Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 


   Старая женщина, которая живет выше нас, в  мансарде,  проходит  однажды
мимо меня по лестнице, спускается на несколько ступенек и останавливается.
Стоит и вдруг внезапно оседает,  ноги  ее  подломились,  как  спички.  Она
лежит, как груда тряпья,  и  не  шевелится.  Я  медленно  подхожу  к  ней,
останавливаюсь, наклоняюсь, становлюсь на колено и осматриваю ее. Глаза ее
неподвижны, белки желтого цвета, рот с узкими,  сухими  и  потрескавшимися
губами, окруженными сетью морщин, приоткрыт, и на полу образовалась лужица
из слюны. Она больше не дышит. Я кладу руку на ее сморщенную грудь,  туда,
где у человека находится сердце. Оно уже не бьется.
   Начальник почты Гибельмайер дает разгон отцу  при  всех,  стоя  посреди
зала,  из-за  какого-то   срочного   письма,   которое   было   отправлено
недостаточно быстро. Я присутствую при этом совершенно случайно,  стоя  за
колонной. И этот начальник почты Гибельмайер орет, сучит кулаками, краснея
от возбуждения. Отец не произносит ни слова, стоит маленький, сгорбленный,
дрожащий. И в то же время - навытяжку.  Смотрит  несколько  искоса,  снизу
вверх на Гибельмайера, который  стоит  перед  ним  гордо  выпрямившись.  И
рычит. Из-за какого-то паршивого письма. А отец молчит - верноподданно.
   Вечером того же дня отец сидит как всегда молча. Просит пива.  Выпивает
его молча. Просит еще кружку. Потом еще одну. Затем он обращается ко мне и
говорит: "Карл, настоящий мужчина должен быть гордым человеком и  обладать
чувством чести. Честь важна, она является решающим  делом.  Ее  необходимо
защищать всегда, понимаешь? Никогда не  надо  смалчивать,  когда  прав.  И
всегда блюсти мужскую честь". "Да что там, - отвечаю я, - иногда  можно  и
промолчать  и  стерпеть  оскорбление  -   хотя   бы   из-за   собственного
спокойствия". "Никогда, - отвечает отец возбужденно,  -  никогда,  слышишь
ты! Бери пример с меня, мой сын. Сегодня у меня получилась на почте стычка
с начальником, с этим Гибельмайером. Тот попытался на меня  накричать!  Но
это у него не вышло. Я его разделал под орех". "Ну хорошо, отец", - говорю
я и ухожу. Мне стыдно за него.


   Я держу руку своего друга Хайнца, а она холодна как лед.  Поднимаю  его
голову  вверх,  немного  поворачиваю   ее   в   сторону   и   рассматриваю
развороченную выстрелом черепную коробку, вижу водянистую кровь и выпавший
мозг желтого и серого цвета. Осторожно кладу голову  друга  на  землю,  на
моих руках липкая кровь. А затем я рассматриваю оружие, лежащее  на  земле
рядом с ним, - это карабин образца 1898 года. Наконечник  пули,  очевидно,
был  надпилен.  Хайнцу  не  хотелось  больше  жить.  Что  же  должно  было
произойти, чтобы человеку не хотелось больше жить на свете? Эта мысль меня
с тех пор не оставляет.


   Девушка прижимается ко мне, я чувствую ее тепло  сквозь  толстую  ткань
своего костюма. Я не вижу ничего, кроме мерцания ее глаз, и я чувствую  ее
дыхание, ее влажный рот, а мои руки скользят по ее спине и  натыкаются  на
решетку забора, к которому я ее прижимаю.  Чувствую  лишь  прилив  горячей
крови и не знаю сам, что делаю.  Затем  чувствую  какое-то  опустошение  и
слышу вопрос: "А как тебя, собственно, зовут?"


   "Здесь двести центнеров картофеля",  -  говорю  я  арендатору.  Тот  не
смотрит на меня  и  спокойно  замечает:  "Здесь  сто  центнеров.  Усекли?"
"Ничего не усек, - говорю я. - Поставлено две сотни центнеров  картофеля".
"Заносить в ведомость следует только сто,  -  утверждает  арендатор.  -  А
записывать следует то, что скажу я. Понятно? Слышали ли  вы  что-нибудь  о
бедственном положении, в котором находится наше сельское хозяйство, Крафт?
Задумывались ли о том, что мы с трудом удерживаемся на поверхности?  А  вы
еще хотите бросить в глотку государству, и  именно  этому  государству,  с
таким трудом заработанные деньги?! Это же чистое самоубийство.  Итак:  сто
центнеров! Записывайте". "Записывайте сами, - отвечаю я и  пододвигаю  ему
документы. - А меня оставьте, пожалуйста, в покое с вашими  разговорами  о
бедственном положении и прочей болтовней!" "Крафт, - бросает арендатор,  -
я боюсь, что вы не годитесь для этой профессии. Вы не умеете  подчиняться.
У вас нет чувства солидарности". "Я не сделаю никаких фиктивных  записей",
- отвечаю я. "Вы что же, - говорит тогда арендатор, - хотите меня обвинить
в присвоении продуктов? Смотрите сюда - что здесь стоит? Что я только  что
записал? Двести! Ну вот, видите. Я хотел лишь подвергнуть  вас  небольшому
испытанию. И естественно, я не потерплю, что вы подозреваете меня в  таких
делах и даже обвиняете. С вами нельзя  сотрудничать.  Я  сделаю  из  этого
надлежащие выводы!"
   "Твой сын Карл, - говорит мой дядя отцу, когда  мы  собираемся  вечером
вместе, - по-видимому, вообще не понимает характера нынешнего времени.  Он
редко ходит в церковь и даже не делает попыток обзавестись семьей. Поэтому
у него появляются ненужные мысли. Ему срочно нужно  в  армию.  А  там  ему
вправят мозги".


   "С 1937 года начал проходить военную службу. По истечении двух лет  был
произведен в унтер-офицеры и  демобилизован,  однако  вскоре,  летом  1939
года, был снова призван в армию. Вследствие начала войны остался  в  своей
войсковой части. После похода на Польшу был произведен  в  фельдфебели,  а
после похода во Францию - в лейтенанты. В ходе боев  в  России  командовал
ротой в 374-м пехотном полку. Там  присвоено  звание  "обер-лейтенант".  В
начале 1944 года откомандирован в военную школу. Имею  следующие  награды:
Железный крест I степени, Железный крест II степени,  серебряный  знак  за
участие в ближнем бою и знак за ранение".


   Унтер-офицер Райнсхаген, являющийся инструктором новобранцев,  обладает
целым рядом качеств - он прирожденный солдат. Подтянутый, требовательный и
непреклонный по службе, однако без царя в голове. Так, например, он  знает
назубок строевой устав, в других же разбирается  плохо.  Однако  я  хорошо
знаю многие положения, и прежде всего о порядке прохождения службы,  праве
обжалования и обращении с подчиненными. Эти положения  я  ему  при  случае
цитирую, хотя он и слушает их с недовольством. Тогда следует  практическое
извлечение из них - я  подаю  ему  тщательно  продуманную  и  обоснованную
жалобу. Она должна пойти через него по  команде!  Сначала  он  рычит,  как
будто бы его проткнули  копьем,  затем  постепенно  успокаивается  и  даже
проявляет дружеские чувства. "Вы мне не должны подкладывать такую свинью",
- говорит он, прикидываясь простодушным.  "Вам  надлежит  вести  себя  как
положено, только и всего", - отвечаю я. И он это обещает.
   В изредка выпадавшее свободное время - девушки, с которыми я знакомился
главным образом в трактире "Англерсруе": уборщицы, продавщицы, машинистки.
Несколько  танцев,  несколько  рюмок  спиртного,   недолгая   прогулка   в
близлежащий  парк  -  и  там   получение   быстрого,   но   основательного
удовлетворения. Затем снова назад, еще несколько  танцев  с  парой  кружек
пива. А потом казармы. До следующей субботы.
   Знакомство с Евой-Марией, дочерью чиновника, в кино - во время фильма с
участием  широкоплечей,  львинообразной   женщины   с   мужским   голосом,
горланившей любовные песни. Срочно необходимо развлечься. К счастью, рядом
со мною сидела Ева-Мария. Она повела меня к себе домой - в большую,  чисто
прибранную и обставленную хорошей мебелью квартиру.  Родители  ее  были  в
отъезде.  Несколько  счастливых,   беззаботных   часов   и   ошеломляющее,
редкостное  ощущение  счастья.  Когда  я  затем  поздно,   очень   поздно,
возвращаюсь в казармы, у меня  появляется  желание  громко  запеть.  Таким
счастливым чувствовал я себя тогда! Но эта ночь больше  не  повторилась  -
для меня во всяком случае. "Не будем сентиментальными", - говорит она. "Но
я же тебя люблю!" - восклицаю я. Я произношу эти слова впервые в жизни. "А
мне это говорят и другие",  -  заявляет  Ева-Мария.  Потом  она  уходит  с
другим.
   Стою  в  ночи  на  улице  нашего  маленького  гарнизонного  городка   и
вслушиваюсь в тишину. Я поднимаю голову и вижу слабый свет за  занавесками
окон. Когда я закрываю глаза, я вижу ее перед собой и вижу  все,  что  она
делает, все, что с ней происходит;  вижу  ее  улыбку,  выражение  счастья,
удовольствия и страха, отражающихся  одновременно  на  ее  лице,  вижу  ее
приоткрытый, жаждущий поцелуя рот, вижу ее груди, которые  она  прикрывает
руками, вижу всю ее чудесную фигуру. И я вновь закрываю глаза и вижу  себя
самого рядом с нею - в ту единственную, незабываемую ночь.
   И я говорю себе: "Отныне я не скажу ни одной  женщине,  что  люблю  ее.
Никогда в жизни".
   ...Потом война. Прямо передо мной солдат, прячущийся за краем  колодца.
Он согнулся в три погибели, как если бы у него были боли и он переносил их
молча. Его волосы под фуражкой стоят дыбом.  В  нем  сидит  страх,  а  вся
одежда и он сам в грязи. Через прицел своей винтовки я отчетливо вижу  его
всего  в  каких-то  шестидесяти  метрах  от  меня.  Ствол  моей   винтовки
поднимается на уровень его головы, я целюсь в  висок,  над  которым  видны
спутанные, нечесаные волосы. Указательный палец моей правой руки  медленно
сгибается, но я не могу стрелять. Просто не могу! Но солдат из-за  колодца
стреляет. Один из моих соседей как бы подпрыгивает, смотрит  неподвижно  в
течение нескольких секунд в ничто, затем между  глазами  у  него  начинает
бить фонтаном кровь, и он испускает дух.
   "Вот тебе еще одна добавочная буханка хлеба", - говорит мне фельдфебель
Ташенмахер. "Мне она  не  нужна",  -  отвечаю  я.  Фельдфебель  Ташенмахер
распорядился взять с транспортной машины два десятка буханок - для  личных
нужд. "Ладно, брось, - говорит он мне простодушно, а когда он этого хочет,
он может быть весьма простодушным, - ты же не собираешься  расстроить  всю
игру, клади буханку в сумку. С нею можно кое-что сделать. За нее ты можешь
получить невинную девушку, если у тебя есть на то  желание.  Я  могу  тебя
снабдить соответствующим  адреском  -  видишь,  насколько  я  великодушен,
парень".  "Не  об  этом  речь",  -  отвечаю  я.  Его  простодушие  заметно
уменьшилось. "Чудак, - замечает он, - ты что, рехнулся, что ли? Чего же ты
хочешь? Две буханки? Ну бери, шут с тобой". "Нет",  -  отвечаю  я.  "Тогда
три, - говорит он сердито, - и это мое последнее предложение". "Я  требую,
- заявляю я, - чтобы все два десятка буханок были  возвращены  туда,  куда
они предназначены. Это тоже мое последнее предложение. Если это  не  будет
сделано, я  об  этом  доложу".  Нещадно  ругаясь,  фельдфебель  Ташенмахер
укладывает все двадцать буханок, и притом собственноручно, назад.
   ...Ребенок  хочет  подойти  ко  мне,  он  поднимает  руку  и  открывает
маленький рот. Но офицер выгоняет его наружу вместе с  матерью.  Затем  он
отдает распоряжение сжечь дом вместе  с  двором,  якобы  для  того,  чтобы
обеспечить сектор обзора и обстрела. Дым волнами  плывет  в  мою  сторону,
вызывая тошноту, и, принимая  желтый  и  зеленый  оттенки,  окутывает  мою
голову. А я стою неподвижно и стараюсь не дышать, я слышу раздирающий душу
вопль женщины и то, как задыхается ребенок. Но я не шевелюсь  и  не  дышу.
"Надо убивать, чтобы не быть убитым самому, - говорит офицер. - Это  закон
войны, и никто не может от этого уйти".


   ..."Навести мою дорогую жену, - говорит мне товарищ. - Отвези  ей  этот
пакет, я тут кое-что собрал из съестного. Передай  ей  от  меня  привет  и
скажи, что я постоянно думаю о ней". И вот я  сижу  напротив  жены  своего
товарища. Она просит меня рассказывать обо всем, она рада, и  мы  пьем.  Я
хочу идти, но она не отпускает меня. "К чему торопиться,  разве  здесь,  у
меня, так плохо?" - говорит  она.  В  помещении  тепло  и  становится  еще
теплее. Тогда  она  говорит:  "Располагайся  поудобнее  и  не  стесняйся".
Хорошо, я снимаю китель. А зачем она снимает свою блузку да еще чулки?  Ах
да, в комнате тепло, и нам так хорошо сидеть вдвоем, как  она  говорит,  а
кроме того, она мне доверяет. Это мне нравится, и за это мы  пьем  еще.  А
потом она вдруг говорит, придвигаясь ко мне: "Ты всегда так долго  бываешь
нерешительным? Или, может быть, ты совсем разучился? А может быть, я  тебе
не нравлюсь?" "Нет, - отвечаю я, - такая ты мне не нравишься". Затем я даю
ей пощечину - бью по этому прекрасному, но глупому и похотливому лицу.


   ..."Теперь вы офицер, - говорит мне командир. - И  я  полагаю,  что  вы
будете  достойны  этого  производства,  лейтенант  Крафт".  "Попробую",  -
отвечаю я.
   Сто двадцать солдат - мне подчиненных, мне доверенных, судьба которых в
моих руках, - всегда со мною. Я совершаю вместе с ними марши,  сплю  между
ними, мы разделяем нашу пищу, сигареты, справляем рядом друг с другом свою
нужду и убиваем тоже совместно, плечом к плечу, месяц за месяцем,  день  и
ночь. Некоторые выбывают,  поступают  новые  -  немало  и  погибает.  Одни
погибают случайно или выполняя приказ,  некоторые  потому,  что  не  хотят
больше жить. Смерть всегда рядом с нами. Меня, однако,  она  щадит.  Чтобы
сохранить меня? Если так, то для чего?
   ..."Теперь вы стали обер-лейтенантом, Крафт, - говорит мне командир.  -
И я надеюсь, что вы будете достойны этого". Он произносит эти слова, я  их
выслушиваю, но ничего не говорю в ответ. А что это,  собственно,  такое  -
быть достойным?
   Родину, или то, что называется родиной, - когда-то маленький,  тихий  и
как бы немного заспанный город - теперь не узнать. Как  из-под  земли  там
вырос гидролизный завод. Котлы и трубы на площади в  несколько  квадратных
километров. Да  кроме  того,  еще  и  поселок  для  инженерно-технического
персонала,  бараки  для   рабочих   и   служащих.   И   суда   на   Одере,
переоборудованные для  жилья,  -  старые  калоши,  плавучие  сараи  -  для
чернорабочих и  перемещенных  лиц.  Время  от  времени  некоторые  из  них
болтаются, повешенные на реях или в  носовой  части  этих  судов,  видимые
издалека, - за саботаж, шпионаж, попытку к бегству и тому подобное.  Здесь
же казармы и помещения для расквартирования охраны и органов безопасности.
В довершение вокруг расположены двенадцать зенитных батарей. И вот однажды
ночью сюда посыпались бомбы! Авианалет  продолжался  всего  тридцать  пять
минут, но маленький городок перестал существовать. Погибли и мои родители.
   Эти годы отмечены военными кампаниями и женщинами:  трупы,  убийства  и
секс. Польша, западный пригород Варшавы, полусгоревший, с  отвратительными
запахами дом, в котором  жила  женщина  по  имени  Аня,  продолжительность
знакомства - два дня. Франция,  Париж,  одна  из  гостиниц  на  Монмартре,
вблизи которой - встреча с Раймондой, всего таких встреч - четыре за шесть
недель. Россия, городок неподалеку от Тулы, девушка, имени которой я  даже
не знаю,  продолжительность  общения  -  двадцать  минут.  И  все  это  за
продукты, шнапс, пропуска. Почти всегда после этого отвращение к -  самому
себе. Никогда никакой любви, даже тогда, когда  в  этой  игре  участвовали
немецкие девушки, как, например,  во  время  одной  из  поездок  ночью  по
железной дороге, или на грузовом автотранспорте, на  котором  следовали  к
месту назначения девушки вспомогательной службы,  или  же  в  операционной
палатке, пока отсыпался перебравший накануне врач.
   И  вот  появилась  девушка,  с  которой   у   меня   связано   глубокое
беспокойство. Мне доставляет удовольствие находиться  с  нею  вместе.  При
этом даже после проведенной вместе ночи ей можно смотреть в глаза.  У  нее
приятный, обезоруживающий смех. В наших отношениях нет  ничего  гнетущего,
ничего, что вызывало бы отвращение. Появилось даже чувство, которое  можно
назвать  желанием  ее  видеть.  Или  говоря  точнее  -  потребностью!   Но
потребность, как это ни странно, без жажды поразвлечься. Все  это  немного
пугает после всего того, что было в минувшие годы. И что самое страшное: я
несколько раз пытался сказать ей то, чего не хотел бы говорить  никогда  и
никому: "Я тебя люблю!" Но я этого, наверное, не скажу. Прежде всего из-за
нее самой.
   Эту девушку зовут Эльфрида Радемахер.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)