Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



"8"

Пока пробирались знакомой дорогой в кустарнике, Ивановский, не столько успокоясь, сколько привыкая к своей неудаче, пытался разобраться в себе и решить, как действовать дальше. Конечно, исчезновение базы делало ненужной всю его вылазку, и было до слез обидно за все их напрасно потраченные усилия. Жаль было погибших ребят, умирающего Хакимова, но теперь его все больше начал донимать вопрос, как эту свою неудачу объяснить в штабе. Слишком уж врезались в память лейтенанта их совсем не военные проводы, короткое генеральское напутствие во дворе дома с высокими ставнями... Сынки! Вот тебе и "сынки"! Раззявы, растяпы чертовы, пока собирались, пока плутали в ночи, пока дрыхли во рву, база бесследно исчезла. Противное положение, ничего больше не скажешь, думал Ивановский, непрестанно морщась как от зубной боли. Он уже не уклонялся от колючих ветвей кустарника - шел напролом, чуть только сгибаясь, и думал, что лучше бы генерал отругал его в самом начале да отправил на проверку в Дольцево, чем вникать в тот его злосчастный доклад. А уж если было принято такое решение, то лучше бы начштаба жестко приказал ему относительно этой базы или даже пригрозил трибуналом на случай невыполнения приказа, чем так вот: сынки, на вас вся надежда. Что ему делать теперь с этой надеждой? Куда он с ней? Эта безотрадная мысль ворошила, будоражила его сознание, не давала примириться с неудачей и побуждала к какому-то действию. Но что он мог сделать?
Перейти шоссе снова оказалось непросто - еще издали стала видна сплошная лавина запрудивших его войск - шла, наверно, какая-то пехотная часть - колонны устало бредущих солдат, брички, повозки, изредка попадались верховые; во втором ряду ползли машины и тягачи с пушками на прицепе. Густой этот поток безостановочно двигался на восток, к Москве, и у лейтенанта в недобром предчувствии сжалось сердце - опять! Опять, наверное, наступают, возможно, прорвали фронт... Бедная столица, каково ей выстоять против такой силы! Но, наверно, найдется и у нее сила, должна найтись. Иначе зачем тогда столько крови, столько безвременно отданных за нее жизней, столько человеческих мук и страданий - есть же в этом какой-нибудь смысл. Должен ведь быть.
Вот только у него смысла получалось немного - хотя в этой мучительной ночи он отмахал шестьдесят километров, но база оттого не стала ближе, чем была вчера. Может, еще и дальше, потому что вчера у него была полная сил группа, неистраченная решимость, а что осталось сегодня? Даже у него самого, что ни говори, убыло силы, а главное - вместе с базой пропала прежняя ясность цели - он просто не знал, что предпринять и куда податься. Впрочем, сначала нужно было пробраться к своим.
И они с Пивоваровым, подхватив в руки лыжи, снова сползли с откоса на дно все того же противотанкового рва. Дальше идти к шоссе стало небезопасно, они затаились за очередным земляным изломом, изредка выглядывая из-за него на открывшийся участок дороги. Часто выглядывать не имело смысла - колонна войск тянулась там без конца и начала - перейти шоссе в такое время нечего было и думать. Значит, опять надо было ждать. И лейтенант принялся покорно коротать время на стуже, почти в отчаянии, в полукилометре от немцев. Теперь недавнего нетерпения не было, он готов был сидеть здесь до ночи, все равно днем никуда нельзя было сунуться. К тому же он еще не принял ровно никакого решения и не знал, куда направиться - дальше или, может, следовало возвращаться за линию фронта к своим. С Пивоваровым он почти не разговаривал - разговор помешал бы слушать, а слух теперь был их единственной защитой в этом бесконечном, заметенном снегом противотанковом рву. Ивановский время от времени доставал из кармана свои часы, которые лишь свидетельствовали, как безостановочно и быстро шло время. Приближалась студеная зимняя ночь. Невзирая на холод, очень хотелось спать. Наверно, только теперь лейтенант почувствовал, как изнемог он за этот ночной бросок. Напряжение, ни на минуту не оставлявшее его несколько дней подряд, постепенно спадало, незаметно для себя он даже вздремнул, прислонившись спиной к морозному снежному склону, и вдруг зябко прохватился от тихого голоса Пивоварова:
- ...а товарищ лейтенант! Проходят, кажется.
- Да? Проходят?
Пристроившись на откосе и высунув из-за насыпи голову, боец наблюдал за дорогой, голос его прозвучал обнадеживающе, и лейтенант тоже взобрался на откос. Шоссе действительно освобождалось от войск - последние повозки медленно удалялись на восток. Наверно, надо было бежать к пригорку. Они подхватили лыжи и трусцой побежали по дну рва, ступая в глубокие, еще не заметенные снегом свои следы. Им опять повезло, они вовремя выбрались на укатанную пустую дорогу и, перебежав ее, снова скрылись во рву. Пока бежали, основательно прогрелись, у Ивановского вспотела спина, а у Пивоварова опять густо заплыло потом лицо - со лба по щекам стекали крупные, будто стеариновые, капли. Тяжело дыша, боец размазывал их рукавом маскхалата, но нигде не отстал, не замешкался, и Ивановский впервые почувствовал дружеское расположение к нему. Слабосильный этот боец проявлял, однако, незаурядное усердие, и было бы несправедливым не оценить этого.
За первым изгибом рва, на пригорке, Ивановский замедлил шаг и несколько раз с облегчением выдохнул жарким паром. Кажется, опять пронесло. Откуда-то издали послышалось урчание дизелей, но это его не беспокоило. Его мысли уже устремились вперед, туда, где их возвращения ждали четверо его бойцов, и первой тревогой лейтенанта было: как там Хакимов? Конечно, глупо было бы ждать, что тот очнется и встанет на ноги, но все-таки... А вдруг он скончался? Почему-то подумалось об этом без должного сожаления, скорее напротив - с надеждой. Как бы все было проще, если бы Хакимов умер, как бы тем самым он услужил им. Но, видно, это не в его власти. Где-то совсем близко, во рву, были его бойцы, и лейтенант прислушался, казалось, он уловил чей-то негромкий голос, как будто Краснокуцкого. Лейтенант вышел из-за очередного излома и неожиданно лицом к лицу встретился с Дюбиным. Очевидно, заслышав его приближение, старшина обернулся и с напряженным вниманием на буром лице взглянул в глаза лейтенанту. Неподалеку у откоса сидели в снегу Лукашов, Краснокуцкий, Судник, а возле волокуши с Хакимовым, горестно сгорбившись, застыл во рву Заяц.
Все повернулись к пришедшим, но никто не сказал ни слова; лейтенант, тоже молча и ни на кого не взглянув, прошел к волокуше. - Что Хакимов?
- Да все то же. Бредит, - сказал Лукашов.
- Воды давали?
- Как же - воды? В живот ведь.
Да, по-видимому, в живот. Если в живот, то воды нельзя. Но что же тогда можно? Смотреть, как он мучается, и самим тоже мучиться с ним? Лейтенант вгляделся в бледное лицо Хакимова со страдальческим изломом полураскрытых, иссохших губ - боец едва слышно постанывал, не размыкал век, и было неясно, в сознании он или нет.
- Надо бы полушубком укрыть, - сказал издали Дюбин. Ему раздраженно ответил Лукашов:
- Где ты возьмешь полушубок?
- Ну погибнет.
- Давно пришел? - не оборачиваясь от Хакимова, спросил Ивановский. - Час назад, - сказал Дюбин и кивнул в сторону Зайца. - Вон из-за него лыжу сломал.
- Каким образом?
- Да как лес обходили, - сказал Заяц. - На какую-то кочку попал, хрясь, и готова. Не виноват я...
Наверное, в другой раз было бы нелишне как следует отчитать этого Зайца, дважды подведшего группу, но теперь Ивановский смолчал. То что Дюбин догнал остальных, слегка обрадовало его, хотя радость эта сильно омрачалась общей их неудачей. Лейтенант намеренно старался отмолчаться, не заводить о том разговор, он просто боялся того момента, когда обнаружится, что этот их сумасшедший ночной бросок был ни к чему. Но долго отмалчиваться ему не пришлось, хотя весь его сумрачный вид никак не располагал к разговору, и это видели все. Тем не менее вопрос о базе, видно, томил и других, а рядом во рву сидел, отдыхая, простодушный молодой Пивоваров, к которому теперь и устремились взоры остальных. Первым не выдержал Лукашов.
- Ну что там? Немцев много? - тихо спросил он за спиной лейтенанта. - А нету немцев. Склада тоже нет, - легко ответил Пивоваров. - Как нет?
Лейтенант внутренне сжался.
Он не видел, но почти физически почувствовал, как встревоженно замерли за его спиной лыжники, и, долго не выдержав, сам поднялся на ноги. - Как нет, лейтенант? Это что - в самом деле? - поднялся вслед за ним Лукашов. Все остальные в крайнем удивлении, почти с испугом смотрели на командира.
- Да, базы нет. Наверно, перебазировалась в другое место. Стало тихо, никто не сказал ни слова, только Краснокуцкий сквозь зубы сплюнул на снег. Заяц все еще недоумевающе глядел в лицо Ивановскому. - Называется, городили огород! Плели лапти, - бросил в сердцах Лукашов. - Что поделаешь! - вздохнул Краснокуцкий. - На войне все случается. - А может, ее там и не было? Может, она где в другом месте? - недобро засомневался Лукашов, по-прежнему стоя обращаясь к лейтенанту. - Там была, - просто ответил ему Пивоваров. - Столбы вон остались. Без проволоки только.
Лейтенант отошел от волокуши, скользнув взглядом по Суднику, который с бруствера напряженно смотрел в ров. Командир старался не видеть Лукашова, но он чувствовал, как недобрая, злая сила распирала старшего сержанта, и тот готов был начинать ссору.
- А что, и следов никуда нет? - со спокойной деловитостью спросил Дюбин.
- Ничего нет, - сказал Ивановский.
- Что же получается... Как же так? - не унимался Лукашов. - Кто-то виноват, значит.
Лейтенант резко обернулся к нему.
- Это в чем виноват?
- А в том, что понапрасну этак выкладывались! Да и люди погибли... - Так вы что предлагаете? - осадил его лейтенант резким вопросом. Он не мог начинать с ним спор, так как знал, что в этом их напряжении недалеко до ссоры, к тому же он не мог не чувствовать, что в значительной степени старший сержант прав. Но зачем теперь много говорить об этом, без того было тошно, каждый переживал эту неудачу. К тому же в таких случаях в армии было непозволительно выражать свое недовольство или возмущение - подобное всегда пресекалось с наибольшей строгостью. Лукашов же загорячился, глаза его зло блестели, одутловатое в щетине лицо стало недобрым.
- Что мне предлагать? Я говорю...
- Помолчите лучше!
Старший сержант умолк и отошел в сторону, а лейтенант опять сел в снег. Разговор был не из приятных, но что-то томившее его с утра разом спало, как-то само собой все разрешилось, хотя, может, и не самым наилучшим образом. К нему больше не обращались, наверно, видели, что теперь он знает не больше остальных. Бойцы молча ждали новой команды или решения, как быть дальше, и он, поняв это, достал из-за пазухи карту. Он попытался все же что-то найти на ней, что-то решить про себя, пытался понять, куда с наибольшей вероятностью могла переместиться эта проклятая база. Но сколько он ни вглядывался в карту, та не ответила ни на один из его вопросов, красная линия шоссе скоро убегала за ее край, соседнего же листа у него не было. И здесь, а наверное, и дальше удобных для складов мест была пропасть: в лесах, перелесках, овражках. Где ее искать? Он так сидел долго и молчал, не убирая с колен разложенной карты, по которой снежной крупой шуршал ветер. Он уже ничего не рассматривал на ней - просто ушел от ненужных теперь разговоров с бойцами, их вопрошающих взглядов. Он чувствовал, что незамедлительно нужно что-то решить, как только стемнеет, отсюда надо убираться. Только куда? - Подмените Судника. Небось закоченел на ветру, - ни к кому не обращаясь, сказал лейтенант, когда почувствовал, что недоброе молчание в группе слишком затянулось. - Заяц!
Заяц сразу же встал и начал взбираться на бруствер, а Судник, обрушивая снег, на заду сполз в ров. Поднятое им снежное облако обдало Дюбина, который заворошился и встал на ноги.
- Так что же дальше, командир? - спросил он.
- Что именно? - сделал вид, будто не понял, Ивановский, хотя он отлично понимал, что беспокоит старшину.
- Куда дальше пойдем?
- Вы пойдете назад, - просто решил командир.
- Как? Я один?
- Вы и остальные. Попытайтесь спасти Хакимова.
- А вы?
- Я? Я попробую отыскать базу.
- Один?
Этот вопрос старшины Ивановский оставил без скорого ответа. Он не знал, пойдет ли один или с кем еще, но что надо продолжить поиски, это он вдруг понял точно. Он не мог возвратиться ни с чем, такое возвращение было выше его возможностей.
- Нет, не один. Кто-то еще пойдет.
- В самом деле? А может, я, лейтенант? - сказал Дюбин, как бы испытывая себя своею решимостью. Но лейтенант молчал.
Ивановский напряженно додумывал то, чего не додумал раньше. Конечно, выход для него возможен только такой, он не мог рисковать всеми, его люди сделали все, что должны были сделать, и не их вина, что цель оказалась недостигнутой. Далее начинался особый счет его командирской чести, почти личный его поединок с немецкой уловкой, и бойцы к этому поединку не имели отношения. Тем более что шансы на успех пока были неясны. Отныне он станет действовать на свой страх и риск, остальные должны возвратиться за линию фронта.
Лейтенант поднял от карты лицо и прямо посмотрел на Дюбина. Иссеченное преждевременными морщинами, темное от стужи лицо старшины было спокойно, взгляд из-под маленького козырька краснозвездной буденовки спокойно-выжидателен и ненавязчив, он как бы говорил сейчас: возьмешь - хорошо, а нет - напрашиваться не стану. И лейтенанту почти захотелось взять с собой старшину, наверно, лучшего напарника здесь не сыскать. Но тогда старшим в отходящей группе он должен назначить Лукашова, а он почему-то не хотел этого. Лукашова он уже немного узнал за время этого их пути сюда, и в душе командира появилось устойчивое предубеждение против него.
Значит, с группой должен остаться Дюбин.
Их очень немного возвращалось назад, на их попечении был трудный Хакимов, обратный их путь вряд ли окажется легче пути сюда, а лейтенанту очень хотелось, чтобы они по возможности благополучно дошли до своих. В этом смысле разумнее всего было положиться на опытного, уравновешенного старшину Дюбина.
- Нет, старшина, - сказал лейтенант после продолжительной паузы. - Поведете остальных. Со мной пойдет... Пивоваров.
Все с некоторым удивлением повернули головы в сторону прилегшего на бок Пивоварова, который при этих словах лейтенанта вроде засмущался и сел ровно.
- Так, Пивоваров?
- Ну, - просто ответил тот, вспыхнув и сморгнув белесыми ресницами. - Ну и лады, - сказал лейтенант, довольный тем, что все так скоро уладилось.
Потом он не раз будет спрашивать себя, почему его такой важный выбор так неожиданно для него самого, почти бессознательно пал на этого молодого бойца? Почему бы в помощники себе не выбрать сапера Судника или рослого сильного Краснокуцкого? Неужели безропотная покорность слабосильного паренька единственно определила его решение? Или тут повлиял на него их сегодняшний совместный бросок через шоссе, где они вдвоем пережили опасность и первое общее для всех разочарование.
Тем не менее выбор был сделан, Пивоваров как-то враз подобрался, помрачнел или посерьезнел и тихо сидел в истоптанном снежном сугробе. - Что ж, ваше дело, - сказал Дюбин. - Как там передать, в штабе? - Я напишу, - подумав, сказал Ивановский.
Бумаги, однако, у него не нашлось, был только трофейный карандаш с выдвижным стержнем, пришлось старшине вырвать листок из замусоленного своего блокнота, на котором лейтенант, недолго подумав, написал: "Объекта на месте не оказалось. Группа понесла потери, отправляю ее обратно. Сам с бойцом продолжаю поиски. Через двое суток предполагаю вернуться. Ивановский. 29.11.41 г.".
- Вот. Передайте начальнику штаба.
- Это самое, гранаты возьмете?
- Да. Гранату и пару бутылок. Пивоваров, возьмите у Судника бутылки. Гранату давайте мне.
Старшина снял с пояса противотанковую гранату, которую лейтенант тут же подвязал тесемкой к ремню.
- И подрубать бы запастись надо?
- Подрубать тоже. Дайте сухарей. Консервов пару банок. Сами-то уж в АХЧ завтракать будете.
- Дал бы бог, - вздохнул Краснокуцкий.
- Только смотрите при переходе. Как бы опять не напоролись. Не жалейте животов - головы целее будут.
- Это понятно, - тихо согласился Дюбин.
- Ну, вроде темнеет, можете двигать. А мы еще посидим тут. Как там на шоссе, Заяц?
- Какая-то с фарами катит. Одна или больше - хорошо не видать. Старшина завязал вещевой мешок, Пивоваров складывал в свой сухари и две большие, завернутые в портянки бутылки с КС. Лукашов и Краснокуцкий, не ожидая команды, подступили к обсыпанному снежной пылью Хакимову. - Смотрите Хакимова, - сказал лейтенант Дюбину. - Может, еще дотянет до утра.
- О чем разговор!..
- Тогда все. Топайте!
- Что ж, счастливо, лейтенант, - обернулся Дюбин и тут же скомандовал бойцам: - А ну взяли! За лыжи, за лыжи берите. Поднимайте. Выше, еще выше. Вот так...
Они подняли Хакимова и с трудом выбрались из рва. На бруствере Дюбин еще оглянулся - прощание вышло второпях, скомканным, и Ивановский махнул рукой:
- Счастливо.
Когда они скрылись там и последним исчез за бруствером высокий капюшон старшины. Ивановский сел в снег. Он почувствовал особенное удовлетворение оттого, что Дюбин не пропал окончательно, догнал группу и теперь с теми, кто возвращался, будет толковый и человечный командир, который должен их привести к своим. А они здесь как-нибудь справятся вдвоем с Пивоваровым, который все еще стоял во рву, глядя поверх высокого бруствера. Чтобы разрушить неловкость, вызванную этим прощанием, лейтенант сказал с несвойственной для него словоохотливостью:
- Садись, Пивоварчик, отдохнем. Тебя как звать?
- Петр.
- Петька, значит. А меня Игорь. Ну что ж, может, нам еще повезет? Как думаешь?
- Может, и повезет, - неопределенно сказал Пивоваров, потирая ложу винтовки, и вздохнул тихонько и прерывисто.
- Ладно, пока есть время, давай подрубаем, меньше нести будет, - сказал Ивановский, и Пивоваров, присев, начал развязывать вещевой мешок.


Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)