Глава первая
Кузнецову не спалось. Все сильнее стучало, гремело по крыше вагона,
вьюжно ударяли нахлесты ветра, все плотнее забивало снегом едва угадываемое
оконце над нарами.
Паровоз с диким, раздирающим метель ревом гнал эшелон в ночных полях, в
белой, несущейся со всех сторон мути, и в гремучей темноте вагона, сквозь
мерзлый визг колес, сквозь тревожные всхлипы, бормотание во сне солдат был
слышен этот непрерывно предупреждающий кого-то рев паровоза, и чудилось
Кузнецову, что там, впереди, за метелью, уже мутно проступало зарево
горящего города.
После стоянки в Саратове всем стало ясно, что дивизию срочно
перебрасывают под Сталинград, а не на Западный фронт, как предполагалось
вначале; и теперь Кузнецов знал, что ехать оставалось несколько часов. И,
натягивая на щеку жесткий, неприятно влажный воротник шинели, он никак не
мог согреться, набрать тепло, чтобы уснуть: пронзительно дуло в невидимые
щели заметенного оконца, ледяные сквозняки гуляли по нарам.
"Значит, я долго не увижу мать, - съеживаясь от холода, подумал Кузнецов,
- нас провезли мимо...".
То, что было прошлой жизнью, - летние месяцы в училище в жарком, пыльном
Актюбинске, с раскаленными ветрами из степи, с задыхающимися в закатной
тишине криками ишаков на окраинах, такими ежевечерне точными по времени, что
командиры взводов на тактических занятиях, изнывая от жажды, не без
облегчения сверяли по ним часы, марши в одуряющем зное, пропотевшие и
выжженные на солнце добела гимнастерки, скрип песка на зубах; воскресное
патрулирование города, в городском саду, где по вечерам мирно играл на
танцплощадке военный духовой оркестр; затем выпуск в училище, погрузка по
тревоге осенней ночью в вагоны, угрюмый, в диких снегах лес, сугробы,
землянки формировочного лагеря под Тамбовом, потом опять по тревоге на
морозно розовеющем декабрьском рассвете спешная погрузка в эшелон и,
наконец, отъезд - вся эта зыбкая, временная, кем-то управляемая жизнь
потускнела сейчас, оставалась далеко позади, в прошлом. И не было надежды
увидеть мать, а он совсем недавно почти не сомневался, что их повезут на
запад через Москву.
"Я напишу ей, - с внезапно обострившимся чувством одиночества подумал
Кузнецов, - и все объясню. Ведь мы не виделись девять месяцев...".
А весь вагон спал под скрежет, визг, под чугунный гул разбежавшихся
колес, стены туго качались, верхние нары мотало бешеной скоростью эшелона, и
Кузнецов, вздрагивая, окончательно прозябнув на сквозняках возле оконца,
отогнул воротник, с завистью посмотрел на спящего рядом командира второго
взвода лейтенанта Давлатяна - в темноте нар лица его не было видно.
"Нет, здесь, возле окна, я не усну, замерзну до передовой", - с досадой
на себя подумал Кузнецов и задвигался, пошевелился, слыша, как хрустит иней
на досках вагона.
Он высвободился из холодной, колючей тесноты своего места, спрыгнул с
нар, чувствуя, что надо обогреться у печки: спина вконец окоченела.
В железной печке сбоку закрытой двери, мерцающей толстым инеем, давно
погас огонь, только неподвижным зрачком краснело поддувало. Но здесь, внизу,
казалось, было немного теплее. В вагонном сумраке этот багровый отсвет угля
слабо озарял разнообразно торчащие в проходе новые валенки, котелки,
вещмешки под головами. Дневальный Чибисов неудобно спал на нижних нарах,
прямо на ногах солдат; голова его до верха шапки была упрятана в воротник,
руки засунуты в рукава.
- Чибисов! - позвал Кузнецов и открыл дверцу печки, повеявшей изнутри еле
уловимым теплом. - Все погасло, Чибисов!
Ответа не было.
- Дневальный, слышите?
Чибисов испуганно вскинулся, заспанный, помятый, шапка-ушанка низко
надвинута, стянута тесемками у подбородка. Еще не очнувшись ото сна, он
пытался оттолкнуть ушанку со лба, развязать тесемки, непонимающе и робко
вскрикивая:
- Что это я? Никак, заснул? Ровно оглушило меня беспамятством. Извиняюсь
я, товарищ лейтенант! Ух, до косточек пробрало меня в дремоте-то!..
- Заснули и весь вагон выстудили, - сказал с упреком Кузнецов.
- Да не хотел я, товарищ лейтенант, невзначай, без умыслу, - забормотал
Чибисов. - Повалило меня...
Затем, не дожидаясь приказаний Кузнецова, с излишней бодростью
засуетился, схватил с пола доску, разломал ее о колено и стал заталкивать
обломки в печку При этом бестолково, будто бока чесались, двигал локтями и
плечами, часто нагибаясь, деловито заглядывал в поддувало, где ленивыми
отблесками заползал огонь; ожившее, запачканное сажей лицо Чибисова выражало
заговорщицкую подобострастность.
- Я теперича, товарищ лейтенант, тепло нагоню! Накалим, ровно в баньке
будет. Иззябся я сам за войну-то! Ох как иззябся, кажную косточку ломит -
слов нет!..
Кузнецов сел против раскрытой дверцы печки. Ему неприятна была
преувеличенно нарочитая суетливость дневального, этот явный намек на свое
прошлое. Чибисов был из его взвода. И то, что он, со своим неумеренным
старанием, всегда безотказный, прожил несколько месяцев в немецком плену, а
с первого дня появления во взводе постоянно готов был услужить каждому,
вызывало к нему настороженную жал ость.
Чибисов мягко, по-бабьи опустился на нары, непроспанные глаза его
моргали.
- В Сталинград, значит, едем, товарищ лейтенант? По сводкам-то какая
мясорубка там! Не боязно вам, товарищ лейтенант? Ничего?
- Приедем - увидим, что за мясорубка, - вяло отозвался Кузнецов,
всматриваясь в огонь. - А вы что, боитесь? Почему спросили?
- Да, можно сказать, того страху нету, что раньше-то, -фальшиво весело
ответил Чибисов и, вздохнув, положил маленькие руки на колени, заговорил
доверительным тоном, как бы желая убедить Кузнецова: - После, как наши из
плена-то меня освободили, поверили мне, товарищ лейтенант. А я цельных три
месяца, ровно щенок в дерьме, у немцев просидел. Поверили... Война вон какая
огромная, разный народ воюет. Как же сразу верить-то? - Чибисов скосился
осторожно на Кузнецова; тот молчал, делая вид, что занят печкой, обогреваясь
ее живым теплом: сосредоточенно сжимал и разжимал пальцы над открытой
дверцей. - Знаете, как в плен-то я попал, товарищ лейтенант?.. Не говорил я
вам, а сказать хочу. В овраг нас немцы загнали. Под Вязьмой. И когда танки
ихние вплотную подошли, окружили, а у нас и снарядов уж нет, комиссар полка
на верх своей "эмки" выскочил с пистолетом, кричит: "Лучше смерть, чем в
плен к фашистским гадам!" - и выстрелил себе в висок. От головы брызнуло
даже. А немцы со всех сторон бегут к нам. Танки их живьем людей душат. Тут
и... полковник и еще кто-то...
- А потом что? - спросил Кузнецов.
- Я в себя выстрелить не мог. .Сгрудили нас в кучу, орут "хенде хох". И
повели...
- Понятно, - сказал Кузнецов с той серьезной интонацией, которая ясно
говорила, что на месте Чибисова он поступил бы совершенно иначе. - Так что,
Чибисов, они закричали "хенде хох" - и вы сдали оружие? Оружие-то было у
вас?
Чибисов ответил, робко защищаясь натянутой полуулыбкой:
- Молодой вы очень, товарищ лейтенант, детей, семьи у вас нет, можно
сказать. Родители небось...
- При чем здесь дети? - проговорил со смущением Кузнецов, заметив на лице
Чибисова тихое, виноватое выражение, и прибавил: - Это не имеет никакого
значения.
- Как же не имеет, товарищ лейтенант?
- Ну, я, может быть, не так выразился... Конечно, у меня нет детей.
Чибисов был старше его лет на двадцать - "отец", "папаша", самый пожилой
во взводе. Он полностью подчинялся Кузнецову по долгу службы, но Кузнецов,
теперь поминутно помня о двух лейтенантских кубиках в петлицах, сразу
обременивших его после училища новой ответственностью, все-таки каждый раз
чувствовал неуверенность, разговаривая с прожившим жизнь Чибисовым.
- Ты, что ли, не спишь, лейтенант, или померещилось? Печка горит? -
раздался сонный голос над головой.
Послышалась возня на верхних нарах, затем грузно, по-медвежьи спрыгнул к
печке старший сержант Уханов, командир первого орудия из взвода Кузнецова.
- Замерз, как цуцик! Греетесь, славяне? - спросил, протяжно зевнув,
Уханов. - Или сказки рассказываете?
Вздрагивая тяжелыми плечами, откинув полу шинели, он пошел к двери по
качающемуся полу. С силой оттолкнул одной рукой загремевшую громоздкую
дверь, прислонился к щели, глядя в метель. В вагоне вьюжно завихрился снег,
подул холодный воздух, паром понесло по ногам; вместе с грохотом, морозным
взвизгиванием колес ворвался дикий, угрожающий рев паровоза.
- Эх, и волчья ночь - ни огня, ни Сталинграда! - подергивая плечами,
выговорил Уханов и с треском задвинул обитую по углам железом дверь.
Потом, постукав валенками, громко и удивленно крякнув, подошел к уже
накалившейся печке; насмешливые, светлые глаза его были еще налиты дремой,
снежинки белели на бровях. Присел рядом с Кузнецовым, потер руки, достал
кисет и, вспоминая что-то, засмеялся, сверкнул передним стальным зубом.
- Опять жратва снилась. Не то спал, не то не спал: будто какой-то город
пустой, а я один... вошел в какой-то разбомбленный магазин - хлеб, консервы,
вино, колбаса на прилавках... Вот, думаю, сейчас рубану! Но замерз, как
бродяга под сетью, и проснулся. Обидно... Магазин целый! Представляешь,
Чибисов!
Он обратился не к Кузнецову, а к Чибисову, явно намекая, что лейтенант не
чета остальным.
- Не спорю я с вашим сном, товарищ старший сержант, - ответил Чибисов и
втянул ноздрями теплый воздух, точно шел от печки ароматный запах хлеба,
кротко поглядев на ухановский кисет. - А ежели ночью совсем не курить,
экономия обратно же. Сокруток десять.
- О-огромный дипломат ты, папаша! - сказал Уханов, сунув кисет ему в
руки. - Свертывай хоть толщиной в кулак. На кой дьявол экономить? Смысл? -
Он прикурил и, выдохнув дым, поковырял доской в огне. - А уверен я, братцы,
на передовой с жратвой будет получше. Да и трофеи пойдут! Где есть фрицы,
там трофеи, и тогда уж, Чибисов, не придется всем колхозом подметать доппаек
лейтенанта. - Он подул на цигарку, сощурился: - Как, Кузнецов, не тяжелы
обязанности отца-командира, а? Солдатам легче - за себя отвечай. Не жалеешь,
что слишком много гавриков на твоей шее?
- Не понимаю, Уханов, почему тебе не присвоили звания? - сказал несколько
задетый его насмешливым тоном Кузнецов. - Может, объяснишь?
Со старшим сержантом Ухановым он вместе заканчивал военное артиллерийское
училище, но в силу непонятных причин Уханова не допустили к экзаменам, и он
прибыл в полк в звании старшего сержанта, зачислен был в первый взвод
командиром орудия, что чрезвычайно стесняло Кузнецова.
- Всю жизнь мечтал, - добродушно усмехнулся Уха-нов. - Не в ту сторону
меня понял, лейтенант... Ладно, вздремнуть бы минуток шестьсот. Может, опять
магазин приснится? А? Ну, братцы, если что, считайте не вернувшимся из
атаки...
Уханов швырнул окурок в печку, потянулся, встав, косолапо пошел к нарам,
тяжеловесно вспрыгнул на зашуршавшую солому; расталкивая спящих,
приговаривал: "А ну-ка, братцы, освободи жизненное пространство". И скоро
затих наверху.
- Вам бы тоже лечь, товарищ лейтенант, - вздохнув, посоветовал Чибисов. -
Ночь-то короткая, видать, будет. Не беспокойтесь, за-ради Бога.
Кузнецов с пылающим у печного жара лицом тоже поднялся, выработанным
строевым жестом оправил кобуру пистолета, приказывающим тоном сказал
Чибисову:
- Исполняли бы лучше обязанности дневального! Но, сказав это, Кузнецов
заметил оробелый, ставший пришибленным взгляд Чибисова, ощутил
неоправданность начальственной резкости - к командному тону его шесть
месяцев приучали в училище - и неожиданно поправился вполголоса:
- Только чтоб печка, пожалуйста, не погасла. Слышите?
- Ясненько, товарищ лейтенант. Не сумлевайтесь, можно сказать. Спокойного
сна...
Кузнецов влез на свои нары, в темноту, несогретую, ледяную, скрипящую,
дрожащую от неистового бега поезда, и здесь почувствовал, что опять
замерзнет на сквозняке. А с разных концов вагона доносились храп, сопение
солдат. Слегка потеснив спящего рядом лейтенанта Давлатяна, сонно
всхлипнувшего, по-детски зачмокавшего губами, Кузнецов, дыша в поднятый
воротник, прижимаясь щекой к влажному, колкому ворсу, зябко стягиваясь,
коснулся коленями крупного, как соль, инея на стене - и от этого стало еще
холоднее.
С влажным шорохом под ним скользила слежавшаяся солома. Железисто пахли
промерзшие стены, и все несло и несло в лицо тонкой и острой струёй холода
из забитого метельным снегом сереющего оконца над головой.
А паровоз, настойчивым и грозным ревом раздирая ночь, мчал эшелон без
остановок в непроглядных полях - ближе и ближе к фронту.
Скачать:
