Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



Прохоров уселся на позиции со снайперской винтовкой, скомандовал зашуганому бойцу:
- Бурков, бля! Пулей к сержанту, скажи, что я зову сюда. - Так я на посту, мне нельзя...
- Что-о-о? О.уел в атаке, бача! Одна нога здесь - вторая там! Вначале, для разминки, баловались - по камням, по кустикам палили, пристреливались с высоты горки. Надоело просто так. Предложил тогда Панасюк спор, чтоб веселей было:
- На пять чеков, давай! Давай, Прохор, кто, бля, ишака того завалит. Прохоров промахнулся, расстроился, обозлился вконец. Панасюк, который ишака шлепнул с первого выстрела, отвалился назад, на камни, вытащил из пачки губами сигарету, а неудачник-дедушка, весь на взводе от досады, рыскал прицелом по кишлаку, надеялся, что высунется кто-нибудь живой, животное какое домашнее в прицел попадет или афганец, и тогда можно будет по новой с Панасюком замазать, пять чеков, целых ПЯТЬ чеков! отыграть. Шарагин после чая пошел отливать, и следил, как возятся с винтовкой дедушки, как надулся, выпучил глаза и покраснел Прохор, как полез в карман, вытащил и протянул сержанту деньги. Застегивая на ходу пуговицы ширинки, побрел он к стрелкам. Захотелось самому пострелять. - Прохор, гляди, старуха выползла! Нет, чуть правее, - подсказывал сержант.
- На тех же условиях? - заволновался Прохор.
- Конечно! Война идет - не .уя по улице гулять! Так ведь, тварыш лейтенант?
- Кишлак все равно приговоренный, - добавил Титов. - Сколько уже долбила его артиллерия. Духовский кишлак, правильно, товарищ лейтенант? - Пожалуй.
- Щас, бля, сделаем душару! - веселился Прохоров.
Солнце клонилось к закату, и женщина в парандже отбрасывала длинную тень, которая тянулась следом, цепляясь за дувал, словно не пускала, зная, что случится беда.
- У-у-х! - улетел в кишлак 7,62.
Старуха застыла, будто задумалась о чем-то, и стекла на землю, перевернулась на бок и замерла навсегда.
- Не долго мучалась бабуся! - заржали подтянувшиеся к позиции солдаты. - Может вы теперь, тварыш лейтенант? - предложил Панасюк. - Я вам, хотите, разрывной заряжу?.. - А сам отошел на несколько шагов за сияющим от успеха Прохоровым, отдал ему пять чеков. Так и остались они стоять, наблюдая, как устраивается на спальном мешке командир, как, широко раскинув ноги, ищет упор локтями.
- Вон, вон там, товарищ лейтенант, слева у дувала, - подсказывал прилипший к биноклю Титов. - Дух у дувала, видите?
- Вижу...
Не остановил вошедших в раж дедов, согласился молча, что кишлак духовский, приговоренный значит к смерти, и нечего поэтому жалеть жителей. Согласился, и потому теперь сам стал участником этой "игры", лежал с винтовкой, уставившись сквозь прицел на старика, который выглядывал время от времени из-за дувала.
...прав Панасюк: война идет - не фига по улице гулять... война идет, значит либо мы их всех уничтожим, либо они нас прикончат... ведь эти же самые "мирные жители", и стар и млад, ненавидят нас, дай им шанс - кишки вилами выпустят, намотают на вилы и оставят всем напоказ... духам, суки, помогают, шляются туда-сюда, вроде на поле идут работать, а сами, твари, замыкатели на фугасах расставляют...
Шарагин прицелился, и все-таки решил для себя, что не станет убивать старика, что выстрелит над головой, и на выдохе потянул на себя курок. Стрелял он из винтовки лучше всех на курсе. Попасть с такого расстояния не сложно - больно уж легкая добыча.
...живи дед...
- Спорнем, промахнется.. - шептались за спиной у командира бойцы. - ...
- Сдрейфил?
- Нет... Давай, на десять чеков, - голос Панасюка.
Шарагин вновь прицелился. Капелька пота отделилась от волос, поползла мимо уха, соскользнула на щеку и дальше на приклад винтовки. Он затаил дыхание. Он не понимал, отчего вдруг засомневался. Кожей пальцев чувствовал Шарагин, как упрямится курок, уперся, не соглашался. - ...долго целится, бля, точно мазанет, - дразнил голос Прохорова. Грохнул выстрел. Старик оторвался от дувала, протянул, падая вперед всем телом, пару шагов по инерции.
- Ха! Загнулся! - возрадовался Панасюк.
- Вот это класс! Точно в чайник! - поддержал Титов, впившись биноклем в кишлак. - Голову снесло, как не бывало! Осталась одна челюсть на шее висеть!..
x x x
Бронемашины зажали селение в тиски; заковыриваясь вовнутрь, полезли на прочесывание кишлака десантники. Солдатики группами растекались по пыльным кривым улочкам.
...пустой кишлак, точно пустой... и артиллерия лупила по нему... давно все ушли отсюда... хотя, кто их знает?..
У крайнего дувала лежал ишак, вздувшийся на солнцепеке от гнилых соков и смахивающий на бочку, к которой прикрутили для потехи резные балясины - ноги. Животное источало удушливый запах, и пакостный, липкий душок этот расползался на десятки метров.
Сдерживая рвотные порывы, солдаты обходили его стороной, будто опасались, что затвердевший, как цементная стяжка, набухший до уродства ишак, вдруг лопнет и окропит их вонючей трупной гнилью. Цепочки вооруженных людей втягивались в кривые улочки, где не хватило б простора для бронетехники - непременно застряли бы БМП, и сделались легкой добычей.
Новички, пугливо озираясь, крадучись, бочком, выставив вперед темно-стальные, переливающиеся на солнце стволы, ожидая в любую секунду нападения, стопорили движение, подпирая спинами глухие стены дувалов. Без опыта, действуя лишь на страхе и азарте, замешанном на тревоге перед неизвестностью, они надеялись только на реакцию, рассчитывали незамедлительно застрочить, и выпустить весь магазин. Бывалые же бойцы, как хищники, прислушивались, оценивая каждое мгновение свое положение относительно вероятного противника, тут же прикидывая наилучшее и наиближайшее укрытие, чтоб, если уж и выстрелит кто, то первым делом юркнуть туда; нутром внюхивались они в настроение кишлака, в дыхание его, и выверенными движениями лезли глубже, чтобы закончить "чистку", и вырваться из молчаливого, затаившего на советских зуб, чужого саманного царства.
Шли скоро, но осторожно, опасаясь мин и растяжек. Щупали глазами землю. Лабиринты дувалов уводили в самое чрево кишлака.
Частично поселение развалилось от артобстрелов: рухнули некоторые крыши, попадали серые глинобитные стены, на месте окон зияли черными пятнами дыры. Кое-где, на внешне уцелевших домах, висели маленькие китайские замочки - верный признак, что хозяева ушли, сбежали, предвидя недоброе, но надеялись когда-нибудь вернуться.
- Проверить!
Вышибли дверь.
- Сычев, за мной, - командовал Олег. - Титов, Мышковский! Проверить напротив, во дворе.
- Все чисто!
- Съ.бались духи!..
Капитан Моргульцев снял панаму, вытер рукавом пот со лба, развернул на броне карту:
- "Чесать зеленку" - все равно что редкой, бляха-муха, расческой выгонять из головы вшей... Ладно... С этих направлений будут действовать афганские части. Нам приказано двигаться вот здесь, - он ткнул пальцем в закрашенное зеленым цветом пятно с прожилками дорог. - Ну их в жопу, "зеленых"! - Чистяков харкнул и сплюнул сквозь зубы, раздавил плевок ботинком. - Что мы без афганцев не можем? Всех духов распугают!
...хочет в последний раз кровью напиться, а духов нет, некого убивать...
Мелькнула догадка у Шарагина.
- Товарищ старший лейтенант! - взвизгнул замполит. - Хватит вые... - он оборвал себе на полуслове, - хватит настроение показывать! Это наши боевые союзники!
Чистяков прикусил губу, исподлобья глянул на Немилова, выпалил: - Тебе что, блядь, больше всех надо?!
- Отставить, бляха-муха! - вмешался Моргульцев. Он поставил каждому взводному задачу. - По машинам!
- Я это так не оставлю! - возмущался замполит. - Я не посмотрю, что ему заменяться! Это что же за пример для остальных?!
- Не трогай его, - посоветовал Моргульцев.
Бээмпэшка Шарагина перепрыгнула через арык, краем брони резанула дувал, заспешила прочь от кишлака.
Они полезли дальше в долину, и в "зеленку", вдыхая нездоровую, жирную пыль брошенных духами кишлаков, распахивая гусеницами бронемашин бывшие духовские владения, вытесняя и преследуя духов; и продвижением своим отбрасывали банды от насиженных мест, выдавливали из долины, гнали на подобных себе же охотников, хотя и знали, что, как только закончится операция, и уйдут, те духи, что вырвались из кольца, и новые с ними, вернутся, и обживут все заново, и никогда не будет в этих краях главенствовать революционная власть.
Неподвластные, непокорные, замеченные в измене и неверности, иногда просто по ошибке, свойственной военному времени, кишлаки методично обрабатывались советской авиацией и артиллерией. Орудийные залпы валили, выкорчевывали мусульманские надгробья, трепещущие на ветру флаги. Потрошили снарядами кладбища и жилища нехристей, очищали афганские горы, и равнины, и пустыни от душманов, от скверны, расчищая место для строительства новой, светлой жизни. Надеялись шурави когда-нибудь окончательно стереть мятежные селения. Кишлаки рушились, горели, разваливались, но почему-то не исчезали совсем. Как зарубцевавшиеся язвы лежали они на горных склонах, и в "зеленках", и вдоль дорог, - немой укор, зловещие и не прощающие того, что с ними сделали, готовые отомстить за жестокость, с которой в одночасье, без сомнений и колебаний, расправлялись с ними пришедшие с севера, привыкшие всегда поступать по-своему шурави.
За длинным, местами сильно понадкусанным, словно яблоко, дувалом одиноко торчало корявое дерево, обезглавленное во время бомбо-штурмового удара, но живое еще. Оно пугливо выглядывало после ураганного обстрела.
...как тот старик из-за дувала...
Привычное, относительно безопасное течение жизни, сопровождавшееся
гулом солярных двигателей и дрожью брони, вдруг оборвалось. Из-за дувала по первой БМП шандарахнул гранатомет.
...будто огненный шар...
отделился от дувала, рядом с тем местом, где торчало дерево, а через мгновение броня под Олегом вздрогнула. Угодили в каток, машина разулась - слетела гусеница.
Тю-тю-тю... свистели от обиды промахнувшиеся духовские пули. Солдаты сыпались вниз, жались к земле, распластались в пыли, ныряли под гусеницы. Каждый хоронился как мог.
Захлебываясь от ненависти и желания покосить побольше людей, оголенных, раскрывшихся в прыжке с брони, колотил пулемет.
Сержанта Панасюка срезало на лету. Он спружинил с машины и рухнул тут же вниз мешком, брякнулся на спину; каска укатилась прочь, рука вцепилась в автомат.
И вскрикнуть не успел сержант, только едва слышно, как-то для себя одного, крякнул, прежде чем натолкнулся всей тяжестью длинного костлявого тела на твердь земли.
В накатившейся предсмертной тишине впервые за полтора года войны расслабился и успокоился сержант, будто домой вернулся и завернулся в одеяло, укутался с головой и заснул.
Подполз здоровяк Титов, уволок его за БМП, содрал броник и тогда только увидел проступившее на ткани красно-черное пятно. Бой отделил взвод от остального мира, оглушив автоматными очередями, ослепив разрывами; густым роем метался свинец.
Шарагин растратил второй рожок, заменил его, обернулся, не понимая, почему молчат пушки БМП. Башня ближайшей крутилась вправо-влево. Контуженый, словно пьяный, Прохоров не разбирал откуда ведется огонь, где засели духи. Наконец, наугад, залепил очередь: К-бум! к-бум! к-бум! К-бум! к-бум! с запозданием изрыгнула в кишлак несколько снарядов и вторая боевая машина пехоты.
...так им сукам!.. за.уячь еще разок!.. пока не очухались!..
Легче сразу стало на душе. Теперь колошматили в ярости из всех стволов. Покрывшись разрывами, кишлак смолк. Видимо духи отходили. Но солдаты продолжали поливать местность из всех имеющихся в наличии видов оружия, будто осатанели. Затем стрельба угасла, поочередно затихали раскалившиеся стволы автоматов.
Смерть, уже было навалившаяся из ниоткуда, почти восторжествовавшая, отступила из-за ожесточенного упрямства солдат, успев прихватить, утянуть сержанта Панасюка.
Он лежал с еле угадывавшемся на лице выражением то ли обиды, то ли досады, поджав ноги и переломившись в поясе, как сухой треснувший сучок, жалкий, хрупкий, простреленный в бок, как раз в то место, где не прикрывал бронежилет.
Шарагин психовал, материл радиста, тот, брызгал слюной, вызывал вертолет. Небо-то было чистое, ни облачка, а вертушки не шли. Время бежало, вырывалось из под контроля, и вместе со временем, вместе с быстротекущими минутами, жидкими циферками сменявшими друг друга на купленных к дембелю часах на руке сержанта, черных, кварцевых часах в толстом пластмассовом корпусе, вместе с теми минутами гасла всякая надежда. - Где же они, гады! - метался Шарагин, и никто не мог его успокоить. - ...у меня "карандаш" загибается! - кричал он в пустоту эфира. Титов, Прохоров, другие солдаты поочередно всматривались в далекий перевал, надеясь выискать вертолеты, и переводили взгляды на Панасюка, замечая, как отчаливает он, не попрощавшись, на тот свет, как сдается, оказавшаяся в тупике, не в силах ни за что зацепиться, жизнь. Испуганно таращили глаза на умирающего товарища молодые бойцы, словно и не признавали его больше, настолько беспомощным, безвластным над ними теперь выглядел сержант.
Солдатня разбрелась, курили, жевали сухпаи, приглушенно разговаривали, и каждый про себя думал: во, бля, не повезло...
От бессилия сделать что-либо, взводный моментами впадал в отчаяние. Когда сержант последний в жизни раз приоткрыл глаза, Шарагин подумал:
...все будет хорошо... погодь, не умирай только...
Хотя очевидно было, что не выкарабкается сержант; и в ту же секунду
где-то и вовсе запрятано пока, намеком, тоненькой иголочкой едва заметно уколола мысль о смерти собственной, от которой он тут же, естественно, отмахнулся, не веря и не соглашаясь с подобной участью, однако, на всякий случай, пожелал самому себе концовку быструю, без мучений. За пятнадцать минут до прихода вертушек Панасюк умер. Лейтенант Шарагин сидел рядом с мертвым бойцом, сам изможденный, опустошенный, молча проклиная впервые за время службы в Афгане войну, ругал себя, мучился, будто мог он остановить те пули, что впивались в человеческие тела, или разогнать туман на другом конце перевала, чтобы быстрей пришли вертолеты, и успели донести до госпиталя сержанта.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)