Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:



- А-а... Ну, .бтыть! Правильно, - одобрил Чистяков. - Ладно, чижара, пить потом будем. Пошли тебе "хэбэ" все-таки получим. А то разгуливаешь по полку в союзной форме!
На проводах Чистякова Олегу сделалось грустно. С Женькой были связаны первые месяцы войны, Женька научил выживать в Афгане. Впрочем, и лицо нового лейтенанта Шарагину понравилось, и это обстоятельство частично сглаживало грустный настрой. Было в Николае Епимахове что-то детское, сразу располагающее, что-то чистое, наивное - в глазах, и длинных ресницах, подкупала не наигранная восторженность, некоторая стеснительность, и то, как он намазывал на хлеб толстым слоем масло, а сверху - привезенное из дома варенье и сгущенку из дополнительных пайков, и как запивал все это чаем, в который положил кусков шесть сахара.
...интересно, как он вообще попал в армию?..
Епимахов сменил-таки союзную форму, и теперь держался гордо, стараясь не помять выглаженную, но все равно местами топорщащуюся эксперименталку. По сравнению с другими формами на офицерах в комнате - выцветшими от множества стирок, почти выбеленными, - она выделялась зеленовато-желтой свежестью, пахла складской пылью.
- Классная форма! - не мог нарадоваться лейтенант. Как маленький, играл он с липучками на карманах. - Удобная, и карманов столько придумали... - Удобная, - вставил Иван Зебрев, - только почему-то зимой в ней зело холодно, а летом запаришься...
Разливал Женька Чистяков, как виновник торжества, он же и тост предложил очередной:
- За замену! Долго я ждал тебя, бача!
...первые семнадцать тостов пьем быстро, остальные сорок девять не торопясь...
Примерно так обычно складывалось застолье. В коротких промежутках между тостами расспрашивали новичка о новостях в Союзе: где служил, с кем служил.
Десантура - это одно училище в Рязани и несколько, по пальцам можно пересчитать, воздушно-десантных дивизий и десантно-штурмовых бригад на весь Союз нерушимый, это как маленький остров, на который сложно попасть и еще сложней вырваться, где все друг о дружке все знают: либо учились вместе, либо служили, либо по рассказам. Замкнутый круг. Десантура - это каста, это элита вооруженных сил, это жуткая гордыня, это страшнейший шовинизм по отношению к другим войскам.
...десантура - это как мифические существа, спускающиеся с небес... нет нам равных!.. "десант внезапен, как кара божья, непредсказуем, как страшный суд"...
- А водку, мужики, где покупаете? - в свою очередь решил расспросить новых друзей Епимахов.
- В дукане, - сказал Шарагин.
- А-а? - Епимахов покосился на свой стакан. Перепроверил: - А я слышал, что часто отравленную подсовывают...
- Не хочешь, не пей! - встрял Пашков. - У меня лично и-му-ни-тет, - он нарочно подчеркнул это слово, мол, знай наших, тоже ученые! - выработался. - Чего стращаешь бачу! - заступился Шарагин. - Не посмеют они в Кабуле отравленной водкой торговать. Все же знают, где покупали, в каком дукане. - Если что - закидаем дукан гранатами, - пояснил Женька Чистяков. Заканчивалась третья бутылка, когда пришел командир роты Моргульцев, и вместе с ним капитан Осипов из разведки.
Дверь в предбаннике резко распахнулась, кто-то закашлял. Очевидно было, что пожаловали свои, и все продолжали разговаривать и пить, как ни в чем не бывало, кроме лейтенанта Епимахова, который заерзал на месте, и отставил стакан, видно испугавшись, что в первый же день его застукали с водкой. Не в курсе пока был Епимахов, что любое появление в радиусе пятидесяти метров от модуля кого из полковых или батальонных начальников сразу фиксировалось натасканными, привыкшими стоять на шухере бойцами из молодых, и заблаговременно докладывалось офицерам роты, чтоб не попасть впросак, не загреметь за пьянку из-за того, что какому-нибудь там придурку в политотделе не спится.
Капитан Моргульцев был чем-то озабочен и от того слегка агрессивен: - Бляха-муха! Что вы мне наперстки наливаете. Достали! Ну-ка в стакан, давай, буде-буде, половину. Еще один стакан найдется? - прапорщик Пашков живо сбегал в умывальник, сполоснул кружку, поставил перед капитаном Осиповым. - Давай, мужики, рад, что все живы-здоровы! За тебя, Чистяков! - Когда едешь? - хряпнув стакан, спросил Осипов.
- Теперь можно не спешить.
- Я думал, прямо завтра умотаешь.
- Завтра опохмелиться надо, передать все дела...
- Дела уже давно у прокурора! - попытался сострить Пашков, который был на подхвате: открывал новые консервы, убирал со стола. - ...выспаться, собраться, - не прореагировал на шутку Чистяков. - Зайти со всеми проститься...
- А вечером опять нажраться! Ха-ха-ха! - подколол Пашков и заржал как конь на весь модуль.
- Ты, Шарагин, кстати, своих расп.здяев пошерсти как следует. Чую, собаки, на боевых чарс надыбали. Бляха-муха! - сердито заметил Моргульцев. - Накурятся дряни... Старшина наш, сам знаешь, ни хера не делает, - кивнул он в сторону Пашкова: - Только гранаты умеет в скорпионов кидать... Все рассмеялись, кроме Пашкова:
- Никак нет, товарищ капитан, обижаете. У нас все в ажуре, никаких залетов!
- А вас не спрашивают, товарищ прапорщик! - рявкнул Моргульцев, - не .уя влезать, когда офицеры разговаривают!
- Старший прапорщик... - поправил Пашков.
- Это одно.уйственно! - выдавил ротный.
Пашков никогда не обижался. Он был немолод и хитер, как все прапорщики. Моргульцев как-то заметил, что "прапорщик - это состояние души", что "весь мир делится на две половины - на тех, кто может стать прапорщиком, и на тех, кто не может". Ротный старшего прапорщика Пашкова любил, но на людях кричал на него, чморил, как новобранца, обвинял во всех смертных грехах. Пашков пил махом, не закусывая. По возрасту он был старше всех офицеров роты, но алкоголь, который он потреблял в избытке, оказывал на него эффект омоложения. Удивительно, что и с утра никто не замечал, чтобы прапорщик мучился с похмелья.
"Кость, - стучал пальцами по голове прапорщика Моргульцев, - что ей болеть!" На физзарядку Пашков выбегал после любой пьянки. "Не в коня корм", - обычно подтрунивал ротный, - "не наливайте вы ему, бестолку переводите драгоценный напиток! На халяву старшина и "наливник" с водкой одолеет за три дня запоя".
Щеки прапорщика после определенной "разгонной" дозы розовели, как на морозе, он оживал и наполнялся энергией, как автомобиль, в пустой бак которого залили бензин. И если б приказали в этот момент Пашкову, он поднялся б на вершину самой высокой горы в Афганистане, миномет бы втащил на спине, и дрался бы один против десяти душар, и победил бы! Любимым словом старшины было "Монтана". Оно означало все - и одноименную фирму выпускающую популярные у советских джинсы, и восторг, и понимание, и согласие с говорящим, и радость, и счастье. Если же он был чем-то разочарован, то говорил: "это не Монтана!" Водка сегодня показалась ему чрезвычайно вкусной, настоящей, неподдельной, и он довольно произносил, вытирая усы:
- Монтана, настоящая Монтана!
Пашков намазал на хлеб толстым слоем масло, положил сверху добрый кусочек ветчины, откусил. От удовольствия скрытые под усами губы вылезли наружу.
- Якши Монтана! Дукан, бакшиш, ханум, буру! - на этом познания старшего прапорщика в области местных наречий заканчивались. - Что вы сказали? - переспросил Епимахов.
- Народная афганская пословица, - с умным видом ответил Пашков. - Дословно: "Магазин, подарок, женщина, пошел вон!" - перевел Моргульцев. - Больше ему не наливайте!
- Это почему же?
- Потому, что каждый раз, как я слышу от тебя эту идиотскую фразу, у тебя запой начинается!
Иван Зебрев от водки морщился, и потому лицо его выглядело поношенным, усталым, и повторял:
- Как ее проклятую, грым-грым, большевики пьют?
На что Моргульцев, как правило, откликался:
- Да, бляха-муха, крепка, как советская власть!
По ночам Зебрев иногда, матерясь, командовал боем, отчего просыпались Шарагин, Чистяков и Пашков; и все они понимали, ни разу не обмолвившись между собой, что Зебрев, если не убьют его, будет следующим командиром роты, потому что в этом невеликого роста, невзрачном, сереньком на вид человечке сидел упрямый, добросовестный офицер, который умением своим и трудом, и преданностью армии поднимется по должностной лестнице до командира батальона. Такие люди рождаются, чтобы со временем занять свое определенное место в Вооруженных силах. Иван Зебрев родился для того, чтобы стать комбатом, и по всем законам он должен был остаться комбатом и в тридцать, и в сорок лет, и на пенсию уйдет, а комбат в нем жив будет. На данном же этапе Зебрев мечтал о капитанских погонах, потому что, как он сам не раз подчеркивал, и в этот вечер повторил специально для Епимахова: - На капитанских погонах, грым-грым, самое большое количество звездочек...
Женька Чистяков всегда запивал водку рассолом. Отказавшись от открывалки, он локтем вдавил крышку на банке, большими пальцами подковырнул ее, повыдергивал вилкой огурцы, словно рыбу в пруду трезубцем прокалывал, навалил огурцы в тарелку, а банку с рассолом поставил подле себя, и никому не давал.
Замкомандира роты по политической части старший лейтенант Немилов никогда не допивал до конца, оставлял на донышке. Немилова офицеры и солдаты роты не любили, не вписался замполит в коллектив. С первого дня он никому не понравился из-за маленьких, хитрых, вдавленных глубоко внутрь черепа, затаившихся глаз. По всему видно было, что приехал он в Афган из соображений корыстных и честолюбивых, и что в душе наплевать ему на сослуживцев, что презирает он всех. К тому же, будь он совершенным трезвенником, как порой следовало из пламенных выступлений на собраниях, товарищи отнеслись бы к нему с известной долей недоверия, но, тем не менее, возможно, простили б, сочтя за блажь, а поскольку Немилов всего лишь рьяно играл в принципиального коммуниста, следовавшего указаниям партии и нового генсека, товарища Михаила Сергеевича Горбачева, провозгласившего решительную борьбу с пьянством и алкоголизмом, и повелевшего даже свадьбы проводить без шампанского, друзья-товарищи презрительно воротили от замполита нос. И все же, несмотря на надменность, высокомерие и показушные цитаты, не брезговал старший лейтенант Немилов выпивать по поводу и без, потому что выпить в Афгане всякому хотелось, но собственные деньги тратили на водку не все. При этом он чаще всего в компании молчал, что, в свою очередь, только лишние подозрения вызывало.
В целом отношение к политработникам было всегда неоднозначное, часто неуважительное, как к пятому колесу в телеге. Не любили их, и отодвинуть от себя старались подальше, отгородиться. Хотя, были и такие комиссары, что жили с командирами душа в душу, и дело делали исправно, и геройствовали на славу родине. Шарагин безусловно слышал о подобных людях, но сам лично за время службы не встречал.
Николай Епимахов после каждого тоста долго готовился, и, выдохнув воздух, вливал в себя дозу с трудом, и по всему видно было, что он не привычен к выпиванию в больших количествах, но старается угнаться за остальными. Новичок пьянел на глазах.
Моргульцев, у которого нижняя челюсть чуть выдавалась вперед, и которого дразнили из-за этого, подшучивали, что вода, мол, во время дождя в рот попадает, закусывал огурцами, хрустел, и получал от этого неописуемое удовольствие. У него был смешной лоб бугром, и много "крылатых фраз" и подколов заключено было под ним.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)