Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 


     ...Товарищи  красноармейцы и краснофлотцы, командиры и  политработники,
партизаны  и  партизанки! На  вас  смотрит  весь мир, как на силу, способную
уничтожить  грабительские  полчища  немецких  захватчиков.  На  вас  смотрят
порабощенные  народы Европы, подпавшие  под иго немецких захватчиков, как на
своих  освободителей.  Великая  освободительная  миссия выпала на вашу долю.
Будьте  же  достойны  этой  миссии!  Война,  которую вы  ведете,  есть война
освободительная, война справедливая.  Пусть  вдохновляет  вас в  этой  войне
мужественный  образ  наших великих  предков  -  Александра Невского, Дмитрия
Донского,  Кузьмы  Минина, Дмитрия Пожарского, Александра  Суворова, Михаила
Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!"
     И опять Ромашкин кричал "Ура!", пьянея от  ощущения огромной силы своей
армии, частичку  которой  он  представляет, от радости, что  родился, живет,
будет защищать  такую великую  страну,  что  участвует в  таких  грандиозных
событиях.
     Меньше всех  видят, как происходит парад,  обычно его  участники. После
команды "К  торжественному  маршу!" Василий забыл обо всем, кроме  равнения:
хотелось, чтобы  его  шеренга прошла  лучше  других,  не завалила  бы  и  не
выпятилась.  Он  косил  глазом,  вполголоса  командовал,  пока  не  вышли на
последнюю  прямую.  Где-то  в  подсознании  пульсировала  мысль:"Рассмотреть
Сталина, рассмотреть Сталина". Но,  когда зашагал строевым, высоко вскидывая
ноги, забыл К об этом.
     Вдруг у кого-то из краноармейцев в котелке заблямкала ложка. Василий не
слышал оркестра, железное блямканье в котелке перекрыло все. Он похолодел от
ужаса, ему казалось,  это  звяканье  слышат  на Мавзолее и  оно портит  весь
парад. В этот момент Василий увидел человека, который  слегка возвышался над
площадью  и взмахивал руками - то правой,  то левой. Василию показалось, что
он ищет,  у кого  стучит эта  злополучная ложка. Человек один был  виден над
головами  марширующих и,  несомненно, высматривал виновника. Только  подойдя
ближе, Ромашкин сообразил: "Это же дирижер!"
     Василий спохватился, метнул глазами в сторону Мавзолея, но было  поздно
-   Сталина   разглядеть   не   успел.   А   в   голове  мелькали   какие-то
цифры:"Семь-десять  пять...семьдесят  шесть..."  Когда  и  почему  начал  он
считать?  Лишь  миновав  трибуны  и  произнеся  мысленно  "сто  шестьдесят",
вспомнил:" Это я по поводу того, что участники парада видят меньше всех. Вот
отшагал  я сто шестьдесят шагов, и на этом парад для меня закончен. Но какие
это  шаги! Это не шаги - полет!  Кажется, сердце летит впереди и  не барабан
вовсе, а сердце  отстукивает ритм шага:"бум, бум!"  Только проклятая ложка в
котелке все подпортила".
     Ромашкин поглядел  на  Карапетяна, Синицкого - они улыбались. И сам  он
тоже улыбался. Чему? Неизвестно. Просто хорошо, радостно  было на душе. Стук
ложки, оказывается,  никто и  не  слышал. Даже  Куржаков посветлел,  зеленые
глаза  потеплели,  но,  встретив  взгляд   Ромашкина,  ротный  нахмурился  и
отвернулся.
     За  Москвой-рекой,  в  тесной  улочке,  майор Караваев остановил  полк.
Пронеслось  от  роты  к  роте:  "Можно  курить",  и  сиреневый дымок  тут же
заструился над шапками,  запорошенными  снегом. Позади,  на Красной площади,
еще играл оркестр - там продолжался парад.
     Четыре  девушки в красноармейской форме  шли по тротуару.  Карапетян не
мог упустить  случая познакомиться. Он шагнул на  тротуар, лихо  откозырял и
спросил, играя черными бровями:
     - Разрешите обратиться?
     -  Это  мы   должны  спрашивать:  вы  старший  по  званию,  -   сказала
голубоглазая,  у которой  светлые  локоны  выбивались из-под  шапки.  Другие
девушки  хихикнули.  Только одна, ладная, стройная, с  ниточками бровей  над
карими  глазами, осталась серьезной и  больше других приглянулась Ромашкину.
Синицкий и Сабуров шагнули на подкрепление Карапетяну,  а Василий  подошел к
строгой девушке:
     - Здравствуйте. Как вас зовут?
     - Вы считаете, сейчас подходящее время для знакомства?
     - А почему бы и нет?
     - В любом случае наше знакомство ни к чему.
     - Потому что я иду на фронт?
     Девушка грустно поглядела ему в глаза, непонятно ответила:
     - Мы никогда больше не встретимся. - И добавила, чтобы не обидеть: - Не
потому, что вас могут убить. Просто ни к  чему сейчас эти  знакомства. - Она
помедлила и явно из опасения, что лейтенант неправильно ее понял, сказала: -
А зовут меня Таня.
     - Где вы живете?
     - Здесь,  под  Москвой, в  лесу.  Нас  отпустили на праздник  домой,  я
москвичка. Скоро тоже поедем на фронт.
     - Может быть, там встретимся?
     Таня покачала головой.
     - Едва ли.
     От головы колонны донеслось:
     - Кончай курить! Становись!
     Оборвался смех и веселый разговор лейтенантов.
     Ромашкин  попрощался с  Таней. У него осталось ощущение, что их встреча
была не случайной,  таила какую-то значительность и обязательно  будет иметь
продолжение.
     -  Номер полевой  почты  скажите, -  быстро,  уже  из  строя,  попросил
Ромашкин.
     - Не надо, ни к чему это, - ласково сказала Таня и помахала на прощание
рукой в зеленой варежке домашней вязки.
        "x x x"
     Полк  майора Караваева  грузился в эшелон. Артиллерия, штаб, тылы полка
были отправлены еще ночью.
     В промерзших, покрытых инеем, скрипучих  вагонах надышали, накурили,  и
вскоре стало жарко. Красноармейцы все еще говорили о параде, но больше всего
о Сталине.
     - Говорят, он рыжий, рябой и одна  рука  у него  сохлая, -  тихо сказал
своему соседу Кружилину Оплеткин.
     - Ты знаешь, что  может  быть за такие слова? - возмутился  Кружилин. -
Тебя знаешь куда за это?
     - А чего я такого сказал? - хорохорился явно струхнувший Оплеткин.
     - Разве можно так про товарища Сталина?
     - Как "так"?
     -  А вот как  ты. Ну ежели  бы ты  вчера такое болтал. А то  ведь я сам
недавно его  видел. Какой он рябой? Не рябой вовсе. И  не рыжий. И обе  руки
при нем. Зачем болтаешь?
     - Вот чудак, я что от людей слыхал, то и говорю.
     - То-то от людей! А может, ты меня прощупываешь? - недоверчиво глядя на
Оплеткина, спросил Кружилин.
     - А  чего мне  тебя щупать,  баба  ты, что  ли?  - Оплеткин принужденно
засмеялся и отошел подальше от опасного собеседника.
     Поезд мчался без  остановки, за окном мелькали красивые  дачные домики,
веселые названия станций.
     Прошел  по  вагону  политрук,  направо,  налево раздавая,  будто  сеял,
газеты.  Зашелестели бумагой  красноармейцы, каждый  начинал  не  с  любимой
страницы, как бывало до войны, - одни с четвертой: происшествия, театральные
новости;  другие  с передовицы;  третьи  с  середины:  как  там на полях, на
заводах, - нет, теперь все начали со сводки Советского информбюро.
     "Утреннее сообщение 7 ноября.
     В  течение ночи на 7 ноября наши войска вели бои  с противником на всех
фронтах".
     "Плохо дело,  - подумал  Ромашкин. - После таких  сообщений выясняется,
что  Красная Армия отступала, и немного  позже  сообщают:  "Оставили  Киев",
"Оставили Минск", "Оставили Харьков".
     "За один день боевых действий части т.Василенко и Кузьмина, действующие
на Южном фронте,  уничтожили и  подбили  60 немецких  танков  и  более  двух
батальонов пехоты противника".
     "Хорошо поработали,  -  отметил Василий. -  Вот и мне бы  подбивать  их
вместе с вами. Ну, ничего, фронт рядом, скоро и я постреляю по фашистам..."
     "Стрелковое подразделение младшего лейтенанта Румянцева, действующее на
Южном фронте, оказалось в  окружении 60  вражеских танков.  В  течение суток
бойцы уничтожили ручными гранатами и бутылками с горючей жидкостью 12 танков
противника и вышли из окружения".
     "Румянцев? Не  с наших ли  курсов? Кажется, была у  нас такая  фамилия.
Румянцев вполне мог доехать  до Южного фронта  и отличиться в первом же бою.
Но  как  он  отбил 60 танков, это же по  два  танка  на бойца, если  взводом
командовал?  Но  мог  и  ротой.  Допустим,  ротный погиб,  а  Румянцев  взял
командование на  себя. Молодец он. Где же  про московское направление пишут?
Вот..."
     "Минометчики части  командира Голубева, действующей на малоярославецком
участке фронта, 5  ноября минометным огнем  рассеяли  и уничтожили  батальон
вражеской пехоты и батарею немецких минометов".
     "Не густо. Значит, и здесь наши отступают", - решил Василий.
     Далее шло о  делах уральского завода, и то, что о них говорилось именно
в сводке Информбюро, Василий понимал - работу в тылу  приравнивают к  боевым
делам на фронте.
     Красноармейцы оживленно  заговорили  о новостях,  взволнованно задымили
махоркой.
     Вдруг  поезд резко затормозил. Все попадали  вперед, потом сразу назад.
Где-то дзинькнули стекла, кто-то вскрикнул:
     - Ой, чтоб тебя! Куда же ты винтовкой тычешь? И сразу же крики:
     - Воздух! Воздух!
     Отрывисто  и тревожно стал гудеть паровоз. Красноармейцы выпрыгивали из
вагонов,  скатывались  по  снежному  склону  вниз и бежали  к  редкому лесу,
который чернел в стороне. Василий бежал вместе со всеми, крича на ходу:
     - Взвод, ко мне!..
     И его бойцы, кто оказался поблизости, старались держаться с ним рядом.
     Сзади  бухнуло несколько  взрывов, пролетел над головой запоздалый звук
самолета. Василий вбежал в лес и внезапно услышал веселый хохот. Он не успел
еще отдышаться, не мог понять,  кто может смеяться в такую  страшную минуту,
под бомбежкой!
     Пройдя сквозь заснеженные кусты, Ромашкин  вдруг  с изумлением увидел -
хохочут немцы!  И  смеются  они над  теми, кто убегал  от бомбежки. "Мы  уже
здесь?  Как же так?  Мы в  окружении? Или уже в  плену?" - растерянно  думал
Ромашкин,  с  отчаянием  вырывая  пистолет  из  кобуры.  "В  какого  из  них
стрелять?" - не  мог  решить он и наконец  все понял.  За узкой полосой леса
проходило шоссе, там вели небольшую группу пленных -  вот они-то и смеялись,
увидев, как русские бегут от немецких самолетов.
     Это были первые  живые фашисты,  которых увидел Василий. Чтобы лучше их
рассмотреть,  он  подошел  поближе.  От  страха перед авиацией не осталось и
следа, он  совершенно  забыл о бомбежке.  Позади где-то  грохали  взрывы,  а
Василий  во  все глаза  смотрел  на хохочущих  немцев.  Это  были совсем  не
трусливые  вояки,  которых  он  собирался  убивать  "пачками",  а  здоровые,
спортивного  сложения солдаты,  в  хорошо  сшитых  и подогнанных  по фигурам
шинелях, в хромовых сапогах.
     -  Шнель,  шнель, рус, ложись земля,  рейхсмаршал  Геринг сделает  тебе
капут! - кричал голубоглазый немец с мощн=CFй шеей и плечами атлета.
     Остальные опять громко захохотали.
     - Ах,  гады!  -  вдруг  выдохнул со  свистом  в  горле  невесть  откуда
появившийся Куржаков. Василий мельком увидел его ненавидящие глаза с черными
кругляшками   зрачков.  Мгновенно  Григорий   рванул  пистолет,  не  целясь,
выстрелил. Немцы сразу  попадали  на землю и замерли, словно  все были убиты
одной пулей.
     К Куржакову подскочил  лейтенант  из  конвоя,  заслоняя  собой  немцев,
решительно крикнул:
     - Нельзя, товарищ! Нельзя! - И тут же с угрозой: -  Вы за это ответите!
Под трибунал пойдете!
     - Я за фашистов под трибунал? Да я тебя, гада, самого!
     Куржакова  схватили  за  руки.  Немцы  поднялись  с  земли.  Теперь они
испуганно  топтались,  сбившись  в кучу. К счастью,  лейтенант  промахнулся.
Старший конвоя пытался выяснить фамилию и записать номер части. Но пришедший
на шум комбат Журавлев сказал ему:
     -  Уводи  ты  своих пленных подальше.  А  то  разозлишь  людей  -  всех
перебьют.
     Лейтенант поспешил на дорогу, все еще угрожая:
     - Вы ответите! Я все равно узнаю...
     А от поезда уже кричали:
     - Отбой! По вагонам!
     И  опять Ромашкин мчался  в  поскрипывающем  вагоне к  фронту  и  жадно
смотрел  в окно.  В дачных  поселках,  в  открытом поле, в рощах и заводских
дворах  -  всюду  стояли войска - зенитные, танковые, артиллерийские  части,
крытые брезентом автомобили и повозки. "Сколько у нас людей, столько техники
и всего горсточка пленных. Что происходит? Почему они нас бьют?" - с болью в
сердце думал Василий.
     Ехали после бомбежки недолго, не успели обогреться, уже вот он - фронт.
"Выходи!" В лесу у дороги старшины выдали боеприпасы. Ромашкин набил карманы
новенькими красивыми патрончиками для своего ТТ. Здесь же пообедали. Горячий
суп и макароны показались очень вкусными на морозе.
     Дальше  пошли в пешем строю.  Уже слышался гул артиллерийской стрельбы,
бой гремел впереди совсем близко.
     Полк  занял  готовые,  кем-то   заранее  отрытые  траншеи.  Не   успели
изготовиться к обороне, прибежал какой-то суматошный связист, затараторил:
     - Товарищ лейтенант, в  роще немцы. Я вдоль кабеля шел, порыв  искал. А
он, гад, бах в меня. Хорошо - промахнулся!
     - Где немцы? - недоверчиво спросил Куржаков. - Ты мне панику не наводи!
     - Вот в той роще.
     - Откуда там немцы? Мы недавно проходили через эту рощу.
     - Так стреляли же в меня!
     - Сколько их?
     Связист помялся:
     - Одного я видел.
     - Лейтенант Ромашкин, - приказал  Куржаков, - возьми отделение, прочеши
рощу.
     Василий, хоть и устал за день, отличиться всегда  был  готов. Прихватив
отделение, он впереди всех поспешил за связистом, который все тараторил:
     - Я только вышел на поляну, а он в меня - бах! Я вдоль кабеля шел...
     - А ты почему не стрелял?
     - Так у меня винтовка на ремне за спиной.
     - Я  снял,  а  потом  думаю:  кто знает,  сколько их там? Может, десант
целый. Убьют меня - и наши их не обнаружат. Решил доложить.
     - Правильно сделал.
     Василия и его группу встретил пожилой небритый старшина-артиллерист.
     - За немцем, товарищ лейтенант?
     - А вы откуда знаете?
     - Это наш немец.
     - Как ваш?
     -  Его  самолет  сбили,  а  он  с парашютом  сиганул. Вот  и  держим  в
окружении. Пока патроны не расстреляет, брать не будем. Зачем  людей губить?
Он тут  рядом, глядите.  - Старшина слепил снежок,  кинул в  заросли молодых
елочек. Оттуда щелкнул пистолетный выстрел. - Нехай все патроны расстреляет.
     - Зачем же вы связиста на него пустили?

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)