звонко ответил
молоденький солдатик Махоткин. - Новый год - сам бог велел гулять!
     -  Не  может такого быть, - спокойно возразил Ефремов осипшим на морозе
голосом. - Если  бы ты сидел  там, запамятовал бы. Ты вертопрах известный. А
ротный командир никак запамятовать не может.
     Василий сам был голоден и хорошо понял солдат.
     - Звонил я, вышли уже, - сказал он, не сводя глаз с нейтральной зоны. -
Давно вышли. Где их черти мотают?..
     Пулеметчики  ничего  не ответили,  только Махоткин подмигнул  Ефремову,
что, наверное, значило: "Порядок. Узнали, что хотели".
     А Василий, глядя на  редкие, лениво взлетающие немецкие ракеты, думал о
своем: "Говорят, желание, загаданное на  Новый год, сбывается.  Ну, какое  у
меня желание?  О чем загадать? Чтобы не убили?  Сегодня  каждый и у  нас и у
немцев такое загадывает. Что же,  все живы  останутся?.. Нет,  надо задумать
что-нибудь более реальное".
     Вспомнилось, как несколько  месяцев назад  он  рвался на фронт, боялся,
что не  успеет  отличиться - война ведь  скоро может  кончиться, и  тогда не
видать ему ни орденов, ни медалей. А так хотелось получить Красное Знамя!..
     Стало стыдно за себя: "О чем, дурак,  думал! У людей сердце разрывалось
от горя, когда близких на фронт провожали, а я - об этом..."
     Василий даже сплюнул от досады и пошел проверять посты.
     Постов  было три. Один уже видел  - это  пулеметчики. Другой  - в самом
конце траншеи, на правом фланге. Третий - на левом.
     Блиндаж,  из которого вышел Василий, находился  посередине - на него  и
опиралась дуга траншеи,  как брошенное на  землю коромысло.  Высотка  же, со
всем сторон окруженная полями и перерезанная поперек этой траншеей, походила
на  лепешку.   Она  была  далеко  впереди  позиций  батальона,  и  солдатам,
занимавшим  ее,  полагалось  раньше всех  обнаружить  противника,  если  тот
двинется вперед, задержать  его, дать батальону возможность подготовиться  к
отпору.   Потому-то  и   высотка  и  лейтенант  с   двенадцатью   солдатами,
окопавшимися здесь, назывались боевым охранением.
     Днем сюда не могли  подойти  и  даже подползти  ни свои, не немцы. Зато
ночью  можно подобраться  с  любой  стороны  - ни минных  полей,  ни колючей
проволоки   перед  траншеей  нет.  Единственным  тоненьким  нервом,  который
связывал взвод с главными силами батальона, была черная  ниточка телефонного
кабеля. Она  лежала  прямо на снегу, ее, наверное, хорошо видно в бинокль со
стороны  противника  - немецкие  минометчики,  дурачась  от  нечего  делать,
перебивали кабель многократно. После этого взвод подолгу сидел отрезанным: в
светлое  время связисты на голое  поле  не выходили, знали, что их поджидают
фашистские снайперы.
     ...К последнему изгибу траншеи Василий  приблизился крадучись. Выглянув
из-за поворота, увидел часового, тот стоял к нему спиной.
     - Спишь?
     -  Заснешь  тут,  - мрачно сказал часовой, - в  животе  как на шарманке
играют.  Я  вас  слышал,  товарищ  лейтенант,   когда  вы  еще  с  Ефремовым
разговаривали. На  морозе  далеко слышно...  Так  где же  кормильцы-то наши,
товарищ лейтенант? Почему жрать не принесли?
     - Несут. Скоро будут...
     На другом - левом  - фланге рядовой Бирюков тоже не спал и тоже спросил
о еде.
     Василий  не  успел ответить,  стрелы трассирующих  пуль пронеслись  над
головой, звонко, будто  хлысты  цирковых  дрессировщиков, щелкнули над самым
ухом. Лейтенант и солдат пригнулись, пулеметная очередь вспорола бруствер  и
обдала их земляным и снежным крошевом.
     - Во дает! - сказал Бирюков.
     Василий  мгновенно  представил  немецкого  пулеметчика   в  зеленоватой
шинели, в  каске,  пулемет с  толстым дырчатым кожухом  на  стволе,  колышки
разной высоты  или  ступенчатую  дощечку под прикладом  пулемета. Все важные
цели  пулеметчик пристрелял  засветло,  для каждой под приклад забил колышек
или сделал  срез на доске,  а  теперь вот,  ночью,  ставит  приклад  на  эти
подпорки  и  в  темноте  бьет точно  по цели. Вон как резанул  по брустверу,
высунь голову - сразу продырявил бы!
     Дорисовав картину со всеми ее подробностями,  Василий недовольно сказал
солдату:
     - Немец-то дает, а ты можешь так?
     Бирюков  удивленно  поглядел  на   командира,  почуяв  его  официальную
строгость, поправил ремень, отряхнул землю, которой, как и у  Ефремова, была
испачкана спереди шинель, и, ничего не  ответив, без особой сноровки, но все
же выпрямился, пытаясь изобразить положение "смирно".
     Василий  обратил  внимание  на нога  солдата,  расставленные  врозь под
балахоном  промерзшей шинели, вспомнил  лихих и  красивых своих товарищей по
училищу и сердито упрекнул Бирюкова:
     - Строевик!.. Чего же молчишь? Стрелять, как он, говорю, умеешь?
     Солдат потоптался, виновато ответил:
     - Так бьем же их, товарищ лейтенант.
     - Бить-то бьем, да где? Под Москвой, Смоленск-то вон,  за спиной у того
фрица.
     -  Так ить,  товарищ  лейтенант, ежели  по башке из-за  угла шваркнуть,
какой ни  на есть  здоровяк не устоит. Теперича вот  оправились  и от Москвы
отогнали.
     - "Оправились"! - язвительно передразнил Василий, - Нашел тоже словечко
- "оправились"!
     - Я же не в тех смыслах, товарищ лейтенант.
     - Ну, ладно, гляди лучше, как бы на Новый год нам  с тобой подарочек не
поднесли...
     Василий  вернулся  к землянке, постоял у входа,  прислушался. Еще  одна
ракета  белой  струйкой   взмыла  вверх,  раскрылась,  расцвела  в  огромный
светящийся конус и, покачиваясь, стала спускаться.
     Круг снега, высвеченный ракетой, напомнил Василию  боксерский ринг. Так
же  вот  освещен бывает. Только не круг,  а  квадрат. И  поменьше.  Окаймлен
канатами. А зрители где-то там, во мраке, за пределами света.
     Очень ясно Василий  вспомнил, прямо  увидел, как рефери,  весь в белом,
лишь   на   шее  черный   галстук-бабочка,   показал   в   его   сторону   и
громокоговорители  тут же объявили: "В правом углу боксер Ромашкин, общество
"Спартак", второй разряд, средний вес, провел тридцать  шесть боев, тридцать
два выиграл, боксом  занимается три года". Кто-то  из зрителей,  как всегда,
отреагировал  на  его  фамилию:  "Молодец,  Ромашка! Цветочек!" Зал  ответил
глухим вдохом смеха, но  тут же болельщики его соперника  выкрикнули другое:
"Ромашке сегодня лепестки посшибают! Погадают на нем: любит - не любит..."
     Василий  грустно улыбнулся. "Где  они сейчас, мои  соперники и  те, кто
кричал  мне  обидные  слова?  Все,  конечно,  воюют.  Многие,  наверное, уже
"отработались",  с  любым  из  них он  встретился бы теперь, как  с  братом.
Впрочем, и  тогда Василий не испытывал  злобы ни к своим соперникам, ни к их
болельщикам,   и   стремился  лишь  получше  понять,  разгадать  противника,
оказаться  ловчее  и  находчивей его.  Дрался  беззлобно,  но  решительно  и
настойчиво, как полагается в спорте.
     "Да,  многие теперь уже  "отработались", - опять подумал Василий.  Было
горестно вспомнить  родное, обиходное среди  боксеров слово  "отработались".
Так они говорят о тех, кто закончил бой. Ромашкин вложил в этой слово совсем
иной смысл и потому нахмурился.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)