Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



Партизанами были изгнаны немцы и их ставленники из 346 населенных пунктов со 170 тысячами населения. Районы Навлинский, Суземский освобождены полностью. Частично освобождены районы - Севский, Трубчевский, Брасовский, Комаричский, Выгоничский. В партизанском крае проведена реорганизация партизанских отрядов.
В крае созданы районные и сельские органы Советской власти. Образованы районные комитеты партии. Организованы органы НКВД, милиции.
Среди населения проводится политико-массовая работа. В селах партизанами проводятся митинги, собрания, на которых принято письмо товарищу Сталину, подписанное партизанами и колхозниками. Собрано на заем и в фонд обороны свыше полутора миллионов рублей. Организован выпуск газеты "Партизанская правда". Подготовлен аэродром для принятия самолетов с Большой земли. Партизанское движение в некоторых районах приняло характер всенародного восстания против фашистских захватчиков и приводило в страх и трепет фашистских заправил и их ставленников. Наши боевые дела тревожат не только немецких солдат и жандармов. Как увидите, нашими успехами обеспокоено и высокое гитлеровское начальство. Генерал фашистской главной ставки фон Браухич в положении "по борьбе с партизанами" пишет такое:
"Русские партизаны наносят удары не только по мелким войсковым частям и соединениям действующих войск, но нарушают снабжение войск, разрушают военные сооружения в тыловых районах". Генерал Блоцман, со своими солдатами ведущий борьбу с партизанами, в приказе Э 1 от 15 февраля 1942 года писал:
"Разведкой установлено большое количество партизан. Партизаны хорошо обуты, одеты, имеют хороших лошадей, сани, достаточно лыж и маскировочных халатов.
В русских селах население сочувствует и помогает партизанам. В селах ни полиции, ни старост нет. При расположении на отдых 50% солдат спать не ложатся".
- Да, теперь спать немцу некогда, - пробасил кто-то в задних рядах. Сделав паузу, переждав, пока уляжется смешок, Бондаренко продолжал: - Генерал фон Гридус в приказе от первого июля сорок первого года писал:
"Партизаны лучше стреляют, выбирают лучшие позиции для обороны и нападения, чем мадьярские солдаты. Партизанам доставляют из Москвы самолетами пушки и обмундирование.
...Когда крестьянин спрашивает винтовку, не давай - может убить. ...Нельзя разговаривать в домах - все будет передано партизанам". Противник, чувствуя возрастающую силу народа, усиление боевой и диверсионной деятельности на основных его коммуникациях и захват партизанами значительных территорий в его тылу, поставил перед собой задачу: уничтожить партизан Орловской области и обеспечить бесперебойное движение поездов, техники и живой силы к линии фронта. Но это им не удастся. Если мы не дрогнули осенью, то теперь, имея опыт борьбы, и осенью, и зимой, и весной, - не дрогнем и подавно... Бондаренко еще долго говорил о задачах, стоящих перед партизанским краем.
А я думал: "Так вот что значит работа Брянского обкома на Большой земле, вот почему с таким нетерпением ожидали его приезда сюда, в леса, Бондаренко и другие посвященные товарищи". Я стал знакомиться с героями-партизанами или, как говорят, вникать в курс дела.
Героями края были не дожившие до триумфа партизанского движения бойцы, младшие и средние командиры Красной Армии и среди них лейтенант Стрелец. Его я уже не застал в живых, но легенды о нем я слыхал из уст орловского крестьянства. В тылу у противника самым верным критерием работы партизан является мнение народа об отряде или об отдельной личности - руководителе.
Прежде чем пойти по партизанской дороге, то есть до встречи с Ковпаком, а затем и после встречи с ним, я видел несколько сотен партизанских отрядов - им не было числа в немецком тылу - и понял одну истину, которая позже была так ярко выражена Ковпаком: надо делать так, как народ хочет. Очевидно, лейтенант Стрелец, которого я никогда не видел (в начале 1942 года он погиб смертью героя в жестоком бою с немцами в Брянских лесах), делал партизанское дело так, как этого хотел народ. Имя Стрельца было известно во всех деревушках, в селах, на железнодорожных станциях... О его славных набегах на эсэсовские эшелоны, на железнодорожные мосты, на формировавшуюся тогда немецкую полицию рассказывали в десятках вариантов.
Как я представлял себе полицию, готовясь в Ельце к вылету в тыл, я уже писал. Действительность оказалась совсем иной. Вот зарисовка с натуры, записанная на свежую память в первые дни моего пребывания там. К комиссару партизанского отряда имени 26 бакинских комиссаров вводят невзрачного человека. На нем вылинявшая ситцевая рубаха в полоску, пестрядинные порты и опорки. В руках он мнет изжеванную кепку.
- Как фамилия?
- Плискунов. Митрофан Плискунов.
- Полицейский?
- Чаво?
- Полицейский, спрашиваю?
- Я-то?.. Не-е... Я из охраны...
- Чего охраняешь?
- Чаво?..
- Ты что дураком прикидываешься? Отвечай толком на вопросы. Что, где охранял? И от кого охранял?
- Дак мы здешние, хуторские. Оно известно, у кого хлеба хватат, тому и нужды нет идти на службу. А как у нас не хватат, ну и мобилизовался, значит, по охоте, из-за хлеба, значит, в охрану. Путейскую охрану. На железной дороге.
- Винтовку дали?
- Чаво?.. Извиняйте... Известно, дали.
- Патроны?
- Десять штук.
- Полицейскую повязку тоже дали?..
- Полицейскую?.. Не... Вот эту дали.
Он вытаскивает из кармана замусоленный нарукавный знак. Эрзац-репс, на котором сквозь грязь и пыль проглядывают такие же грязные слова: "Шуцманншафт. Выгоничи".
- Что же ты очки тут втираешь? Значит, в полицию поступил, да еще и добровольно.
"Шуцман" мнет в руках замусоленную тряпку и затем в недоумении поднимает глаза, невинные глаза дурака.
- Поступил... Мобилизовался, значит, по собственной охоте, потому как дома жена, деток трое, а хлеба нету... - и он разводит руками. - Сколько же тебе хлеба обещали?..
- Говорили, после войны дадут по двадцать пять га. - А сейчас?
- Обещали до тридцать кил на месяц.
- А давали?
- По шашнадцать, а с прошлой недели по двести грамм стали давать. - Не жирно кормят.
- Куда там!.. Совсем омманул германец. Усю Расею омманул... И меня тоже...
- Ты за Россию не распинайся. Вот что скажи: против кого ты шел? - Я? Сроду я ни против кого не ходил. Я только за кусок хлеба дорогу охранял.
- Дорогу. Ну а по дороге кто ездит? Немцы?
- Известно...
- Против Красной Армии танки везут, войска, снаряды?.. - А везут, известно...
- А ты дорогу эту охраняешь от кого? От нас... кто эти поезда под откос пускает.
- Так за кусок же хлеба... Жена, деток трое...
- Ты мне Лазаря не пой. У всех жена и детки, а это не причина. - Известно, не причина.
- Так почему ты против Советской власти пошел?
- Я-а? Против? Да ни в жизнь. Я от Советской власти окромя пользы ничего не имел. И чтоб я против Советской власти!.. Да ни в жизнь. - Как же нет... Ну вот меня если бы поймали на дороге, пристрелил бы ведь...
- Нет, я в небо стрелял...
- Но стрелял же...
- Раз на службу поступил... мобилизовался, значит... - Так и стрелять надо...
- Известно...
- А говоришь, не против Советской власти...
- А ни в жизнь! Вот убей меня бог на этом самом месте, если я хоть думкой, или словом, или еще как...
Мы долго сидели молча, не зная, что же делать с этим "чеховским" персонажем, возрожденным новейшей техникой, танками, "юнкерсами" и жандармами в голубых шинелях.
Из затруднения нас вывели две бабы, вбежавшие в хату, несмотря на протесты часового.
- Поймали ирода, душегубца проклятого! - кричала одна, краснощекая, курносая орловка. - Ну чего хнычешь, чего стоишь, али руки у тебя отсохли? Я бы на ее месте глаза ему из черепка ногтями выдрала... - сказала она, обращаясь к нам.
Вторая, бледная, забитая, смотрела большими голубыми глазами, не моргая. Из них беспрерывно текли слезы. Губы ее шептали одно и то же: - Ванюшка, колосок мой... Ой, Ванюшка... Кровушка моя, - шептала она. Затем медленно подошла к Митрофану, глядя ему в глаза. Он вдруг поднял руки, как бы защищаясь.
Голубоглазая подошла еще ближе и, закричав истошным голосом: "Зверь, волчина проклятый!" - рухнула на землю без чувств. Краснощекая женщина рассказала нам, что с приходом немцев от Митрофана Плискунова житья не стало в селе. Он собственноручно расстрелял более тридцати бойцов и командиров Красной Армии, пробиравшихся к фронту.
А сыну голубоглазой - Ванятке, двухлетнему бутузу, взяв его за ножки, размозжил голову об угол дома.
Приговор был ясен.
Пока курносая приводила в чувство свою подругу, комиссар вызвал караул, и полицейского вывели.
Экземпляр этот человеческий был настолько необычен, что я, по зову любопытства, пошел в лес, где его должны были расстрелять. Митрофан шел, загребая опорками пыль, и оглядывал верхушки сосен скучными глазами, словно надеясь улететь от нас. На опушке его поставили возле ямы.
Он повернулся и жалобно взглянул на нас.
- Убивать будете? - неожиданно звонко спросил он.
- А что же, молиться на тебя? - ответил один из партизан, снимая с плеча винтовку.
Митрофан скрипнул зубами и злобно посмотрел на меня. Он ожидал, вероятно, встретить такую же звериную злобу и в наших глазах и, как мне показалось, удивился, увидев только презрение. Я заметил, что под низким черепом этой гориллы вдруг с лихорадочной быстротой заработали шкивы и шестеренки человеческой мысли в поисках выхода. Но было поздно. Бесстрастно поднялись дула винтовок. Я подумал, что останавливать не всегда приятный, но необходимый процесс очищения земли не стоило... Он видел это и торопился, гнал скудную мысль, как загнанную лошадь... И вот она взяла барьер.
- Передайте хлопцам, что Митроха погиб собачьей смертью... - хрипло сказал человек с черепом гориллы.
Грянули выстрелы. Он упал на полусгнившую хвою, подогнув ноги и спрятав голову между колен.
Выполняя его предсмертную просьбу, я передаю людям его последние слова.
Митрофан погиб собачьей смертью.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)