Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 

НИЧЕЙНЫЙ ПОРОСЕНОК

     Ослабленная  боями,  обессиленная  дивизия  была  выведена  с  главного
направления и встала в оборону на широком фронте с задачей удержать участок,
на котором противник не  проявлял  активных  действий.  Мы  заняли  траншеи,
блиндажи и землянки, сооруженные до нас, и несли караульную службу.
     Моя рота была вытянута на полтора километра.
     На ничейной земле растаял снег,  и  кое-где  появились  редкие  кустики
зелени да проглядывали местами какие-то желтые  цветочки,  названия  которых
никто не знал.
     Солдаты отдыхали: кто в траншее, кто в землянке. Часовые  несли  службу
наблюдения и ввиду того, что вот уже  несколько  дней  было  тихо,  дремали,
разморенные покоем, весенним теплом и голодом.
     Мы сидели  в  землянке  втроем:  комиссар  батальона  старший  политрук
Егоров, заместитель командира батальона старший лейтенант Логунов и я.
     Усталые и отощавшие до предела,  мы  вяло  о  чем-то  говорили,  мечтая
вслух: вот сейчас бы буханку хлеба и банку мясных консервов! Да после  этого
поспать! Да в баню сходить! Да опять поесть!  Наше  воображение  было  не  в
силах придумать ничего лучшего. Не хватало фантазии...
     Сидели долго, потом комиссар собрался уходить, Опираясь на руки,  он  с
трудом приподнялся, навалился  на  косяк  и  встал.  Замкомбат  был  моложе,
поэтому поднялся легче.
     - Ты смотри, ротный, -  говорил  мне  на  прощание  комиссар,  -  голод
голодом, а  будь  начеку!  Значит,  так,  оружие  проверь,  чтобы  стреляло.
Боеприпасы посмотри. Потом, к бойцам  заходи  почаще,  чтобы  настроение  не
падало.  Моральный  дух  -  это  главное  на  войне.  Слышал,  наверное,   а
двенадцатом  полку  пулеметчик  ночью  уснул?  Так  его  немцы  завернули  в
плащ-палатку и унесли. Он и пикнуть не успел.
     Когда они вышли и сработанная ротным умельцем дощатая дверь со  скрипом
встала на свое место, я услышал какой-то шум, доносившийся  снаружи.  Кто-то
резко, пронзительно кричал. Я выскочил в траншею.
     - Кого там режут? - спросил комиссар, остановившись  и  обернувшись  ко
мне.
     Я высунулся из траншеи, посмотрел на ничейную землю и удивился.
     - Ну что рот открыл? - спросил комиссар.
     - Смотрите!
     Прямо на нас из  немецкой  траншеи  бежал  солдат.  Он  был  в  шинели,
нараспашку, бежал пригнувшись, размахивая длинной палкой, и что-то  визгливо
и требовательно кричал.
     Вглядевшись внимательнее,  мы  увидели  поросенка.  Белый,  чистенький,
розоватый, он, быстро перебирая ногами, будто катился к нашей траншее, низко
опустив рыльце, спокойно похрюкивая и не обращая ни на кого внимания.
     Немец старался обойти поросенка и  заходил  сбоку.  Но  тот  прорывался
вперед и сейчас  уже  бежал  вдоль  фронта,  издеваясь  над  немцем  и  явно
прибавляя ходу. Мне показалось, они довольно долго  неслись  вдоль  траншеи:
немец - чуть ближе, поросенок - подальше. На  немце  была  кепка  с  длинным
козырьком,  которая  чудом  держалась  на  голове,  а  длинные  худые  ноги,
казалось, вот-вот выскочат из коротких сапог с широкими голенищами.
     С той и другой стороны за поросенком и бегущим за ним немецким солдатом
с интересом наблюдали десятки глаз. Мы высунулись из траншеи. Комиссар  даже
подпрыгнул, у него захватило дух, и он с хрипом и досадой прокричал:
     - Смотри, ребята, не упусти поросенка. Сам бог дает!
     Но немец прибавил прыти и в несколько  прыжков  обошел  поросенка.  Тот
теперь уже бежал к немцам, а комиссар кричал:
     - Не выпускай его, ребята! Стреляй, сукины сыны!
     Я бросился к часовому, выхватил у него из рук винтовку, загнал патрон в
патронник, приложился,  прицелился  в  немца,  нажал  на  спусковой  крючок.
Выстрела не последовало. Стараясь оправдаться, я крикнул комиссару:
     - Осечка!
     Тот ответил коротко:
     - Растяпа!
     Я перезарядил винтовку, снова прицелился и,  когда  произошел  выстрел,
услышал вокруг пальбу и увидел, как земля вокруг бегущего солдата взрывается
рикошетами.
     Немец прыгал через воронки, уже забыв о поросенке, стараясь унести ноги
подобру-поздорову. А поросенок все так  же  деловито  и  сосредоточенно,  не
отвлекаясь по сторонам, катился по полю, наклонив рыльце и  обнюхивая  перед
собой талую, медленно просыхающую землю.
     Стрельба прекратилась, когда  немец,  будто  споткнувшись  обо  что-то,
резко пригнулся, сделал несколько неуверенных, неуправляемых шагов и упал. В
это время поросенок укатился в траншею, и больше мы его, конечно, не видели.
     Убитый лежал на бугре, на виду у всех, широко раскинув руки в стороны и
неестественно подтянув под себя одну ногу. Тут-то немцы и  начали  стрелять.
Наши дружно ответили, хотя команду "Прекратить огонь" было отчетливо  слышно
каждому. Какое-то время весь передний край трещал беспорядочными выстрелами.
     В нашу траншею влетело несколько мин и снарядов. К счастью,  никого  не
задело. Стрельба мало-помалу затихла.
     Замкомбат кипел от досады:
     - Обормоты вы! Оглоеды! Вот вы кто! Ротозеи! Потом, успокоившись,  стал
укорять:
     - Какого поросенка упустили! По немцу стреляют... Что, его, немца, есть
будешь?! Солдаты оправдывались:
     - Так ведь жалко поросенка-то, товарищ старший лейтенант!
     - Ведь он такой маленький... Бежит, не зная куда, будто ребенок!
     Комиссар был доволен.
     - Ладно, товарищ Логунов! - сказал он замкомбату примиряюще.  -  Нашего
брата не переделаешь. Такая у нас натура.
     Мы воспринимали эти слова комиссара как одобрение, как высшую похвалу.
     Под вечер я обошел всю роту и у каждого проверил оружие.
     - Чтобы осечек у меня не было! - погрозил я солдатам. - Накажу!
     Но поросенок больше не появлялся.

ПОВАР, ПИСАРЬ И СВЯЗНОЙ

     Где я видел товарищество, дружбу и взаимовыручку, так это на фронте.  И
главное, когда было особенно тяжело.
     Мы сидели в обороне и голодали. Это было, пожалуй, самое тяжелое время.
Солдаты слонялись по траншеям и, хотя отлично знали,  что  ничего  съестного
найти нельзя, все чего-то искали, вглядывались в грязную и  взмокшую  землю,
еще не совсем сбросившую с себя зиму.
     На ней уже не было снега, но еще не  появилось  зелени.  Унылая  земля,
изрытая окопами и траншеями, изъеденная, как страшной  оспой,  воронками  от
снарядов и бомб, простиралась вокруг. И среди этой всей плывущей и чавкающей
под ногами грязи - люди, измученные, серые,  такого  же  цвета,  как  земля,
исстрадавшаяся и усталая от войны.
     Мы отлеживались в землянке и, пытаясь скрасить разговорами свою  жизнь,
несли всякую чушь, чтобы  заглушить  ощущение  голода  и  боли,  внутреннего
ожесточения и холода.
     - Хорошо Василенко, - говорил писарь роты,  которого  солдаты  называли
начальником штаба, - никакого меню, никакой раскладки. Спи себе на здоровье!
А всем остальным - плохо.
     Василенко был ротный повар.  Мой  связной  (потом  таких  солдат  будут
называть ординарцами) - большой любитель выпить и поесть и от этого особенно
тяжело переживающий голод - старался в лад писарю пошутить над Василенко:
     - Сейчас бы шашлычок... Но шампуры у Василенки заржавели, говорят.
     Шутка, явно, не клеилась, и тогда Василенко - маленький,  коротконогий,
некогда похожий на откормленного розового поросенка, а сейчас морщинистый, с
отвисшими щеками - подсел ко мне и начал разговор, будто ни  к  кому,  кроме
меня, не обращаясь:
     - Эх, товарищ старший лейтенант, что они понимают  в  кухне!  Им  любое
пойло дай - съедят. А я, бывало, в ресторане, да не где-нибудь, а  в  Киеве,
по рыбным блюдам был спец. Возьмешь, например, цельного судака. Очистишь его
через спинку, обмоешь, вспрыснешь белым вином, а потом развернешь и  кожицей
вниз положишь на плафон. А плафон-то маслом смажешь...
     Тут Василенко посмотрел вокруг торжествующе и, увидев, что все  затихли
и слушают его с вниманием и интересом, продолжил:
     - Покропишь этого судака сверху маслом и опять вспрыснешь белым  вином.
Да что им говорить? - указал он на писаря. - Они небось, кроме самогонки  да
соленых огурцов, не  видели  ничего.  Потом  посолишь,  посыплешь  перцем  и
пропустишь в духовом шкафу до мягкости: иначе он сырым будет. Потом-то его в
духовой шкаф кладешь только для красоты, что ли, чтобы он  корочкой  румяной
покрылся.
     Тут Василенко продолжил:
     - Затем переложишь судака этого на металлическое блюдо, на  котором  он
будет подаваться, и заполнишь углубление брюшка гарнирами.  Положишь  шляпки
от грибов. Понимаете? Только одни шляпки. Да отобьешь  у  них  запах,  чтобы
маринадом не пахли. Положишь  раковые  шейки,  да  оливки  и  корнишоны,  да
вареную кнель из судака...  Эх,  товарищ  старший  лейтенант,  картинка,  не
оторвешься!
     Вот когда румяная корочка поверх  соуса  образуется,  вынимаешь  все  и
гарнирчик наведешь: крутоны из белого хлеба, да покрасишь раковым  маслом...
Не видел ведь связной в жизни ничего такого! А туда же лезет... "У Василенко
шампуры поржавели..." Голова у него, у вашего  денщика,  поржавела!  Из  нее
даже заливного хорошего не сделаешь.
     Все сидели тихо и видели этого судака  с  румяной  корочкой,  и  слюнки
текли, и к горлу подступало что-то горькое да сладкое,  и  хотелось  есть  и
плакать. Связной прерывает тишину:
     - Ты мне, Василенко, продукт дай, а приготовить-то дурак может. Ты  мне
курицу дай; так я ее ощиплю, кишки выброшу. Ну там, картошки, макаронов  или
консервы, к примеру, положу... Конечно, перцу, лаврового  листика...  И  все
заложу, и пусть преет!..
     - Так у тебя же  все  в  кашу  спаяется!  -  воскликнул  с  возмущением
Василенко.
     -  Не  бойсь,  не  спаяется.  Помните,  товарищ  старший  лейтенант,  -
обратился связной ко мне как к свидетелю, -  когда  мы  в  Перегине  стояли,
какие обеды я вам готовил?
     Я подтвердил. Действительно, о таких обедах можно было только мечтать.
     - Да что курица, хоть бы хлебушка досыта... Ну хоть  бы  понюхать...  -
мечтал писарь.
     Ночью меня разбудил ротный повар.  Он  только  легонько  прикоснулся  к
плечу, как я  спрыгнул  с  лежанки.  Неуверенно,  чуть-чуть  мерцающий  свет
провода больно ударил в глаза. (Для освещения землянки натягивали от  стенки
к стенке телефонный кабель и с одного конца поджигали.)
     - Какого дьявола надо? - спросил я спросонья.
     - Товарищ старший лейтенант, это я, красноармеец Василенко. Принес  вам
покушать.
     Я  сел,  Василенко  поставил  передо  мной   котелок,   вытер   подолом
гимнастерки ложку. Я набросился на еду. Потом спросил:
     - А сами-то ели?
     - А мы там покушали, у них.
     - У кого?
     - Да у одних тут, у соседей...
     Я съел  весь  суп,  если  можно  было  так  назвать  мутное  пойло,  и,
разморившись,  почувствовал,  как  все  перед  глазами  начинает   плыть   и
кружиться... Засыпая, я сквозь сон бормотал ротному повару:
     - Спасибо тебе, друг мой дорогой...
     А с утра все опять сидели весь день голодными, и я не мог понять, видел
я все это во сне  или  в  самом  деле  повар  приносил  мне  что-то  поесть,
настолько это было нереально и далеко от моего сознания.
     Ночью  меня  снова  разбудили,  Связной  дергал  за  плечо  и  радостно
повторял!
     - Товарищ старший лейтенант, вставайте, покушайте!
     "Господи, - подумал я ,- что бы я делал без этих людей?"
     Михеев подал мне котелок с супом и кусок колбасы.
     - Вот, кушайте...
     А сам встал у дверного  косяка,  да  так  и  стоял,  любуясь,  с  каким
аппетитом я уминал все, что он принес.
     Следующий день снова прошел тихо'. Ночью опять принесли обед. Тут уж  я
начал размышлять.
     - Слушай, Анатолий, - спросил я связного, - откуда вы это  берете?  Тот
пожал плечами.
     - Ты не крутись, - строго прикрикнул я.
     - С немецкой кухни, товарищ старший лейтенант. Мы  вечером  туда  через
овраг  ходим.  Повар  у  них  чудной  такой.  Наливает  в  котелок,  а   сам
"шнель-шнель" кричит. Мы отойдем в сторонку, поедим, да и вам захватим.
     - Так вы же попадетесь! - воскликнул я.
     - Там у них темно, хоть глаз выколи. Все в  плащ-палатках.  Все  кричат
одинаково: "Данке, данке, данке шен". Ну и мы тоже.
     Днем я вышел в траншею и  долго  разглядывал  ничейную  землю,  пытаясь
угадать, как мои ребята ходят к немцам за баландой. Где вылезают из траншеи,
как через проволоку пробираются, откуда в тыл к немцам, к кухне заходят.
     Но так ничего и не мог сообразить. Долго высовывался, глядел  и  думал,
как там немцы живут и как мои ребята ночью пробираются туда...
     Вечером, только  стемнело,  в  землянку  ко  мне  пришла  вся  компания
неразлучных: повар, писарь  и,  конечно,  связной.  Сгрудились  у  двери.  Я
предложил:
     - Заходите и располагайтесь. Разговор будет. Они  уселись  и  выжидающе
молчали, ожидая, что я скажу.
     - Ну так что, орлы, значит, с немецким поваром подружились?  -  спросил
я.
     - А что? - ответил связной. - Видно, хороший мужик этот повар.
     - Чем он хорош?
     - Он, по-моему, все понимает. Потому, как мы к нему подойдем,  он  тихо
так говорит нам: "шнель-шнель, шнель-шнель..." Скорее, мол, уходите.
     - У них тоже народ разный.  Не  одни  фашисты,  наверное,  -  поддержал
Василенко. - И воюют не все одинаково. Один, убей его, не отступит, а есть и
такие, что только увидят тебя, так все бросят - и бежать.
     - Так ведь и у нас тоже! Другой - лучше бы он дома сидел, под ногами не
мешался.
     - Может, нам пайку бы за счет его увеличили?
     - Правда.
     - А может, если бы им кто другой, кроме фюрера, дал приказ, так они  на
нашей стороне были бы. А?
     - Ну тогда мы бы всех победили.
     В землянку вошел Тупиков, старшина роты. Все встали,  потом,  посмотрев
на меня, сели. Старшина спросил:
     - О чем разговор, товарищ старший лейтенант?
     - Да вот говорим, что немцы - вояки хорошие, и если бы нам вместе...  -
начал связной.
     Не успел он договорить, как старшина грубо перебил:
     - А ну, прекратить разговоры!  Товарищ  старший  лейтенант,  и  вы  это
слушаете?
     Связной замолчал, а старшина разошелся, и набросился на него:
     - Вишь, какие дипломаты  сопливые  нашлись!  В  штрафную  роту,  видно,
больно захотелось? Не насиделся еще?!
     - А за что я сидел, ты знаешь? - обиженно спросил Михеев.
     - Знаю за что.
     - По дружбе, товарищ старшина. Вот товарищ старший лейтенант  понимает,
а тебе этого не понять, как можно по дружбе поплатиться. Сначала с  друзьями
попивать начал. Выпьем и поговорим по душам.  Человек  к  человеку  тянется,
если он человек. Великое дело дружба. По дружбе и ларек пошел открывать.
     - Так я же о другом, - сказал старшина, - так  недолго  и  -  брататься
начнете!
     - Ну уж ты загнул, старшина, - в один голос возразили друзья. - Что ты,
не знаешь нас?!
     - Да знать-то знаю. Но вот, говорят, товарищ старший лейтенант, наши на
кухню к немцам ходят. Не слышали?
     - Нет, не слышал, - стараясь как можно безразличнее, ответил я.
     - Так вот, услышите еще.
     Старшина сел, усмехнулся и обратился ко мне:
     - А что, товарищ старший лейтенант? Может, и в самом деле ходят? Я  под
Сутоками вот так же вечером к ручью за водой пошел. Только набрал, смотрю, а
на той стороне, немец присел, тоже воды набирает,  Набрали,  встали  и  друг
друга будто не видели.
     Думаю, что делать? Коли он меня не тронет, так я его почему должен?  Уж
кого кто... И знаете, иду я, думаю: "Ну, сволочь, неужели влепит? Ну, гад...
У него автомат на шее, только поверни. А у меня карабин -  за  спиной.  Пока
его скинешь да прицелишься, так он тебя убьет. Ведь не выстрелил. Вот тебе и
фашист проклятый, ушел. Вошел я в свою траншею, смотрел, смотрел, так никого
и не увидел.
     - Ну вот, старшина, значит, и ты братался с немцами?!
     Старшина закурил и умолк, слова не произнес, пока все не разошлись...
     До сих пор жалею, почему я не запретил моим ребятам  к  немцам  ходить.
Видно, тоже молод был и глуп...
     А на следующую ночь вдруг поднялась стрельба. Я выскочил  из  землянки.
Связного не было. Немцы, не жалея, бросали  ракеты.  Было  так  светло,  что
глазам больно. Пулеметные трассы щупали поле, чтобы никого не  пропустить  и
не оставить в живых. Мины рвались с треском и звоном. Ко мне  бежал  Михеев.
Он был в крови и обляпан грязью.
     - В чем дело? - крикнул я.
     - Беда, товарищ старший лейтенант! Василенку убили!
     - Где?
     Он не успел ответить, как я увидел,  что  солдаты  волокут  по  траншее
носилки, а на них - ротный писарь. Одна рука  чертит  по  земле,  а  другая,
локтем, то и дело утыкается в стенку траншеи. Санитар,  идущий  с  носилками
сзади, ворчит:
     - Дармоеды! Лодыри! Даже траншеи вырыть не могут как  следует.  Носилки
не пронесешь! Вырыли, называется.
     Носилки опустили на землю. Ротный писарь не мог  говорить.  В  груди  у
него что-то хлюпало и клокотало.
     Я наклонился и посмотрел на него. Писарь выдавил из себя улыбку,  будто
оправдывался.
     - Ничего, начальник штаба! - сказал  я.  -  Поправишься,  опять  к  нам
приходи.
     Его унесли.
     Василенко лежал мертвый на  проволочном  заграждении,  головой  к  нам.
Видимо, смерть застигла его, когда он перелезал через препятствие.
     - Видишь, к чему это привело?! - крикнул я. Михеев оправдывался.
     - Так ведь, товарищ старший лейтенант, сколько раз ходили....  Все  шло
хорошо,  а  тут,  смотрим,  повар  другой.  Видно,  заподозрил.  "Хальт!"  -
закричал, сволочь. Пришлось котелки побросать да  деру.  Стрелять  начали...
Вот и все.
     Назавтра я собрал всех солдат и запретил ходить на немецкую кухню.
     Но голод продолжался, и солдаты опять  задумывались  над  тем,  что  бы
такое предпринять, чтобы выжить...

ПОСЛЕДНИЙ СУХАРЬ

     Дивизия в результате успешных боев продвинулась вперед и оторвалась  от
баз снабжения на полтораста километров. Дивизионный обменный пункт (или ДОП,
как его сокращенно называли), тот самый, который кормит дивизию,  был  пуст,
как вывернутый карман. Дорога, которая связывала  его  с  базами  снабжения,
была пустынна. Над ней днем и ночью висели немецкие самолеты. Ни одна машина
уже десять дней не могла прорваться  к  нам.  Немецкие  летчики  гонялись  и
нещадно расстреливали всякого, кто появлялся на дороге.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)