Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

  Повесть


ГЛАВА ПЕРВАЯ


     Армия отступала по необозримым степям, и вчерашние крестьяне равнодушно
топтали  спелую  пшеницу,  которая  валялась  повсюду  запыленная,  избитая,
изломанная.
     Странную картину  являл наблюдателю вид отступающих армий. Люди уходили
с мрачными лицами, но как-то по-хозяйски медленно. В их глазах  была  тоска,
но она не проявляла себя ни в горестных возгласах, ни в возбужденных жестах.
Попросту говоря, знали, что придется  возвращаться, а чем  дальше уходишь на
восток, тем длиннее будет путь обратно.
     Если  бы  какой-нибудь  прозорливый  немецкий  разведчик мог  наблюдать
происходящее и разобраться в природе этой угрюмой и упрямой уверенности, его
затрясло бы от страха.
     Лишь  машины,  отставшие  от  своих  частей,  да   беженцы  с   детьми,
подгоняющие  хворостинами  коров,  придавали тяжеловесному ходу  отступления
черты сумятицы и растерянности. В станицах у плетней стояли бабы и  старики.
Некоторые из них плакали и бросали солдатам  слова горькой укоризны. Солдаты
же в  ответ только отводили  глаза, тая  про себя думы о  будущем  и  добела
накаляясь той молчаливой яростью, которая сильнее самых сильных слов.
     Лейтенант  Огарков,  верхом  на белом коне,  обогнал идущих  по  дороге
солдат и вскоре миновал небольшую возвышенность, на склоне которой полуголые
люди, обливаясь потом, рыли новый оборонительный рубеж.
     Лейтенант был  горд  собой  и своим  белым конем.  Несмотря на все, что
творилось вокруг, и на гнетущую тревогу, витающую над степью,  он не мог, по
молодости лет,  не любоваться тем, что  именно он, Огарков,  а не кто-нибудь
другой, мчится по степи на белом коне, оставляя за собой струйку серой пыли.
Лейтенант старался придать своему румяному безусому лицу  важный и серьезный
вид,  чтобы  люди, идущие  по дороге,  не  считали  его испуганным  и жалким
беглецом, стремящимся оказаться подальше от немца, а понимали, что он едет с
важным и ответственным поручением.
     К вечеру он достиг своей цели -  деревни,  где расположился штаб армии.
Ему указали избу оперативного отдела, и он, спешившись, вошел в темные сени,
ощупью нашел  щеколду, открыл  дверь  и  очутился  перед  двумя майорами, из
которых  один  говорил с  кем-то  по радио, а другой,  с красной  нарукавной
повязкой, кричал в телефонную трубку.
     Лейтенант доложил о своем приезде.
     Майор с  нарукавной  повязкой,  положив  трубку,  просмотрел  документы
Огаркова и сказал:
     - Офицеры связи помещаются  в  соседней  избе. Можете там  отдыхать, но
будьте наготове.
     Огарков отправился в соседнюю избу.  Она  была битком  набита офицерами
связи и ординарцами. Все  они сидели вокруг  стола и  ели  кашу из  пшенного
концентрата,  запивая молоком.  Нового товарища  офицеры  встретили радушно,
объяснили,  куда  утром сдать  продаттестат, и пригласили ужинать.  Один  из
офицеров, высокий тонколицый лейтенант с усиками, рассказывал об уничтожении
группы немецких мотоциклистов, прорвавшихся было к самому штабу дивизии.
     - Если на них поднажать,-  с жаром говорил он,- они так бегут, что одно
удовольствие.
     - Танков у них много,- сказал кто-то из полутьмы.
     - Только этим и берут,- отозвался еще кто-то.
     Огарков, молодой и  робкий,  не участвовал  в разговоре.  Он посидел на
лавке, пересчитал офицеров и  ординарцев и пришел  к горестному выводу,  что
только он один приехал без  ординарца. Вспомнив о своем  коне, привязанном к
тыну возле  избы, он  тихонько встал,  подошел к  печи,  у  которой возилась
старуха  хозяйка,  и спросил,  есть ли  у нее стойло, куда лошадь поставить.
Старуха вытерла маленькие  темные руки о передник  и  вышла  с Огарковым  по
двор. Спускались сумерки, двор  был полон запахов прелого сена  и навоза.  В
томной  конюшне позвякивали  уздечками  кони.  Привязав  там своего  белого,
Огарков  подумал,  что  следует его напоить, и  сказал  об  этом старухе. Та
сочувственно спросила:
     - Городской?
     - Да,-  ответил Огарков, недоумевая, почему  хозяйка сразу  поняла это.
Он, наоборот, думал, что выглядит как заправский казак.
     Она  пошла в избу  и  вскоре  вернулась с ведром. Пока  он  раскручивал
ворот,  опуская  ведро  в глубь  пахнущего  сыростью колодца,  старуха  тихо
говорила:
     - Неужто и сюда он дойдет? Господи, что же это  такое? Неужто  он такой
сильный, что даже русские не в силах с ним сладить?
     - Почему не в силах? - сказал Огарков.- Мы сладим.
     Ответ  его,  видимо,  не  показался  ей  слишком  убедительным,  и  она
повторила,  обращаясь  не  к нему, а к  бескрайней степи  с тем  же  трудным
вопросом:
     - Неужто дойдет?..
     - Сам  я  недавно из военного училища, всего  месяц,- сказал он, словно
желая этим фактом объяснить причины отступления, и, помолчав, добавил: - Все
равно им конец, при  всех обстоятольствах. Даже если они пустят  отравляющие
вещества, газы...
     - А зачем ему  газы? -  тоскливо сказала старуха, сжав на  груди руки и
глядя вдаль на зажигающиеся в небе звезды.- Ему газы ни к чему, раз он вас и
так гонит...
     Ведро, расплескивая воду, медленно подымалось наверх.
     Разговор  со старухой  угнетающе подействовал на  лейтенанта, однако он
скоро о нем забыл. В избе офицеры связи все еще  толковали о немцах, честили
их  по-всякому  и предсказывали им  решительное поражение на Дону.  Наиболее
оптимистически  был   настроен  тот  лейтенант  с  усиками,  которого  звали
Синяевым.
     - Они  скоро выдохнутся,- говорил он убежденно,-  силенок не  хватит...
Зарвались слишком. Огарков лег на койку.
     - Вы разуйтесь, лейтенант,- сказал ему Синяев.- Так разве отдохнешь?
     - Дежурный майор приказал быть наготове,- смущенно ответил Огарков.
     Офицеры сдержанно рассмеялись - наивность новичка позабавила их.
     - Ничего,- дружески  произнес  кто-то,- если слушать  дежурных майоров,
всю войну в сапогах проспишь.
     Огарков послушно разулся и погрузился в свои мысли.
     Приезд в штаб армии являлся для него крупным жизненным переворотом. Еще
вчера вечером  он числился начхимом полка,  и не подозревал, что его ожидает
такая резкая перемена. Переменой  этой  он  был доволен.  Химическая  служба
больше  не удовлетворяла  его,  хотя  еще  месяц назад  он  ехал из училища,
непоколебимо уверенный в том, что химия едва ли пе важнейшее дело в армии.
     Он  тогда  был твердо  убежден,  что  немцы в  ближайшее  время  начнут
химическую войну, и жаждал  противопоставить им бдительную и умелую оборону.
Он бредил противогазами,  противоипритными костюмами,  накидками, дегазацией
оружия. Каждое отравляющее  вещество он знал назубок  - по  запаху, внешнему
виду и свойствам, каждый  предмет табельного имущества казался ему дорогим и
полным глубокого  и  неповторимого смысла.  Он был полон решимости  передать
свои знания всем солдатам без исключения и немедленно.
     Однако,  прибыв в  часть, стоявшую  тогда в  обороне, он столкнулся,  к
своему   удивлению,    с    довольно   равнодушным    отношением   людей   к
противохимической  защите.   Ему  поручали   разные   задания:  он  проверял
бдительность в траншеях переднего края, состояние стрелкового оружия, боевую
подготовку  рот второго  эшелона.  Своим  делом  он,  в  сущности, занимался
мимоходом.
     Полное   понимание   он   встретил,   пожалуй,   только   в   маленькой
химинструкторше Вале, своей помощнице.  Эта рыженькая  веснушчатая девушка в
больших  сапогах  одна только и  поддерживала  его высокое  мнение  о  своей
миссии. Целые дни  ходила она по батальонам  и  ротам,  проверяя  химическое
имущество, тихо  и беззлобно упрекая командиров в нерадении к противогазам и
противоипритным  пакетам  и  настойчиво  выбрасывая  из  противогазных сумок
бойцов краюхи хлеба.
     Ходила  она как  будто неторопливо,  потихоньку,  но  за день  успевала
обойти всех и вся,  заглядывала  во все блиндажи и щели,  бочком пробиралась
среди лошадей и походных кухонь, а к вечеру обязательно появлялась в штабной
землянке и исправно докладывала Огаркову о замеченных ею непорядках.
     - Не дай бог, конечно,-  говорила  она,-  но хоть  разик нужно было  бы
Гитлеру газы пустить, тогда бы наши поняли, что такое химия...
     Однако Гитлер к газовой  войне не прибегал,  и Огарков  чувствовал себя
лишним в полку.
     В штабной землянке вместе с  лейтенантом жили помощник начальника штаба
по разведке старший  лейтенант Кузин и начальник артиллерии капитан Дубовой.
Кузин  частенько  посмеивался  над  Огарковым  и  каждый  раз  встречал  его
неизменными словами:
     - Привет лейтенанту Ломоносову - Лавуазье!
     Огарков  иногда  обижался,  но чаще всего прощал  Кузину  его насмешки:
Кузин  целые дни пропадал на переднем крае, раза  два  лазил за  "языком". В
насмешках Кузина и сквозило чувство превосходства человека, делающего живое,
опасное дело,  над  человеком,  которого держат, так сказать, про  запас. Он
сразу забывал  об Огаркове и тут же начинал  оживленно рассказывать капитану
Дубовому о  том, что  за день  было замечено  на немецком переднем  крае. Он
тыкал пальцем в различные точки на карте, говоря:
     - Это у них НП, честное слово! Это обязательно накрой! Или:
     -  Пойми,  тут  по меньшей  мере  два  миномета у  него.  Дай им перцу,
обязательно!
     Молчаливый  Дубовой  наносил  эти  сведения на схему  и уходил  к своим
пушкам.
     Огаркова обижало, что его  товарищи обращают на него так мало внимания.
Ему хотелось доказать им,  что  и  он не лыком шит и  способен на  настоящие
дела.
     Потом началось отступление.
     Немцы нанесли удар не на участке полка, а где-то гораздо левее, и полку
приказано было отойти, чтобы избежать окружения. Поэтому он  снялся в полном
порядке  среди ночи  и  только через сутки  начал  отбивать  атаки  немецких
подвижных частей. Основные  силы немцев  двигались далеко на юге, пробиваясь
клином на восток  и отмечая свое  движение заревом пожаров. Иногда  немецкий
клин  оказывался  восточнее отходящих советских  частей,  и  создавалась  та
неразбериха, тот так  называемый "слоеный пирог", который в первый год войны
сбивал с толку еще не искушенных штабных офицеров.
     Военные  действия  полка  и всей  дивизии ограничивались  арьергардными
схватками с не очень сильно  напиравшим противником. Наконец остановились на
восточном берегу  небольшой речки. К  этому времени подоспели три  "катюши",
которые   накрыли   наступавших   немцев,   ошеломили   их  и  снова   ушли.
Воспользовавшись   замешательством  в  рядах  противника,   дивизия   сумела
окопаться, приняла бой, отразила несколько атак и закрепилась.
     Вечером Огаркова вызвали в штаб полка.
     Командир  полка  майор  Габидуллин,  ширококостый  и  немного  брюзглый
татарин  с  узкими,  раскосыми  и  беспощадными  глазами,   сказал,   словно
извиняясь:
     - Ты,  Огарков, уедешь ненадолго. Не то чтобы ты был нам не  нужен.  Но
некого послать, а приказано выслать человека. Кого  же пошлешь, а? - Огарков
молчал,  и майор, не дождавшись  от него ответа,  продолжал: -  Передай пока
дела  Вале,  она  девушка хорошая, заменит  тебя недели на  две.  А потом ты
вернешься. А?
     Огарков  не  понимал,  что  означает  это странное  вопросительное  "а"
командира  полка и  нужно  ли отвечать  на  него.  Значило  же  оно то,  что
Габидуллин сомневался в правильности своего решения. Собственно, он  не имел
права отсылать начхима. Есть ли химическая война или нет ее, но начхим  есть
и,  следовательно,  должен  быть.  Однако  некого  было  послать.  При  этих
обстоятельствах данный выход из положения казался наилучшим.
     Приказание комдива гласило: "Выслать командира и бойца на двух верховых
лошадях в  распоряжение штаба дивизии". Габидуллин  выполнил только половину
приказания.  Он не мог послать двух  человек и пару лошадей: ему было жалко.
Он всегда был крайне скуп на людей  и лошадей  и всячески старался  обходить
такого  рода  приказания.  В  представлении   Габидуллина  все   вышестоящие
начальники только и делали, что зарились на людей и лошадей из его полка.
     Коня он  дал Огаркову хотя и  рослого, белого, как сметана, но  недавно
раненного в бедро  и  поэтому  припадающего на левую заднюю  ногу. Огаркову,
однако, он показался чудесным, необыкновенным, сказочным.
     Наскоро попрощавшись  с  сослуживцами и  пожав  руку опечаленной  Вале,
Огарков вскочил на коня и вдруг почувствовал небывалое доселе блаженство. Он
впервые ощутил  себя  по-настоящему  военным, командиром, словно поднялся не
просто на спину коня, а на полтора метра выше трезвой окопной жизни.
     В штабе дивизии  его принял в  своем лиственном  шалаше  сам  начальник
штаба подполковник Сомов. Подполковник оглядел высокого стройного лейтенанта
и  одобрительно прищурился - лейтенант  был опрятен, гладко  выбрит и внушал
доверие своим открытым и красивым лицом.
     - Недавно из училища? - спросил подполковник.
     - Один месяц, товарищ подполковник.
     -  Поедешь  офицером  связи от  дивизии  в штаб армии.  Тебе ясны  твои
обязанности? Вот  они:  быть  в курсе всех  военных  событий,  держаться при
оперативном  отделе  штаба армии,  всегда  знать,  где и  в каком  положении
дивизия,  и привозить нам распоряжения и приказы.- Переходя  на "вы",  чтобы
подчеркнуть  серьезность  новых  обязанностей лейтенанта, подполковник Сомов
закончил, вставая: - Вам поручается весьма важное дело. Можете следовать.
     Лежа  на  лавке  в  избе  офицеров  связи, лейтенант Огарков засыпал  с
довольной улыбкой  на  губах.  Мир  казался  ему приветливым  и  правильным,
несмотря на то, что  тихий голос старухи  хозяйку все еще звенел в ушах, как
упрек:
     -- Неужто и сюда он дойдет?..

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)