Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 


     Строевой  смотр  был  не  таким, как ожидал Ромашкин. Оркестр почти  не
играл.  Озабоченные,  усталые командиры  осматривали оружие, обувь,  одежду,
заглядывали  в  вещевые мешки. Только под  конец  роты прошли мимо полкового
начальства нестройными, расползающимися рядами. На этом смотр и закончился.
     Вечером   Василий   вышел  за  ограду,  огляделся.   Не  верилось,  что
облупленные кирпичные  и  старые  деревянные  дома, узкие  с грязным  снегом
улочки  -  это  Москва.  Совсем  не  такой представлялась  ему  столица. Он,
конечно,  понимал -  здесь  окраина; хотелось хотя бы ненадолго выбраться  в
центр,  посмотреть  на знакомый по открыткам Кремль, Мавзолей, проехаться  в
метро. Но было приказано никуда не отлучаться, да днем и минуты свободной не
было. Ну,  а ночью  такая  вылазка  была  исключена, во  всех  казармах и на
проходной висел отпечатанный в типографии приказ:
     Постановление Государственного Комитета Обороны.
     Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100 - 120
километров  западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу
армии  т.  Жукову, а  на начальника  гарнизона  г. Москвы генерал-лейтенанта
т.Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах.
     В целях тылового обеспечения обороны Москвы  и  укрепления  тыла войск,
защищающих  Москву,  а  также  в  целях  пресечения  подрывной  деятельности
шпионов,  диверсантов и  других  агентов немецкого  фашизма  государственный
Комитет Обороны постановил:
     1. Ввести  с 20 октября 1941 г. в  г.  Москве  и  прилегающих к  городу
районах осадное положение.
     2.  Воспретить  всякое  уличное  движение  как  отдельных  лиц,  так  и
транспортов с 12 часов  ночи до 5 часов  утра, за  исключением транспортов и
лиц,  имеющих специальные пропуска от  коменданта г. Москвы, причем в случае
объявления  воздушной  тревоги  передвижение населения  и транспортов должно
происходить  согласно  правилам,  утвержденным  московской  противовоздушной
обороной и опубликованным в печати.
     3.  Охрану  строжайшего  порядка  в  городе  и  в  пригородных  районах
возложить на коменданта г.  Москвы генерал-майора  т. Синилова,  для чего  в
распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД,  милицию
и добровольческие рабочие отряды.
     4. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей
суду  Военного  трибунала, а провокаторов, шпионов и  прочих агентов  врага,
призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.
     Государственный  Комитет  Обороны  призывает  всех  трудящихся  столицы
соблюдать порядок  и  спокойствие  и  оказывать  Красной Армии,  обороняющей
Москву, всяческое содействие.
     Председатель Государственного комитета Обороны И.Сталин
     Москва, Кремль, 19 октября 1941 г".
        "x x x"
     Весь день Василий был на морозе - с утра тактика, после обеда занятия в
холодном, как  склеп,  бетонированном  тире. Учили  стрелять красноармейцев,
которые впервые держали винтовку в руках. Тяжелые выстрелы в  бетонном узком
тире так набили  барабанные перепонки, что в  голове  гудело. После  ужина в
теплой  казарме Василия охватила  приятная истома,  он  прилег  отдохнуть  и
быстро заснул под мерный гул голосов.
     Куржаков ходил между кроватями,  ругал медлительных разомлевших в тепле
красноармейцев:
     - Оружие отпотело, протрите. Раскисли! На фронт завтра, забыли?
     Он остановился у койки, на которой, сдвинув ноги  в  сапогах  в проход,
лежал одетый Ромашкин. Хотел поднять его - улегся,  мол, раньше подчиненных,
даже не привел  оружие в порядок, но посмотрел на румяное чистое лицо сладко
спавшего лейтенанта, и что-то жалостливое шевельнулось в груди. Куржаков тут
же  подавил  в  себе  эту, как  он считал,  "бабью" слабость,  но  все же не
разбудил Василия, пошел дальше, с яростью отчитывал бойцов:
     - Оружие протирайте, вояки, завтра не в бирюльки играть, в бой пойдете!
     Красноармейцы   брали   влажные,  будто  покрытые   туманом,  винтовки,
протирали  их,  а  влага вновь  и  вновь  выступала на  вороненых  стволах и
казенниках.
     - Смотри, железо и то промерзло, притомилось, а мы ничего, еще и железу
помогаем, - бодрясь, сказал молодой боец Оплеткин.
     - Не тараторь, лейтенанта разбудишь, -  остановил его  сосед, кивнув на
Ромашкина.
     - Сморило командира, видать,  городской, не привычный в поле на морозе,
- шепнул Оплеткин.
     В  десять  улеглась вся рота.  Молодые здоровые люди, утомившись, скоро
заснули и спали крепко.
     Василию показалось, что он только  что закрыл глаза, и  вот  уже  в уши
стучит знакомое, нелюбимое:
     - Подъем! Подъем!
     С  первых дней  в училище Василий по утрам  тяжело  перебарывал сладкую
тяжесть недосыпания. Ему нравилось  в  армии  все,  кроме этого  неприятного
слова  "Подъем!".  Даже в поезде, где никто не  кричал "Подъем!", глаза сами
открывались  в  шесть,  будто   в  голове,  как  в  будильнике,  срабатывала
заведенная пружинка.
     Сегодня пробуждение было особенно тяжелым.  Ромашкин взглянул на часы -
только  три.  "Наверное, дежурный ошибся",  - подумал он, но  тут же услыхал
знакомый, с хрипотцой голос Куржакова:
     - По-одъем! Быстро умывайтесь и выходите строиться в полном снаряжении.
Ничего не оставлять, в казарму больше не вернемся!
     В полковом дворе  происходило что-то  непонятное. Роты  строились не  в
походные колонны, а в длинные неуклюжие шеренги.
     Куржаков подозвал взводных:
     - Постройте строго по ранжиру, в ряду двадцать пять человек. Отработать
движение строевым шагом. Особое внимание - на равнение.
     У Ромашкина было  всего  двадцать два  бойца, весь взвод составил  одну
шеренгу. Троих добавили из другого  взвода. Выстраивая  людей в  темноте  по
росту, он замешкался, тут же подлетел Куржаков:
     -  Слушай мою команду!  Направо!  Выровняться чище  в затылок! Головные
уборы - снять! Встать плотнее! Еще ближе. Прижмись животом к спине соседа.
     Обнаженные, остриженные под  машинку  головы  вытянулись в ряд, кое-где
они то возвышались, то западали.
     - Ты перейди сюда. Ты сюда, - вытягивая то  одного, то другого за рукав
шинели, переставлял их командир роты. Через минуту круглые  стриженые головы
создали одну, постепенно снижающуюся линию.
     - Головные уборы...  - Куржаков помедлил и резко скомандовал: - Надеть!
Нале-во!
     Перед  Ромашкиным стояла  шеренга его  взвода,  идеально подогнанная по
росту, Куржаков тихо сказал:
     - Вот так надо строить по ранжиру, товарищ строевик, - и ушел.
     Роты уже шагали по плацу и между казармами.
     Все еще не понимая, зачем это нужно,  Ромашкин стал учить свою шеренгу.
Она расползалась, ходила то выпуклая - горбом, то западала дугой, а то вдруг
ломалась зигзагом.
     В  конце двора шеренги, сбиваясь в  кучу, поворачивали назад.  Встретив
здесь однокашников, Василий спросил Карапетяна:
     - Ты не слыхал, зачем вся эта петрушка?
     - На парад пойдем. Сегодня седьмое ноября. Забыл, да?
     - Какой парад? Война же!
     Подошел Куржаков, он слышал их разговор:
     -   Какой-нибудь  строевик-дубовик,   вроде  вас,   додумался.   Парад,
понимаешь! Немцы под Москвой, а мы в солдатиков играть будем. Мало нас бьют,
всю дурь еще не выбили.
     Ромашкин бегал вдоль  строя, семенил перед ним, двигаясь спиной вперед,
лицом к строю, кричал:
     - Тверже ногу! Раз, раз! А равнение? Куда середина завалилась?
     Завтракали  здесь  же, на  дворе,  гремя  котелками, обдавая друг друга
паром и приятным теплым запахом каши с мясной подливкой.
     Было  еще  темно,  когда полк двинулся в  город.  В черных окнах домов,
заклеенных крест-накрест белыми полосками  бумаги, ни  огонька,  ни  светлой
щелочки.  По тихим безлюдным  улицам  полк шел  парадными  шеренгами,  и всю
дорогу до Красной площади раздавались команды:
     - Строевым! Раз, два! Раз, два! Чище равнение!
     Командир  полка майор  Караваев за долгую службу много раз участвовал в
парадах и теперь, глядя на кривые шеренги, тихо говорил комиссару Гарбузу:
     -  К  парадам  готовились  минимум месяц.  Как мы  пройдем  по  Красной
площади, не представляю! Да еще в полном  снаряжении. Опозорим и себя, и всю
Красную Армию.
     - Не  беспокойтесь,  Кирилл  Алексеевич, -  отвечал Гарбуз, который еще
совсем недавно  был  вторым секретарем райкома на Алтае,  под Бийском, и  не
слишком разбирался в  красоте  строя. - Там обстановку понимают. -  Комиссар
показал пальцем вверх. - Не знаю, правильно ли я сужу, но, думается, сегодня
важно не равнение в рядах, а сам факт проведения парада.  Немцы под Москвой,
на весь  мир кричат о  своей победе, а мы  им  дулю под нос - парад! Гитлера
кондрашка хватит от такого сюрприза. Здорово придумано!
     - Парад, конечно, затея смелая. Тут или пан, или пропал.
     - Почему? - не понял комиссар.
     - Если все пройдет хорошо - нам польза. А если нас разбомбят на Красной
площади?
     Комиссар нахмурился, ответил не сразу.
     - Я думаю, там, - он  опять показал пальцем вверх, - все предусмотрели.
Не допустят. Этим парадом, по-моему, сам Сталин занимается.
     А шеренги все шли  и  шли мимо них, бойцы старательно  топали, рассыпая
дробный стук замерзших  на морозе кожаных  подметок. Единого хлесткого шага,
который привык слышать и любил Караваев на довоенных парадах, не было.
     Карапетян показал Ромашкину  на светящуюся  синим светом букву "М"  над
входом в метро, пояснил:
     - До  войны эти "М"  были  красные, чтоб далеко видно. Синие - немецкие
летчики не замечают.
     На Красную площадь вошли, когда начало светать. Ромашкин впервые увидел
Кремль не на картинке:  узнал зубчатую стену, Мавзолей, высокие  островерхие
башки и удивился - звезды были не рубиновые, а зеленые - не то покрашены, не
то  закрыты чехлами. Площадь была затянута холодным сырым туманом. В мрачном
небе  висели  аэростаты  воздушного  заграждения,  казалось,  они  упираются
спинами в плотные серые облака.
     - Погода что надо - нелетная! - сказал радостно Карапетян.
     - Ты бывал раньше на Красной площади? - спросил Василий.
     - Бывал. Мой дядя в  Наркомате внутренних дел  работает.  Водил меня на
демонстрации. Раньше  тут даже  ночью,  как  днем, все  сияло. А  днем такое
творилось - не рассказать!
     - А почему  не  убрали мешки? -  удивился  Василий и показал на штабель
мешков у собора Василия Блаженного.
     -  Чудак,  их  специально  привезли  -  памятник  Минину  и  Пожарскому
обложить, чтобы при бомбежке не повредило.
     -  А  если  нас  бомбить  начнут?  Представляешь,  какая  заваруха  тут
начнется?!
     Куржаков, стоявший рядом, сказал:
     - Кончайте болтать в строю!
     Воинские  части  прибывали  и выстраивались  на  отведенных  им местах,
красноармейцы закуривали по разрешению  командиров,  голубой дымок вился над
строем.
     Пошел  снег. Сначала  порошили мелкие снежинки,  потом  посыпались  все
плотнее и плотнее. Василий, Карапетян и, должно быть, все участники парада с
радостью подумали: бомбежки не будет. Облегчение  это пришло не оттого,  что
снималось опасение за себя, за свою жизнь. Каждый понимал - это  не  простой
парад. Надо, чтобы он обязательно состоялся.
     Бывают  в жизни дни и  часы, когда человек  ощущает:  вот она, история,
рядом. И  сейчас, как  только заиграли и начали  бить Кремлевские куранты, у
Василия затукало сердце, будто там, в груди, а не на башне была эта музыка и
колокольный перезвон исторического времени.  Василию хотелось запомнить все,
что он видит и  слышит,  все, что происходит  на  площади. Он понимал: этому
суждено  остаться в веках. Он подумал и о том, что, пожалуй, не совсем прав,
считая, что историческое вершится  лишь в такие торжественные минуты. Каждый
день, каждый час начинается, продолжается  или завершается какое-то событие.
Но есть минуты, которым  суждено остаться не только в памяти его, Ромашкина,
а всем, всего народа, вот  такое и называется историческим событием. И такое
вершилось сейчас, здесь.
     ...Без пяти минут восемь по Красной площади пролетел рокот, будто ветер
по роще. Ромашкин  смотрел вправо и влево, пытаясь понять,  в  чем дело. Его
толкнул в бок стоявший рядом Синицкий:
     - Не туда смотришь. Гляди на Мавзолей.
     Ромашкин взглянул на мраморную пирамиду в центре площади  и обмер: там,
в шеренге  фигур,  одетых  в пальто  с каракулевыми  воротниками, он  увидел
Сталина  в  знакомой  по фотографиям  шинели  и  суконной  зеленой  фуражке,
"Сталин!  -  пронеслось  в голове  Василия. -  Хоть  бы он  шапку  надел,  в
фуражке-то  замерзнет..."  Куранты  на  Спасской башне рассыпали  по площади
мелодичный  перезвон, генерал,  плотно сидевший верхом на коне, вдруг что-то
крикнул  и  поскакал вперед.  От  Спасской  башни ему навстречу  приближался
другой всадник на коне с белыми ногами. Кто это - мешал узнать тихо падающий
снег.  Прежде  чем  всадники  съехались,  снова,  будто  ветер  по  макушкам
деревьев, пронесся шепот над строем войск:"Буденный!.. Буденный!"
     Буденный  остановился  перед  их полком  поздороваться,  и только тогда
Ромашкин увидел маршальские  звезды  на  петлицах и черные усы  вразлет. Еще
никто не  произнес  речь,  военачальники  все  еще  объезжали строй войск, а
Ромашкина  так и  распирало  желание  кричать "ура".  У него  громко стучало
сердце и голова кружилась от охмеляющей торжественности. Вот о такой военной
службе,  о  такой  войне он  мечтал  -  красиво,  величественно, грандиозно!
Ромашкин покосился на Куржакова,  который стоял справа.  Лицо Григория будто
окаменело, челюсти сжаты,  только ноздри  трепетали.  Ромашкин не понял, что
выражало это  лицо - неизбывную злость или верную преданность. "Вот гляди, -
злорадно думал Ромашкин, - гляди, сухарь холодный, вот она, красота воинской
службы, а ты говорил - нет ее!.."
     Наконец с  другой площади, из-за  угла  красного кирпичного здания, как
приближающийся обвал, покатилось "ура". Василий набрал полную грудь воздуха,
дождался, пока могучий возглас достигнет квадрата его полка, и закричал  изо
всех сил, но голоса своего не услышал. Общий гул - "У-р-р-а-а-а!" - пронесся
над строем, подхватил голос Ромашкина и унесся дальше. Потом этот гул еще не
раз накатывался на строй, и каждый раз Василий, как  ни старался, так  и  не
смог расслышать свой голос.
     Буденный между тем поднялся на Мавзолей. Сталин дождался его, посмотрел
на часы, едва заметная  улыбка мелькнула под усами. Не обращаясь ни к  кому,
но уверенный - все, что он скажет, будет исполнено без промедления, - Сталин
сказал:
     - Включайте все радиостанции Союза. - И шагнул к микрофону.
     Ромашкин, слушая Сталина, подался всем  телом  в  сторону Мавзолея,  не
только уши, каждая жилка, казалось, превратилась в слух.
     Сталин говорил  негромко и спокойно, произносил  фразы  медленно, будто
диктовал машинистке. Ромашкин  подумал  даже,  что  Сталин  говорит  слишком
медленно.   Он  будто  подчеркивал  каждую   фразу.  Слова  выговаривал  без
затруднения,  по-русски  правильно,  и  только  в  ударениях, в повышении  и
понижении тона проскальзывал грузинский акцент.
     Василий  проклинал  снег, который  повалил  еще  гуще и  не  давал  ему
возможности  рассмотреть Сталина.  "Ну  ничего, - надеялся  он,  - разгляжу,
когда пройдем у Мавзолея".
     Сталин говорил  о  том,  как трудно  было бороться  с  врагами  в  годы
гражданской войны  - Красная  Армия  только создавалась,  не было союзников,
наседали четырнадцать государств. Ленин тогда вел и вдохновлял нас на борьбу
с интервентами...
     "...Дух великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас теперь
на Отечественную война так же, как двадцать три года назад.
     Разве можно сомневаться в том, что мы можем и  должны победить немецких
захватчиков?

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)