Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

"1"

Траншея была неглубокая, сухая и пыльная - наспех отрытая за ночь в едва оттаявшем от зимних морозов, но уже хорошо просохшем пригорке. Чтобы чересчур не высовываться из нее, Волошин привычно склонялся грудью на бруствер, пошире расставив локти. Однако долго стоять так при его высоком росте было утомительно; меняя позу, комбат неловко повернул локоть, и ком мерзлой земли с глухим стуком упал на дно. Тотчас в траншее послышался обиженный собачий визг, и на осыпавшуюся бровку мягко легли две широкие когтистые лапы.
- Джим, лежать!
Не отрывая от глаз бинокль, Волошин повернул пальцами окуляры - сначала в одну, а затем и в другую сторону, отыскивая наилучшую резкость, но видимости по-прежнему почти не было.
Голые, недавно вытаявшие из-под снега склоны высоты, с длинной полосой осенней вспашки, извилистым шрамом траншеи на самой вершине, несколькими свежими пятнами минных разрывов, и даже чахлый кустарник внизу - все застилал сумрак быстро надвигавшейся ночи.
- Ну что ж, все ясно!
Он опустил подвешенный на груди бинокль и расслабленно откинулся к задней стенке траншеи. Дежурный разведчик, наблюдавший из соседней ячейки, зябко передернул плечами под серой замызганной телогрейкой: - Укрепляется, гад!
Противник укреплялся, это было очевидно, и комбат с сожалением подумал, что вчера они допустили ошибку, не атаковав о ходу эту высоту. Тогда еще были некоторые шансы захватить ее, не вчера подвела артиллерия. У поддерживающей батареи остался всего с десяток снарядов, необходимых на самый критический случай; соседний батальон ввязался в затяжной бой за совхоз "Пионер", раскинувшийся на той стороне речки, и когда Волошин спросил относительно этой малозаметной, но, по-видимому, немаловажной высоты у командира полка, тот ничего не ответил. Впрочем, оно было и понятно: наступление выдыхалось, задачу свою полк кое-как выполнил, а дальше, наверно, еще не было определенного плана и у штаба дивизии. И все-таки высоту надо было взять. Правда, для этого одного потрепанного в трехнедельных боях батальона было недостаточно, но вчера на ее голой крутоватой вершине еще не была отрыта траншея, а главное - правый фланговый склон над болотом, кажется, не был еще занят немцами. Заняли они его утром и весь день, не обращая внимания на пулеметный обстрел, по всей высоте копали. Отсюда было хорошо видно, как там мелькала над брустверами черная россыпь земли; под вечер из совхоза подошло несколько грузовых машин, и немецкие саперы до ночи таскали по траншее бревна и оборудовали блиндажи и окопы. Ночью, пожалуй, заминируют и пологие, вытянувшиеся до самого болота склоны.
Вокруг быстро темнело, над голым мартовским пространством все гуще растекались холодные сумерки, в которых тускло серели пятна еще не растаявшего снега во впадинах, ровках, под взмежками, на заросшем жидким кустарником болоте. Было холодно. С востока дул порывистый морозный ветер, с ним на пригорок НП долетал запах дыма, напомнивший комбату о его убежище - землянке, куда он ни разу за день не зашел. Джим, будто поняв намерение хозяина, поднялся, шагов пять пробежал по траншее и вопросительно глянул серьезными, немножко печальными глазами.
- Так. Прыгунов, наблюдайте. И слушайте тоже. Если что - сразу докладывайте.
- Есть, товарищ комбат.
- Только не вздумайте курить.
- Некурящий я.
- Тем лучше. На ужин подменят.
Обдирая стены узкой траншеи палаткой, наброшенной поверх шинели, комбат быстро пошел вниз к землянке, все настойчивее соблазнявшей относительным теплом, покоем, котелком горячего супа. Впрочем, сооруженная за одну ночь землянка получилась не бог весть какая - временное полевое пристанище на день-два, вместо бревен крытая жердками и соломой с тонким слоем земли наверху. Двери тут вообще никакой не было, просто на входе висела чья-то палатка, приподняв которую комбат сразу очутился возле главной радости этого убежища - переделанной из молочного бидона, хорошо уже натопленной печки.
- О, блаженство! - не удержался он, протягивая к теплу настывшие руки. - Как в Сочи! Что улыбаетесь, Чернорученко? Вы были в Сочи? - Не был, товарищ комбат.
- То-то!
Немолодой, медлительный в движениях и молчаливый телефонист Чернорученко, защемив между плечом и ухом телефонную трубку, заталкивал в печку хворост и все улыбался, наверно, имея в виду что-то веселое. Комбат машинально перевел взгляд на других, кто был в землянке, но и те тоже заговорщически улыбались: и ординарец комбата Гутман, который, стоя на коленях, в стеганых брюках, сучил в зубах длинную нитку, и разведчик, что, опершись на локоть, лежал на соломе и дымил самокруткой. Один только начштаба лейтенант Маркин в наброшенном на плечи полушубке сосредоточенно возился со своими бумагами в тусклом свете стоящего на ящике карбидного фонаря. Но Маркин вообще никогда не улыбался, ничему не радовался, сколько его знал комбат, всегда был такой - отчужденный от прочих, погруженный в самого себя.
- Что случилось?
Капитан задал этот вопрос, несколько даже заинтригованный всеобщим молчанием, и Чернорученко, неуклюже выпрямившись, переступил с ноги на ногу. Однако первым заговорил Гутман:
- Сюрприз для вас, товарищ комбат.
Сюрпризов на фронте хватало, они сыпались тут ежечасно, один неожиданнее другого, но теперь Волошин почувствовал, что этот, пожалуй, был не из худших. Иначе бы они так не улыбались.
- Что еще за сюрприз?
- Пусть Чернорученко скажет. Он лучше знает.
Неуклюжий и длиннорукий Чернорученко, смущенно улыбаясь, взглянул на Гутмана, потом на лейтенанта Маркина. Не решаясь начать первым, Маркин коротко ободрил бойца:
- Ну говори, говори.
- Орден вам, товарищ комбат. Из штаба звонили.
Волошин и сам уже начал догадываться и теперь понял все сразу. Не сказав ни слова, он перешагнул через длинные ноги разведчика, сбросил с себя плащ-палатку и сел подле ящика начальника штаба. Джим с почтительной важностью воспитанного пса опустился на задние лапы рядом. Волошин молчал. На секунду в его душе мелькнуло радостное и в то же время неизвестно почему немного неловкое чувство. Орден - это хорошо, но почему только ему? А другим? Между тем все происходило, наверно, как и должно было происходить на войне, - месяца два назад послали бумаги с представлением его к ордену Красного Знамени, он знал об этом и какое-то время даже ждал ордена. Но потом началось наступление, трудные, затяжные бои за высотки, деревни и хутора, и он не очень уж и надеялся, что награда застанет его в живых. И вот, выходит, застала, значит, еще суждено сколько придется поносить на груди и этот боевой орден. Что ж, в общем он был доволен, хотя внешне ничем и не выразил своего удовлетворения. - Так что поздравляем, товарищ капитан! - сказал Гутман. - Вот тут я и обмывочку расстарался.
Он выхватил откуда-то алюминиевую фляжку и встряхнул ее. Во фляге булькнуло. Волошин смущенно поморщился:
- Пока спрячь, Лева. Обмывочка не проблема.
- Ого! Не проблема! Да я ее едва у старшины второго батальона выцыганил. Самая проблема! Вон лейтенант весь вечер на нее поглядывает. - Глупости вы городите, Гутман, - серьезно заметил Маркин. - Вот лейтенанту и отдай, - спокойно сказал комбат. - А мне лучше портянки сухие поищи.
- Ай-яй! Портянки - такое дело!
Он вытащил из-под соломы туго набитый вещевой мешок и ловко развязал его:
- Вот сухонькие.
- Спасибо.
- И снимите шинель - пуговицу в петлицу вошью. А то уже третий день обещаете.
- Только чтоб одинаково было: на правой и на левой. - Будет в аккурат. Не сомневайтесь.
Он не сомневался. Гутман был испытанный мастер на все возможные и невозможные дела - все у него получалось удивительно легко и просто. Комбат привычно расстегнул командирский ремень, скинул с плеч двойную портупею, кобуру с ТТ, снял свою комсоставскую, некогда шитую на заказ, но уже основательно потрепанную и побитую осколками шинель. Гутман широким портняжным жестом раскинул ее на коленях.
- И кто придумал эти пуговицы в петлицы? Ни складу, ни ладу. - Тебя не спросили, Гутман, - буркнул Маркин. - Придумали, значит, так надо было.
- А по мне, так лучше кубари. Как прежде.
Комбат с наслаждением вытянул на соломе отекшие за день ноги и, рассеянно слушая разговор подчиненных, достал из брючного кармашка часы - плоские, с тоненькими стрелками и удивительно точным ходом. Он положил часы на край ящика, чтобы видеть их светящийся циферблат, и начал свертывать самокрутку.
Первая волнующая радость постепенно уходила, вытесняемая насущными заботами дня, он смотрел на часы и думал, что скоро надо будет звонить на полковой КП, докладывать обстановку. Как почти и всегда, эти минуты были до отвращения неприятны ему и портили настроение до и после доклада. Сколько уже времени, как полком стал командовать майор Гунько, а комбат-три Волошин все еще не мог привыкнуть к его начальническим манерам, которые нередко раздражали, а то и злили его.
- Из полка звонили?
Маркин оторвался от бумаг, вспоминая, моргнул - его лицо с густоватой щетиной на щеках при скупом свете карбидки выглядело почти черным. - Звонили. Будет пополнение.
- Много?
- Неизвестно. В двадцать два ноль-ноль приказано выслать представителя от батальона.
Лейтенант озабоченно посмотрел на часы - малая стрелка приближалась к восьми. Комбат откинулся к стене землянки и затянулся самокруткой. Стена ничуть не прогрелась и даже сквозь меховой овчинный жилет чувствительно холодила спину.
- Про высоту шестьдесят пять не спрашивали?
- Нет, не спрашивали. А что, все копают?
- Дзоты строят. Как бы завтра не того... Не пришлось брать. - Да ну! - усомнился Маркин. - Семьдесят шесть человек на довольствии. Эта названная Маркиным цифра, хотя и не была неожиданностью для комбата, остро задела его сознание - всего семьдесят шесть! Совсем недавно еще было почти на сто человек больше, а теперь вот осталось менее половины батальона. Сколько же останется через неделю? А через месяц, к лету? Но он только подумал так, усилием подавил неприятную мысль и вслух сказал о другом:
- Через день-два будет хуже. Укрепятся.
Лейтенант бросил беглый взгляд на выход, прислушался и тихо заметил: - А может, не докладывать? Молчат, и мы промолчим.
- Нет уж, спасибо, - сказал комбат. - Будем докладывать как есть. - Ну что ж, можно и так.
Гутман старательно пришивал пуговицу, Чернорученко хозяйничал возле печки, разведчик, натянув на голову бушлат, старался заснуть перед дежурством. Маркин с помощью карандаша и шомпола разлиновывал в тетрадке графы "формы 2-УР" - для записи предстоящего пополнения. Комбат рассеянно смотрел, как однобоко тлеет бумага на конце его самокрутки, и думал, что война, к сожалению или к счастью, не дает ни малейшей свободы в том выборе, который имеет в виду лейтенант Маркин.
Среди всех возможностей, которые предоставляет ситуация, на войне чаще выпадает самая худшая, плата за которую почти всегда - солдатские жизни. Трудно бывает с ней согласиться, но и поиски путей в обход обычно приводят не только к конфликту с совестью, но и кое к чему похуже. Командира это касается куда в большей мере, чем рядового бойца, тут следует быть очень строгим в отношении к самому себе, чтобы потом требовать того же и с подчиненных.
- Можно так, можно и этак? А, товарищ Маркин? - вдруг переспросил комбат. Лейтенант, что-то уловив в голосе комбата, смущенно повел плечами: - Да я ничего. Не мое дело. Вы командир батальона, вам и докладывать. Я просто предложил.
- Из каждого положения есть три выхода, - поднял от шитья голову Гутман. - Еще Хаймович сказал...
- Помолчите, Гутман, - сказал комбат. - Не имейте такой привычки. - Виноват!
Комбат минуту молчал, а затем тихо спросил, вроде бы между прочим: - Вы, Маркин, в окружении долго были?
- Два месяца восемнадцать суток. А что?
- Так просто. В прошлом году я тоже вскочил. Почти на месяц. - Так вы же с частью вышли, - не удержавшись, вставил свое Гутман. Комбат посмотрел на него твердым продолжительным взглядом. - Да, я с частью, - наконец сказал он. - В этом мне повезло. Хотя от полка осталось сорок семь человек, но было знамя, был сейф с партдокументами. Это и выручило. Когда вышли, разумеется. Маркин положил на ящик карандаш и шомпол, дернул на плече полушубок. Глаза его возбужденно заблестели на вдруг оживившемся лице. - А у нас ничего не осталось. Ни знамени, ни сейфа. Горстка бойцов, десяток командиров. Половина раненые. Кругом немцы. Комиссар застрелился. Командира полка тиф доконал. Собрали последнее совещание, решили выходить мелкими группами. Пошли, напоролись на немцев. Неделю гоняли по лесу. Кору ели. Наконец вырвались - двенадцать человек. Смотрим, что-то больно уж тощие тут фронтовички. И курева нет. Едят конину. Слово за слово - выясняется, так и они же в окружении. Вот и попали из огня да в полымя. Еще припухали месяц.
- Это где?
- Под Нелидовом, где же. В тридцать девятой армии.
- Да, там невеселые были дела. Как раз в конце лета к нам пробивались. Убитого командарма вынесли, хоронили в Калинине.
- Ну. Генерал-лейтенант Богданов. Геройский мужик. А что он мог сделать? В прорыв сам на пулеметы вел и погиб.
- Тридцать девятой хватило. Двадцать девятой тоже. - А тридцать третьей? А конникам Белова и Соколова? - Тех совсем немного осталось, - согласился комбат. - Неудачник я! - вдруг сказал Маркин, и Гутман с Чернорученко настороженно подняли головы. - Что пережил, врагу не пожелаю. В резерве встречаю товарища, вместе выпускались. Два ордена, шпала в петлице. А я все лейтенант.
Комбат оперся локтем на ящик и искоса посмотрел на притихших бойцов: - Напрасно вы так считаете, Маркин. До Берлина еще длинный путь. - А! - махнул рукой Маркин и снова взялся за шомпол. - Много ли их тут линеить? Знать бы хотя, сколько дадут. А то налинеишь, а толку из того? Товарищ комбат, - поднял он лицо к Волошину, - из пополнения надо писаря подобрать. А то сколько можно?
- А вы вон Гутмана обучите. По совместительству. Или Чернорученку. Телефонист смущенно заворошился возле аппарата, а Гутман почти обиделся:
- Ну, скажете, товарищ комбат! Я работу люблю. А это... - А это что - не работа? - зло сказал Маркин. - Вот посиди день над бумажками, так весь свет с овчинку покажется.
- Не люблю.
- Ну конечно. Куда веселее по полям бегать. Трофейчики и так дальше... - Ладно, Гутман, кончай шитье. А то уже спина заколела, - остановил спор комбат.
- А вы - мой полушубок.
- Нет уж, спасибо. В твоем полушубке, наверно, того... Диверсанты бегают.
- Немного, товарищ комбат. Куда же от них денешься? Ну вот и все. Пожалуйста!
- Давай. Посмотрим, какой ты портняжных дел мастер. Комбат взял из рук ординарца шинель и надел ее. Потом привычными точными движениями набросил на плечи портупею, застегнул ремень, сдвинул на место кобуру.
- Ну вот, петлички теперь в аккурат! Ну что же, спасибо, - сказал он. - Чернорученко, вызывайте десятого "Волги". Поговорим с начальством.

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)