Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

        "I"

     Наконец-то Василий Ромашкин ехал на фронт.
     Сколько  препятствий было  на  его пути! И  как  вообще  все обернулось
неожиданно.
     Только закончились  экзамены  в  школе. После выпускного вечера  ребята
долго ходили по улицам, ночные лампочки отражались на асфальте, как в темной
воде. Шурик говорил, что пойдет учиться в строительный, Ася - в медицинский,
Витька,  школьный поэт,  конечно  же, на филфак.  А сам Василий  собирался в
авиационное училище.
     Но в эти часы обстоятельства, или, как прежде говорили, судьба, уже все
решили за них, распорядились совсем иначе. Мальчишки провожали девчат домой,
целовались  тайком  за  деревьями.  А  в  городах  на  западной  границе  их
сверстники  уже  сражались   с  врагом,  а  некоторые  были  погребены   под
развалинами школ и домов, разрушенных фашистскими самолетами.
     Едва узнав, что началась война, Василий побежал  в военкомат, не позвал
даже ребят из своего класса - вдруг не всех будут брать.
     - Иди отсюда и не мешай  работать. Подрастешь - сами  вызовем, - сказал
ему хмурый капитан.
     Но  Василий был уверен: все будет кончено гораздо раньше - месяца через
два, от  силы три Красная  Армия разобьет  фашистов, а  рабочие  в  Германии
совершат революцию.
     Во дворе военкомата, как на толкучке, полно народу
     -  женщины,  мужчины,  дети  стояли  группами,  ходили  туда-сюда.  Под
открытым небом накурено, как в помещении.
     Праздничная взволнованность Василия  была  омрачена обидой -  его-то не
берут. Вокруг плакали женщины и даже пожилые мужчины, и его это раздражало -
чего  они  плачут?  У  одной тетушки  слезы сочились будто из всего лица: из
помятой  коричневой кожи  вокруг глаз,  из покрасневшего  рыхлого  носа,  из
влажных обмякших губ, из дряблых щек.
     - Господи, беда-то какая, горе-то какое, - повторяла она монотонно.
     Василий  не выдержал. Его просто возмущала непонятливость этой женщины,
и он сказал ей с веселым укором:
     - Ну в чем беда! Они скоро станут орденоносцами, Героями!..
     Женщина перевела на Василия мокрые глаза, улыбнулась раскисшими губами,
сказала влажным, хлюпающим голосом:
     - Ах ты несмышленыш!.. Большой вымахал верблюжонок, а умишко детский.
     Конечно,  Василий  не стал  ждать,  пока  исполнится  восемнадцать.  Он
написал  заявление  в  военкомат,  в  райком  комсомола,  бегая  по  военным
учреждениям  и наконец добился  -  взяли  на курсы  младших лейтенантов  при
военном училище.
     Когда научился, в армию призвали отца. По слухам, отец должен был около
месяца оставаться здесь же, в Оренбурге.  Но через неделю на курсы прибежала
мама и запаленно выдохнула:
     - Папу отправляют... Я на вокзал. Приезжай скорее.
     Ромашкин  был  в  ротном наряде, пока отпросился,  пока нашли замену...
Примчался на вокзал, а там на пустом перроне стояла  одна заплаканная мама -
эшелон ушел. Так он и не увидел перед отъездом отца. Утешал мать и себя:
     - Скоро догоню его. Там встретимся.
     На курсах  Василию повезло дважды.  Во-первых,  выпуск состоялся на два
месяца  раньше - на  фронте были  нужны командиры, даже праздника  не  стали
ждать, выпустили  первого  ноября. И, во-вторых, Ромашкину  сразу  присвоили
звание лейтенанта - в порядке поощрения, как отличнику из отличников.
     При  распределении  его, как лучшего  выпускника,  по старой, довоенной
традиции спросили:
     - Где желаете служить?
     - На фронте под Москвой, - не задумываясь ответил Ромашкин.
     - Хотите на главное направление, защищать столицу?
     -  Хочу, - сказал  Ромашкин и добавил: - Отец мой  там воюет, - Василий
тут же  смутился:  подумают  - стремится  под  отцовское крылышко, будто  он
большой начальник. - Отец мой простой красноармеец.
     Его  призвали,  когда  я учился. Точно даже не знаю, в какой  части  он
служит, написал только, что под Москвой, и сообщил полевую почту.
     -  Ну  ничего, там  разберетесь,  -  сказал  майор и  пообещал включить
Василия в список "москвичей".
     На вокзале  мать плакала больше  других,  как та  незнакомая  женщина с
красным мокрым лицом.
     - Ой, сыночек! - причитала она, рыдая и вздрагивая. Ему было стыдно  за
мать и жалко ее. Он просил:
     - Ну ладно, мам, не надо. Ну чего ты так плачешь? А  мать все повторяла
и повторяла:
     - Ой, сыночек! -  Ей  стало  дурно, прибежала из  вокзального медпункта
сестра с нашатырем. Ромашкину помогали держать обмякшую,  готовую рухнуть на
землю маму. Она так и осталась  на руках у незнакомых  людей, не видела, как
тронулся и покатил поезд.
     ...И  вот  наконец  он  мчится из Оренбурга  на север, с  каждым  часом
становится все  холоднее.  Лишь  бы скорее  туда, думал Василий, уж он  себя
покажет! Ему все казалось, что  на передовой не  хватает таких, как он,  там
что-то недопонимают, недоделывают, поэтому отступают наши войска.
     После  обучения  на   курсах   Василий   рассуждал,   конечно,  не  как
десятиклассник.  Теперь  он   понимал,  что  такое   внезапность  нападения,
превосходство  в  технике, заранее отмобилизованные, сосредоточенные войска.
Но,  несмотря  на  эти  знания,  военную  форму,  скрипящие  ремни,  кобуру,
комсоставские хромовые сапоги, он еще не был настоящим командиром, оставался
наивным юношей, которому  не терпелось  показать свою  удаль.  Он не думал о
том,  что  его  могут  убить.  Если такая  мысль  и  приходила, то  какой-то
внутренний  самоуверенный голос  сразу отгонял  ее: на фронте убивают только
других!
     В команде, с которой ехал Ромашкин, было двадцать человек. Восемнадцать
младших   лейтенантов,  молоденьких,  румяных,  как   и   он,  в   новеньких
гимнастерках,  не  утративших  запах  складского   нафталина,  с  рубиновыми
кубарями на петлицах.
     Ехал в  этой же команде кроме Ромашкина  еще  один лейтенант - Григорий
Куржаков. Он был года  на три старше выпускников, отличался от них многим  -
служил в армии еще до войны,  провоевал  первые, самые  тяжелые  месяцы, был
ранен -  на выгоревшей гимнастерке его две заштопанные дырочки  на  груди  и
спине - влет и вылет пули.
     Куржаков  был  худ, костистые  скулы обтягивала  желтоватая  нездоровая
кожа,  голова  острижена  под  машинку, зеленые  глаза злые,  тонкие  ноздри
белели, когда его охватывал гнев. Казалось,  в  нем ничего  нет,  кроме этой
злости, она то и дело сверкала в его зеленых глазах, слетала с колкого языка
- Григорий ругался по поводу и без повода.
     В отделе  кадров  Куржакова,  как  более  опытного,  назначили  старшим
команды.
     Казалось  бы,  фронтовик,  бывалый   вояка   должен  вызвать  уважение,
любопытство у необстрелянных лейтенантиков.  Но этого не произошло.  Старший
команды и выпускники с первой минуты не понравились друг другу.
     Получив  проездные документы,  продовольственные  аттестаты  и  список,
Куржаков построил  команду,  чтобы проверить, все ли налицо. С  нескрываемым
презрением он смотрел на чистеньких командирчиков, морщился от того, что они
четко и слишком громко отзывались на свои фамилии.
     Куржаков закончил проверку, громко выругал временно  ему  подчиненных и
сказал:
     - Нарядились,  как на  парад, салаги  сопливые.  Имейте в виду,  кто  в
дороге отстанет, морду набью сам лично. Пошли на вокзал.
     И  повел  их  не строем,  как  привыкли  ходить  в  училище,  а  просто
повернулся  и пошел  прочь, даже не  подав  команду  "Разойдись". Лейтенанты
переглянулись  и  поплелись за ним. "Наверное, у них  на фронте все такие, -
подумал  Ромашкин, - поэтому ничего и не получается. Какой же это командир -
ни одной команды по-уставному не подал!"
     В поезде Куржаков  держался замкнуто, почти  ни с  кем не разговаривал,
больше спал,  отвернувшись  лицом  к стенке.  Лейтенанты  ходили  по вагону,
красовались,  как  молодые  петушки,  и  казались себе  отчаянными  вояками.
Старшего  команды все же побаивались, вино пили тайком. Ромашкин, как равный
в  звании  с  Куржаковым, вынужден  был  занять место  в  том  же  купе, его
втолкнули  туда  свои же  ребята.  Соседство  было  ему  неприятно,  портило
настроение.  Василий  проводил время со  своей братвой, на их местах,  дымил
папиросами, рассказывал анекдоты, всем было весело. После строгой дисциплины
в училище лейтенантов охватило чувство полной свободы и  независимости. Если
бы не этот Куржаков,  поездка была  бы  прекрасной.  О чем  бы  ни  говорили
молодые командиры, разговор то и дело возвращался к старшему команды. Ребята
распалились не на шутку.
     -  Надо устроить  ему  темную,  -  предложил Синиц-кии,  свирепо сжимая
детские губы.
     -  Зачем  темную,  Васька ему в открытую врежет.  Он  лейтенант,  и тот
лейтенант.  Равные  по  званию.  Ваське  ничего не  будет,  -  рассудительно
подсказывал Сабуров.
     - И врежу,  - подтвердил  Василий,  - у меня второй  разряд  по  боксу,
отработаю - сам себя не узнает.
     - Жаль,  оружие  нам не  выдали, а то бы я  ему показал,  -  воскликнул
Карапетян.
     - Решено, братва, если Куржаков на кого-нибудь взъестся, даем отпор!
     Василий в  свое купе вернулся  поздно,  в вагоне  почти  все  улеглись.
Куржаков  выспался днем и теперь одиноко  сидел у  столика, перед ним стояла
банка  свинобобовых  консервов и  поллитровка,  наполовину опустошенная. Как
только он увидел Василия, ноздри его дернулись и побелели.
     - Явился не запылился, - сквозь зубы сказал Куржаков.
     - Да, явился, - вызывающе ответил Ромашкин, - и не твое дело, где я был
и когда пришел.
     - Чего?  Чего? - спросил Куржаков и  стал  медленно подниматься,  хищно
втягивая голову в плечи.
     - То,  что слышал, - бросил ему  Василий и почувствовал, как от взгляда
Куржакова  в груди  стало  вдруг холодно. Но  горячий хмель вмиг залил  этот
холодок, и Ромашкин уже сам, желая драки, шагнул навстречу.
     - Отдал  немцам половину страны да  еще выпендриваешься,  героя из себя
корчишь, фронтовик-драповик...
     И сразу же на Василия посыпались частые удары, он даже не успел принять
боксерскую стойку. Куржаков бил его справа и слева, бил с  остервенением. На
ринге  Василий никогда  не  видел  у  противников таких неистовых  глаз,  он
растерялся. А  Куржаков,  видно совсем  осатанев, схватил со стола бутылку и
ударил  бы по  голове,  если бы  Василий не защитился  рукой. Григорий  стал
судорожно расстегивать облезлую кобуру.  И, наверное, убил бы  Василия, если
бы не кинулся с верхней полки майор да не навалились прибежавшие из соседних
купе.
     - Убью гада! - хрипел Куржаков, вырываясь.
     Куржакова связали, его пистолет взял майор.
     -  Отдам  в конце  пути,  -  сказал он Григорию.  -  Успокойся. Остынь.
Хочется тебе руки пачкать? - Майор зло глянул на Ромашкина и процедил сквозь
зубы: - А ты, сосунок, мотай отсюда, не то я сам тебя вышвырну. На кого руку
поднял? На фронтовика...
     Остаток пути Василий старался не встречаться с Куржаковым.
     Когда  прибыли в Москву и отправились  на  трамвае  искать  свою часть,
Григорий  все  время  глядел мимо Ромашкина,  будто его  не существовало. Но
желваки на худых щеках,  злые  зеленые глаза выдавали -  Куржаков не забыл о
случившемся.
     -  Почему вы  нас  так  ненавидите?  - вдруг  наивно  и  прямо  спросил
Карапетян, когда вся команда стояла на передней площадке вагона и глядела на
притихшие московские  дома  и  полупустынные  улицы,  перегороженные кое-где
противотанковыми ежами и мешками с песоком.
     Куржаков сперва смутился, потом ответил негромко и твердо:
     - Я себя ненавижу, когда смотрю на вас. Такой же, как вы, был питюнчик,
пуговки,  сапоги надраивал,  на парадах  ножку тянул, о подвигах мечтал... А
немец вот  он, под Москвой...  На войне злость  нужна, а  не ваша шагистика.
Надо,  чтобы все  наконец обозлились,  тогда фашистов погоним.  А у  вас  на
румяных рожах благодушие. Война для вас - подвиги, ордена. - Куржаков сбавил
голос, выругал их  и вообще всех и закончил, глядя в  сторону: -  Убьют вас,
таких надраенных, а немцев опять мне гнать придется.
     - А тебя что, убить не могут?
     - Меня? Нет.
     - А это? - Карапетян показал на заштопанную дырку на гимнастерке.
     -  Это бывает  - ранение.  Зацепить всегда  может, особенно  в атаке. А
убить не дамся.
     - Чудной ты. Чокнутый, - покачав головой, сказал Карапетян.
     -  Ну ладно, поговорили, - отрезал Куржаков. Ромашкину  показалось, что
Григорий объяснял это для него.
     В части, куда прибыла команда, шла торопливая формировка. По  казармам,
коридорам,  складам,  каптеркам  бегали сержанты и  красноармейцы, все  были
одеты в новое обмундирование.
     Тут и  там  строились  роты.  Командиры  выкликали по  спискам  бойцов,
старшины выдавали снаряжение. Полк заканчивал  спешное формирование и должен
был  вот-вот  выступить на фронт.  Ходили  слухи,  что  немцы  снова  где-то
прорвались.  Василий   прислушивался  и,   казалось,  улавливал  глухой  гул
канонады. Но этот гул оказывался то грохочущим в  узкой  улице трамваем,  то
одиноким транспортным самолетом, который пролетел на небольшой высоте.
     Молодых командиров без проволочки распределили по ротам. Ромашкин попал
во  вторую  стрелковую. И надо же такому случить  - командиром  ее назначили
Куржакова. Он, фронтовик, сразу получил  роту. Василий хотел пойти  в  штаб,
все объяснить  и  попроситься в другой батальон, но не успел: объявили общее
построение.
     Ромашкин знакомился с бойцами своего взвода.  Сначала все двадцать  два
показались одинаковыми, потом стал  различать - одни молодые, другие старше,
двое совсем в годах - лет за сорок, такие же, как  отец. "Посмотрел бы папа,
какими людьми  я командую!  Надо  спросить в штабе, может  быть,  знают, где
расположена его полевая почта".

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)