Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

 

 ТРУДЯЩИМСЯ ГОРОДА-ГЕРОЯ КЕРЧИ
 И ВОИНАМ-УЧАСТНИКАМ
 ГЕРОИЧЕСКИХ СРАЖЕНИЙ НА КЕРЧЕНСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ

 Сердечно поздравляю вас с присвоением городу Керчи высокого и почетного
звания  "Город-герой",  награждением  орденом  Ленина  и  медалью   "Золотая
Звезда"!
 Величайший героизм и самоотверженность, проявленные  Вами  в  борьбе  с
фашистскими захватчиками,  получили  достойную  оценку.  В  этой  награде  -
благодарность  Родины,  партии,  правительства  и  всего  советского  народа
героическим  воинам,  непосредственным  участникам  сражений   на   Крымском
полуострове, мужественному подвигу  советских,  патриотов  в  Аджимушкайских
каменоломнях,  веем  трудящимся  города,  проявившим  огромную  выдержку   и
стойкость, отдавшим все силы во имя нашей победы.
 Желаю Вам,  дорогие  товарищи,  доброго  здоровья,  личного  счастья  и
успехов в труде на благо нашего социалистического Отечества!

 Слава городу-герою Керчи!
 Вечная слава  героическим  защитникам  свободы  и  независимости  нашей
великой Родины!

 Л. БРЕЖНЕВ

x x x


 ПИСЬМО МАТЕРИ


 В комнате сижу один. Мать ушла на  колхозный  огород.  Скоро  вернется.
Придет, как всегда, сядет у стола и будет молча перебирать бахрому  шали:  в
это время она думает  об  отце.  Зашумлю  -  обижается:  посмотрит  на  меня
большими темными глазами и упрекнет:
 - Быстро ты забываешь отца...
 Мне становится обидно: я  любил  отца  и  никогда  не  забуду  его.  Он
испытывал на себе какое-то изобретенное им лекарство, чуть изменил дозировку
- и организм не выдержал... Его уважали в станице, но похороны прошли как-то
незаметно. Людям было не до врача - в тот день радио  сообщило  о  нападении
фашистской Германии на Советский Союз. Мама этого не понимает.
 Перед нашим домом здание райвоенкомата. Здесь днем  и  ночью  толчея  -
формируются роты и отправляются на фронт. Мать опасается, что  я  тоже  могу
уйти с какой-нибудь частью и ей придется одной остаться со своим горем.  Но,
дорогая мама, я уже взрослый, перешел на второй курс литфака. О  моя  умная,
трудолюбивая! Как ты этого не поймешь - я не могу остаться дома.
 Убираю в комнате, развожу примус, готовлю  обед.  На  это  уходит  час.
Потом подхожу к  окну  и  снова  смотрю  на  людской  муравейник.  Весь  мир
представляется горящим факелом... И дым, дым, густой,  черный,  стелется  по
земле. Так в воображении рисуется война.
 Выхожу на крыльцо. У порога стоит Шапкин.  Он  одет  в  красноармейскую
форму,
 - Захар, ты откуда?
 -  А-а,  признал...  Я,  брат,  теперь  боец...  С  прошлым  покончено,
отпустили. Не успел порог переступить, как тут же  и  повестка  явиться  на
призывной пункт,
 Он поднимается по ступенькам, что-то рассказывает о своем скитании,  но
я слушаю его плохо. Прошлым  летом  Шапкина  судили  за  какие-то  фальшивые
документы, по которым он устроился  заведующим  гастрономическим  магазином.
Тогда Захар приходил в больницу, упрашивал отца выдать ему  справку  о  том,
что у него плохо со здоровьем.  Родных  у  него  не  было,  жил  на  частной
квартире, снимая маленькую  комнатушку.  Не  знаю  почему,  но  Захар  часто
приводил меня к себе,  угощал  колбасой.  И  вдруг  узнаю:  Шапкин  совершил
преступление. Я не поверил этому и просил отца помочь Захару. Шапкину  нужна
была справка, что он нервнобольной. Конечно, отец на это не пошел. Захар был
осужден на один год.
 - Пришел поблагодарить твоего батюшку... Впрочем, старое вспоминать  не
время. Тебя-то еще не забирают?
 - Сам думаю идти. Здесь формируется часть. Как - возьмут?
 Захар окидывает меня взглядом с ног до головы:
 - А чего тебе там делать? В первом же бою заскулишь... Я,  брат,  фронт
знаю. На Хасане приходилось ходить врукопашную...
 - Ну и что?
 - Да ничего.. А ты что, серьезно решил? - вдруг спрашивает он, улыбаясь
одними глазами.
 - Серьезно.
 - Правильно поступаешь. Если бы мне повестки не прислали, я  все  равно
пошел бы. Вон школу видишь? Приходи, там наша рота, вместе будем служить.  У
нас хороший командир... лейтенант Сомов. Он меня отпустил на два  часа.  Так
что, ты давай. Нынче каждый обязан быть там, лицом к лицу  с  врагом.  -  И,
сбежав с крыльца, повторяет: - Приходи, приходи,  Самбуров,  Уж  мы  им  там
покажем, как на Россию поднимать руку.
 Гляжу ему вслед и думаю: "Вот вам и Шапкин. Молодец!".

 Поздно вечером приходит  мать.  Не  раздеваясь,  она  тихонько  садится
рядом, прижимает меня к груди.
 - О чем думаешь, Коленька?
 - Ни о чем, мама.
 - Не оставляй меня одну... Я знаю, ты уходить задумал.
 - Мама...
 - Не обманывай... Все уходят, и ты должен быть там.
 У ворот нос к носу столкнулся с часовым,
 - Товарищ, мне бы в часть попасть...
 - А ты кто? - Голос знакомый: это же Захар!
 С радостью отзываюсь:
 - Захар, это я, Самбуров!
 - Валяй отсюда, чего стоишь, здесь тебе не пункт скорой  помощи.  -  Он
освещает меня карманным фонариком. Не узнает, что ли?
 - Слышишь, это я, Самбуров.
 - Уходи, уходи, нечего тут стоять, - повторяет он.
 - Товарищ Шапкин, вы с кем  там  разговариваете?  -  спрашивает  кто-то
издали.
 - Да вот тут какой-то рвется в роту.
 Слышатся шаги. Передо мной вырастает высокая  фигура  военного.  Глухой
щелчок - и пучок света выхватывает меня из темноты.
 - Пойдемте.
 Входим в помещение. На полу, плотно  прижавшись  друг  к  другу,  лежат
бойцы. Многие в штатском. Из-за стола навстречу  нам  поднимается  огромного
роста красноармеец.
 - Командир роты не приходил?  -  спрашивает  его  высокий,  с  большими
красными звездами на рукавах. "Политрук", - определяю я.
 - Был, товарищ Правдив, ушел в штаб, вроде как завтра отправляемся.
 -  Значит,  на  фронт  желаешь?  -  спрашивает  меня   Правдин,   потом
поворачивается к бойцу. - Как, Кувалдин, возьмем? Паренек вроде подходящий.
 - Хрупок больно, - окает красноармеец.
 - Оружие знаешь? - продолжает политрук. - Из винтовки стрелял?
 Он достает из сумки гранату.
 - Разбери. Смелее, капсюля нет... Та-ак, - тянет политрук. -  Правильно
действуешь. - Он дает мне винтовку и просит назвать основные части. Когда  я
успешно  выдерживаю  экзамен,  Правдин  решает:  -  Хорошо.  Утром  получите
обмундирование,  винтовку.  -  Он  встает,  набрасывает  на  плечи   шинель,
закуривает:
 - Война, братец ты  мой,  война...  Весь  народ  встает  под  ружье,  -
произносит политрук и, погасив папиросу, скрывается за дверью.
 Спрашиваю Кувалдина, твердо ли решил Правдин  зачислить  меня  в  роту.
Может, он пошутил?
 - Таким делом не шутят... Ложись  и  отдыхай,  -  советует  Кувалдин  и
первым опускается на разостланный брезент. Через  минуту  он  спрашивает:  -
Говоришь, в Ростове учился, в  пединституте?..  Случаем,  Сергеенко  Аню  не
встречал там?
 Отвечаю не сразу. В памяти ожил один  воскресный  день.  Редкий  лесок.
Неожиданно полил дождь. Прижавшись  к  ветвистому  дубу,  мы  стоим  с  Аней
Сергеенко: этого момента я давно ждал. "Знаешь что, -  вдруг  осмелел  я.  -
Сейчас  поцелую".  Аня,  прикрыв  ладонью  губы,  засмеялась:  "Опоздал".  И
погрозила пальцем: "Я другому отдана и буду век ему верна". - "Кто  же  он?"
Она тряхнула кудрями: "Красноармеец молодой, статный  и  лихой".  Мокрая,  с
большими лучистыми глазами, она отпрянула в сторону и убежала.  Потом  почти
каждую ночь я видел ее во сне, стоящую  под  ветвями  дуба.  Неужели  о  ней
спрашивает Кувалдин?
 - Знал. Когда началась война, она  оставила  институт  и  поступила  на
курсы радистов.
 - Ты спи, спи, - вдруг заторопил Кувалдин,

 - 2 -

 Идем шестой час без отдыха. Ноги и кисти рук отяжелели,  словно  к  ним
прицепили свинцовые гири. В горле жжет: возьми глоток воды - и  она  закипит
во рту.
 Впереди, метрах в двадцати, - командир и политрук роты. Сомов  среднего
роста, с выгнутыми ногами, с широкой спиной  и  короткой  шеей,  на  которой
посажена голова с плоским крепким затылком. Политрук очень высокий. Говорят,
он попал с Черноморского флота, где был секретарем комсомольской организации
корабля. Сомов и Правдин  идут  не  оглядываясь,  будто  и  нет  позади  них
колонны. Но стоит только замедлить  движение,  они  сразу  поворачиваются  и
раздается звенящий голос Сомова:
 - Подтянуться!
 Рядом со мной шагает Кувалдин. На лице его слой пыли, глаза  воспалены,
большая  кисть  крепко  сжимает  ружейный  ремень.  Егор  с  виду  тяжел   и
неповоротлив. Он служит в армии с тридцать девятого года. Родом  из  Москвы.
Когда на второй день там, в школе, разговорились с ним, он признался:  "Я-то
вначале подумал, что ты из музыкантов. Хрупок больно. А, оказывается,  ты  -
Пупкин - генерал Кукушкин".
 Бойцы засмеялись. Я  тогда  не  обиделся  на  этого  здоровяка,  только
подумал: "Война и студента делает солдатом".
 Сомов и Правдин останавливаются.
 - Прр-и-и-вал!
 Падаю на жухлую траву и  лежу  неподвижно.  Гудят  ноги,  горит  спина,
натертая вещевым мешком слышу говор. Потом  все  пропадает.  Просыпаюсь  от
толчка в бок стоит Правдин.
 - Положите ноги выше, быстрее отойдут, - говорит он,  чуть  склонившись
надо мной.
 - Студент, литератор, - глядя на меня, говорит  Кувалдин.  В  его  чуть
припухших губах дымит самокрутка, один глаз прищурен.
 Поворачиваюсь на спину и кладу ноги на вещевой мешок.
 - Сними сапоги, - советует Егор.
 - Правильно, - поддерживает политрук и идет к другим бойцам.
 Надо мной висит опрокинутая чаша голубого неба.

 В детстве я мечтал стать строителем  межпланетного  корабля,  увлекался
литературой о Галактике. Думаю сейчас об этом просто так, лишь бы не лезли в
голову мысли о доме. Издали доносятся глухие звуки бомбежки, далеко, почти у
самого горизонта, скользят по небу крохотные точки самолетов. Тяжелый  молот
войны уже который месяц колотит землю.
 Над кем-то подшучивает Кувалдин. Ему возражает лихой свистящий голос:
 - Списали Чупрахина? Нет, Егор, так обо мне не  думай.  Просто  корабль
наш вышел из строя. А  куда  податься?  Вот  и  пришлось  надевать  пехотную
одежонку... Но ничего, матрос  и  на  земле  не  потеряется,  Так,  что  ли,
философ?
 Философом ребята уже успели прозвать Кирилла Беленького за его  длинные
Речи.  Кирилл,  до  того  как  попасть  в  нашу  роту,  два  года  служил  в
кавалерийской дивизии и работал в  многотиражной  газете  корректором.  Хотя
такой должности в штабе не было, но, по его словам, он чувствовал  себя  там
довольно прочно.
 - Так-то оно так,  -  глубокомысленно  отзывается  Кирилл.  -  Но  если
посмотреть в корень твоего  дела,  мы  увидим  прежде  всего  наличие  такой
ситуации: с одной стороны, ты человек моря, с другой стороны, - пехотинец...
 - А с третьей стороны? - подзадоривает кто-то Беленького.
 - Третьей стороны у человека не бывает, - продолжает Кирилл  с  прежним
глубокомыслием. - А почему я говорю так? Почему? - настаивает он.
 - Потому что ты философ, - шутит Кувалдин.
 - Глупости! - сердится Кирилл.
 Поднимаюсь, смотрю на спорщиков.  Егор,  поджав  под  себя  ноги,  жует
сухарь, глядя с ухмылкой на рассерженного  философа.  Третий  лежит,  из-под
расстегнутой гимнастерки виднеется тельняшка. Это и есть Чупрахин,  все  еще
тоскующий по морю, по своему вышедшему из строя кораблю. Рядом с ним Алексей
Мухин. Он, как и я, попал в маршевую роту добровольцем.  С  ним  мы  сошлись
быстро. Алексей сказал мне, что у матери он один. Отец в действующей  армии,
командует полком.
 Мать не отпускала Мухина, и он ушел тайком.  Таких  в  роте  много.  Мы
стараемся быть ближе к кадровым бойцам, считая их опытными и подготовленными
людьми.
 - Как, по-твоему, Кувалдин, война долго протянется? - Мухин смотрит  на
Егора, и в его взгляде отражается любовь и доверие к тихому великану.
 - Я не генерал. Вот, может, студент ответит, - улыбается одними глазами
Кувалдин и начинает протирать винтовку куском суконки,  которая  хранится  у
него за голенищем.
 - А что тут знать? Конечно, недолго, -  отзывается  Шапкин,  сидящий  в
стороне возле пулемета.
 Егор прищуривает один глаз:
 - Ты что же, пророк? - Он аккуратно складывает суконку и прячет  ее  на
прежнее место,

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)