Настройки просмотра:
Цвет фона:
Цвет текста:
Размер текста:

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСПОЛОХИ *

Сухим безросным утром в августе сорок первого года летчик Комлев стал "безлошадным" и погорельцем; некрестьянская профессия свела его с мужицкой бедой ближе, короче, чем деревенское детство на волжском откосе, в Куделихе; с того случая, пожалуй, и начался путь Дмитрия Комлева к земле... Свой первый командирский отпуск лейтенант Комлев проводил в родной Куделихе и понемногу - в гостях, на рыбалке, на пристани, где все новости обсуждаются как на базаре, - наслышался о Симе. Он не сразу сообразил, о ком речь, какая это Сима, потом вспомнил: после выпускного вечера они всем классом отправились на пароходе до Горького, и вместе с матерью-буфетчицей была в той поездке Сима, малявка-восьмиклассница. Смуглая среди светленьких подружек, в накинутой на плеча материнской хламиде до пят, она смахивала на цыганку; мелькала то в машинном отделении, то в судомойке, то на капитанском мостике, она и туда взбиралась, - везде своя. Подсаживалась к старшеклассникам, к взрослым, когда пели на палубе, - ей были рады, голос у Симы сильный...
Вот о ней и толковали, где бы летчик-отпускник ни появился: и расцвела-то она, и Певунья, и прославилась. "Чем же прославилась?" - спрашивал Комлев. "Ее карточку в газете напечатали!" - "Да что она сделала?" - "Выпускное сочинение накатала!.. Первое место по области. Теперь учится на речного штурмана, вон куда пробилась. Еще в капитаны выйдет". Весной Дмитрию Комлеву исполнилось двадцать два. С тем, что называют устройством личной жизни, он не спешил; здешние волжанки были Мите по душе, но скоро появятся у него новые, городские знакомства, ведь авиация может базироваться возле городов, выбор у авиаторов богатый. Единственная перемена за время отпуска коснулась служебных дел летчика: его часть с Северного Кавказа была переброшена к западной границе. И в тот июньский день, когда Комлев уезжал из дома, - не на юг, а на запад, в Рава-Русскую, - в Куделиху на лето возвращалась Сима. Был собран, уложен, вынесен на крыльцо лейтенантский чемодан, до автобуса оставалось меньше часа, а в дневной свежести реки, в сонном покое горбатеньких улиц, сбегавших к Волге, все еще таились какие-то ему обещания. Он решил пройтись до пристани. Туда-обратно. Последняя, прощальная прогулка. Жизнь - обязана чем-то человеку? Или только человек - ей? Было пасмурно. Дальний берег Волги темнел, бросая ровную тень на тихую воду. Рыбацкие лодки стояли неподвижно. Одинокий катер тарахтел на середине реки раскатисто и зычно, как сухогруз.
Причалит, остановится в Куделихе "Дмитрий Фурманов", которым катила сверху Сима, или нет, было неизвестно. По расписанию стоянка не значилась, но практика с расписанием не всегда сходилась. Комлев слушал, что говорят. Первейшее значение получал тот факт, что зять капитана живет в Куделихе... Ждали почту, радио, промтоваров для сельпо; большинство сходилось на том, что причалит. "Ну и что? - спрашивал себя Комлев. - Увижу ее, знаменитость. Все?" Отвечал себе: "Знакомство будет. А без этого весь отпуск - пустышка". Гулко ударяясь о причал, к пристани подгреб катерок: "Постоять-то можно?" - "Постойте, только двухпалубник идет, так что..." - "Понятно, понятно", - под командой двух парней навеселе катерок становился к месту непослушно, то отходил, то промазывал. Видя, как поводит их посудину и понимая причину, парни, его погодки, посмеивались над собой; закрепились, свели на пристань своих двух принаряженных, в модных туфельках попутчиц. Мужики расступались перед девахами неодобрительно. Комлев проследил за ними глазами до самых сходней на берег. "Митька, шею вывернешь... Идет!" Сливаясь одним бортом с темным берегом и плавно, будто напоказ, разворачиваясь и выставляя другой, освещенный, выходил из-за речного поворота, долгожданный "Фурманов". "Фурманов" идет", - говорили рядом с Комлевым. Да, "Фурманов", "Фурманов"... Произнести вслух название двухпалубника было желанием каждого, пол-Куделихи имело в нем свой интерес. "Как скорость скинет, уберемся", - заверили парни с катерка; молодицы, что-то прикупив на берегу, погрузились в него снова. "Поживей бы", - поторапливал их про себя Комлев, будто только что не любовался статью девиц и не завидовал находчивым парням, а теперь досадовал на этот не вовремя подплывший катерок, в нем усматривая причину того, что хлопково-пенистый бурун на остром носу "Фурманова" высок, держится, не спадает. Он следил за ним неослабно. Сверкали водяные, взвинченные форштевнем жгуты, с каждым метром приближая и ярко расцвечивая вдруг возникшую фантазию: он возвращается из отпуска - вдвоем! С ней, Симой. Шальная мысль, но и трезвость в ней, и подкупающий, всегда желанный для молодого летчика эффект. Вот так Комлев! - загудят в полку. Уезжал - ни слова, ни полслова, а сам-то, оказывается, все давно решил и подготовил. Хитер, Митя! Какую кралю отхватил... Глазаст, глазаст...
Отчетливей становились лица пассажиров, укрупнялась палуба, темные просветы между белых ведер с красными буквами, составлявшими название парохода.
Стиснутый толпой, Комлев ждал, не шелохнувшись, молча, надеясь, просил: "Остановись!"
В ответ прокатился по спокойной воде и над берегом протяжный гудок парохода.
"У-у-хо-жу-у", - понял Комлев.
Мимо...
Дальше, дальше, дальше... скрылся за изгибом реки "Фурманов", так и не показав ему гордость Куделяхи - Симу.
Глядя пароходу вслед, кто-то вслух утешился местной присловкой: "Воды-то сколь... сколь хочешь, столь пей". И Комлев, вздохнув, повторил: "Воды-то сколь... сколь хошь, столь пей..."
В полк, в селение под Равой-Русской, Комлев угадал как раз под войсковые учения. Зачета по штурманской службе, точнее, по знанию нового района, где они теперь стояли, у лейтенанта, естественно, не было, а на учения, на свое участие в них, он возлагал надежды, и немалые. Имел все к тому основания, да. Ибо с первого на летном поприще шага, с рулежки на бескрылой машине, сколько-нибудь серьезных замечаний в воздухе Комлев не получал. Согрешил "самоволкой", опаздывал из увольнений, под Первое мая был замечен навеселе и держал ответ перед комсомольской ячейкой. Но за работу в воздухе, за технику пилотирования - одни поощрения. В приказе, перед строем. Он гордился и дорожил этим, втайне сознавая преходящий характер, зыбкость достигнутого, да и невозможность в сроки, отведенные ему в училище и в полку, достигнуть большего; глухо, до последней пуговки - обязательно так, - застегивая перед вылетом комбинезон, он вкладывал в свою манеру талисманный смысл. К полетам был жаден, как щука в зорьковый жор... И что же? "Мы на Комлева рассчитывали, - заявил политрук, - а он не получил зачета. Не освоил режим погранрайона. Подвел себя, и товарищей". Командир прямо отрубил: "К учениям не допускать!" Вместо штудирования карты, вместо облета района, тренировок в воздухе ему всучили деревяшку, макетик самолета. И с этой болванкой в руках, наклоном корпуса изображая развороты, виражи, "змейки", с откинутой в сторону рукой - крыло! - и мальчишеским гудением на губах он должен был проигрывать условный, воображаемый полет. "Победа в воздухе куется на земле", - ободрял его полковой командир, "батя"; тренаж назывался: "пешим - по-летному"...
Войну Комлев встретил на границе, откатился с полком к Умани, под Ятранью его сбили. Он выбросился с парашютом, приземлился неудачно, поясницу пронзила боль; сгоряча он вскочил, тут же сел, упал ничком... в себя пришел, расслышал чей-то выкрик: "Летчик!" Он понял, что это о нем. "Вцепился, не отпускает!" - слышал он торопливые голоса, топот. Его подхватили с земли и, спеша, бегом несли на руках к грузовику, положили на взбитый шелк парашюта: полуторка замыкала колонну, немцы двигались по пятам... тепло благодарности, и снова беспамятство.
Боль отпустила, он пришел в себя в тени садочка, укрывшего кузов, где он лежал с парашютом в головах. Тишина, прохлада, говор... опасность, видимо, рассеялась. С тем же благодарным чувством, какое испытал он к подобравшим его людям, вспомнил Комлев далекий день, когда с ребяческой решимостью - такой смешной, такой наивной и такой серьезной - выбрал, взял он себе в пример земляка-волжанина, ничуть не смущаясь его великой славы... Чкалов!.. Но подобрали-то на дороге Комлева-летчика... Кто-то взобрался в кузов. "Как лейтенант за железку уцепился", - услышал Комлев. "Кольцо это, - объяснил другой. - Вытяжное кольцо парашюта. У них закон: после прыжка кольцо не терять. Привезти на землю. Иначе позор". - "Пусть его держит... А парашютик - нам", - ловким сильным движением парашют был выхвачен, летчик брякнулся головой о дощатое днище кузова. "Куда?!" - закричал он, отбрасывая зажатой в правой руке вытяжное кольцо и хватаясь за пистолет.
Пистолета на ремне не было. Пистолет оборвался вместе с кобурой, когда раскрылся парашют. "Я летчик!" - кричал он, распластанный, пригвожденный к кузову болью. Собрав все силы, приподнялся, пытаясь кого-то схватить... и рухнул на спину, и разревелся от бессилия и боли... Своих он повстречал в Каховке.
Как выразился полковой командир, "батя", бывший конармеец, Комлева "спешили", - за отсутствием в полку исправной боевой техники, а следом, по той же в основном причине, откомандировали в Крым, в разведывательную эскадрилью.
"Да вам на Берлин летать, на спецзадания! - польстили Комлеву в эскадрилье, знакомясь с его боевой аттестацией. - А не дроф в степи гонять..."
После разорения и пожарищ, полыхавших от Сана до Днепра, эскадрилья разведчиков действительно выглядела тихой заводью: подъем в семь утра, питание в столовой, вечерняя поверка...
Он принял бы их шутливое почтение, если бы не зарубка, появившаяся после Ятрани в его характеристике: "Проявил непонимание момента". Короче, летать ему в эскадрилье было отказано.
Не на чем. Свои толпятся в очередь, как на бирже.
"Пешим - по-летному" - пожалуйста. Сколько угодно.
Украшение гардероба лейтенанта - выпускной кожаный реглан. По части обмундировки Комлеву везло с первой курсантской гимнастерки: надел, перехватил ремнем, разогнал складки - какие сомнения, летчик. Как будто скроена гимнастерка на заказ! А получал в каптерке. Ворот с голубыми петличками, освеженный двухмиллиметровой ниткой подворотничка, был поставлен старшиной в пример. Шинелка серая, курсантская, а на нем - игрушка: пола лежит, спина как литая. И с техникой ему везло. Из боевых машин, имевших тонкие различия в сериях, ему досталась в полку не приземистая, тяжеловатая, а "щука" - летучий, легкий на руку бомбардировщик СБ... Реглан у Комлева не черный, как у других, а черепичного отлива. На весь выпуск таких пришлось, может быть, с десяток.
В Крыму его Комлев сбросил. Сложил, упрятал подальше. С подъема облачался в слинявший комбинезон, подбитый безрукавкой - "самурайкой" ("самурайку" он по-своему перекроил, надставил, опустив мех на поясницу), строго, глухо, до верхней пуговки застегивался - педант, такое он взял себе правило. Так себя приструнивал. Осенние ночные ветры уже студили степь, к полудню ветер стихал, воздух теплел, смягчался, продлевая лето. Он, бывало, жмурился под солнцем, как выползший из потемок к свету. Распускал свою потертую хлопчатобумажную схиму, оголял плечи... осторожно пробовал спину. Сгибал, разгибал... боль совсем отошла, полная свобода движений. Он блаженствовал, отдыхая от боли, вслушиваясь, как проникает в него тепло, как пульсируют жилочки.
"Пешим - по-летному" - осадили его разведчики. После всего, что пережито, что пытался сделать... Ни самолета, ни места в боевом расчете, ни твердого жилья. Один.
Несколько дней назад появился здесь экипаж "девятки", экипаж приданного эскадрилье скоростного бомбардировщика под хвостовым номером "9", с летчиком капитаном Крупениным во главе. Казалось, он для того появился, чтобы подчеркнуть сиротливое положение Комлева. Стрелок-радист с "девятки" в столовой предупреждал: "Дежурный, оставьте расход на моего командира!" Штурман с "девятки" ставил синоптиков в известность: "Летчик устал, отдыхает, я за него!.." Комлев - без экипажа, без штурмана и стрелка-радиста. Их отсутствие в самом деле было чувствительно. Заботы, которых он знать но знал, - от получения сухпайка, мыла в банный день, до знания ходов, какие необходимы в БАО, чтобы получить сносное жилье, то есть все, от чего летчика заведомо освобождают штурман и стрелок, лежало теперь на нем одном.
И куда бедному крестьянину податься?
В разведэскадрилье на близкое будущее - никаких надежд. Парк бомбардировщиков СБ поизносился, последнее отняла Одесса, разведку выполняли истребители, и главным образом "девятка" капитана Крупенина; среди латаных, штукованных колымаг, доживавших свой век в степном Крыму, пришелица "девятка" возвышалась царственно, старший воентехник, работавший на ней, объяснения по новинке давал неохотно, опасаясь сболтнуть лишнее, цедил: "Все управление на кнопках, одних электромоторчиков - восемнадцать штук..." Комлев держался особняком.
Претензий не заявлял, ни перед кем не заискивал.
Недели через две ему предложили связной ПО-2.
Он согласился.
Развозил по Крыму командиров связи, корреспондентов в штатском и военных, забрасывал на "точки" московские газеты, запчасти из мастерских, изредка ходил в сторону Сиваша на разведку погоды. В остальном он был предоставлен самому себе, и передышка на юге его понемногу завораживала.
В селении Старый Крым увидел Комлев яблоневый сад, похожий на дубовую рощу.
Стволы диковинных в два обхвата яблонь тянулись до неба, и ветви их сгибались под тяжестью плода, в названии сорта - шелест седых времен: "кандиль-синап"... Базарчик в Старом Крыму не людный, но все-таки южный, в слабых, но все-таки красках, беззаботный и щедрый. Черные пчелы приникали к сочащейся плоти пышных персиков сладострастно, с прилавка улыбнулась Комлеву россыпь тыквенного семени. Каленые тыквенные семечки, замешанные на патоке - ах! Комлев себе в удовольствии не отказал, отвел душу. Сад, старательно взрыхленный и политый, азарт не прижимистой, бойкой торговли, семя с патокой - домашняя услада, возвращали Дмитрия к родной Куделихе.
На двадцать третьем году жизни он вспоминал, как старец: чем отдаленней событие, тем оно ярче. Ему вспоминалось детство. Теплая крынка с молоком на столе, он клонит ее на себя, опиваясь, пока в гулких стенках не блеснет темное дно; лошадиная морда в пене, желтые зубы, по-собачьи клацнувшие над самой его макушкой, долгий, живучий страх перед ними и перед звоном бубенца. Свадьба дяди Трофима. Трошка, скинув новенькие "скороходы" со шнуровкой и засучив по колена штаны, мчится с кем-то взапуски, сверкая белыми пятками по сочной луговине, а бабы, весело повизгивая, срамят мужиков бесстыдниками... Но своим канунам война дает особый свет: сгущает тени, казнит иллюзии, заботливо принаряжая все, что осталось позади надеждой, - даже с короткой дистанции, отделяющей крымский август от июня...
Сима.
После семнадцати дней боев, после Умани, после переправы через Ятрань, где его сбили, в желаниях Комлева появилась определенность: Сима. Определенность, нетерпеливость, временами какая-то взвинченность. Помнит ли Сима его?
Ведь они, можно считать, незнакомы...
Из всех имен, с которыми он мог бы и хотел связать свои надежды, свое будущее, сейчас осталось это одно, и память с готовностью ему помогала: знакомы! До Горького плавали на пароходе - раз. В том же Горьком, в полуподвальчике магазина "Рыболов-спортсмен", вместе делали покупки - два. Причем, каленые крючки ходовых размеров из колючей россыпи на прилавке выбирал он, а Сима вторила ему, как обезьянка, говоря продавцу: "И мне!", "И мне!", и только грузила выбирала сама (покупных грузил Комлев не признает). Наконец, поминки по дяде Трофиму. Захмелев, он облегчал себе душу горячим чаем, а она, Сима, оказавшись рядом, заботливо дула ему на блюдечко, чтобы он не ожегся.
Ни единого слова они не сказали друг другу, но знакомы были. Только бы она отозвалась.
Ему пришла на ум посылка - ведь он в Крыму...
Итак - посылка.
Каптенармус БАО за два ведра "кандиля" достал ему тару нужных размеров, он продумал и написал Симе письмо - в меру обстоятельное, с учетом эффекта, который могут произвести дары юга, и опасности быть неверно понятым, и на своем ПО-2, на своей "этажерке", как с давних пор зовут у нас коробчатого вида самолеты, наторил дорожку в Старый Крым, в яблоневый сад, похожий на дубовую рощу...
...Остывая после торопливой погрузки яблок и предвкушая быстрое возвращение восвояси над еще. не прогретой, без марева и болтанки степью, он рулил на "кукурузнике" по знакомой, ровной полоске, чтобы развернуться против ветра и взлететь. Всходившее солнце мягко играло на тугой, глянцевитой обшивке нижнего крыла, и вдруг она лопнула, вспоролась наискосок, обнажив белесую изнанку. Комлев ошалело глядел на прореху, не понимая: откуда здесь взялся кустарник, проткнувший плоскость?.. Дохнуло жаром, чем-то брызнуло в лицо, и сверху по наклонной стойке рыжим зверем кинулся в кабину горящий бензин.
Комлев кубарем выкатился из кабины, успевая заметить, как, выправляя строй, согласно кренятся к перелеску два "мессера". Быстро, радостно, с нетерпеливым потрескиванием сглатывал огонь упругую парусину, обнажая хрупкий остов машины из растяжек и проволочек... Рвануло бак.
Просвистели, осыпая искры, головешки, шрапнелью разлетелись яблоки... "Зажгли походя, короткой очередью", - запоздало подумал Комлев о "мессерах".
Поднял яблоко, надкусил его, с отвращением выплюнул. Самолет - в дым, летчик - невредим, весь нежный груз, заботливо им отобранный и уложенный, испекся, получив какой-то мерзкий привкус... "Лучше бы мне разбиться в тумане, - думал Комлев, идя от пожарища прочь, кляня день, когда его спровадили из боевого полка в Крым, в разведэскадрилью. - Лучше бы в нем погореть, в тумане, чем на яблоках". Ведь, как ни крути, погорел-то он на яблоках, на "кандиле"... К полудню он вышел на базовый аэродром; впереди, в лесопосадке, открывалась стоянка разведэскадрильи, где ждали его доклада, его объяснений. - Товарищ лейтенант!
Комлев оглянулся - дюжий молодец перед ним. Сумрачная складка от переносицы кверху через красноватый лоб, тяжелые скулы... Конон-Рыжий! Степан!.. Старшина, однополчанин, собрат по Раве-Русской. - Я, товарищ лейтенант, - улыбнулся Степан, замедляя шаг, но не останавливаясь.
В группе летчиков он направлялся к "р-пятым". Комлев сейчас же уловил выражение отрешенности на землистых лицах; так обычно бывают замкнуты, углублены в себя летчики, получившие задание. Задерживаться, откалываться от своих Степан не мог, Комлев к нему подстроился.
- В Одессу, в Одессу, - негромко подтвердил Конон-Рыжий - воздушный стрелок, перенявший привычку своих командиров называть цель приглушенно. - Заходим с моря, чтобы не подловили, - доверительно продолжил он, и в его голосе Комлев уловил сомнение - оправдает ли себя уловка, на которую они пустились: выход на Одессу с моря.
- Приласкали, что ли? - пригляделся старшина к его комбинезону. - А!.. - махнул рукой Комлев, дескать, чего там... Времени на разговор не оставалось.
- Кого-нибудь из наших встретил? - спросил Комлев.
- Нину помните? Жену мою?..
- Конечно! - наобум ответил Комлев, подчиняясь спешке. - Конечно! - повторил он, вспомнив маленькую женщину, появившуюся у них в гарнизоне и родившую перед войной.
- Обворовали ее!.. Обобрали дочиста!.. Добралась с малой до Феодосии, и дома - представляете, товарищ лейтенант?!. Осталась в чем была. Я говорю майору, рядом же, дайте увольнение на сутки, на полсуток! Одна с ребенком, попутным рейсом нагоню, а он: за юбку держишься! Не перестроился! Ты о тех подумай, кто в Одессе, Одессу надо спасать!..
Так, торопясь, дошли они до "р-пятого" под хвостовым номером "20". - С "двадцаткой" не расстаешься? - спросил Комлев.
- Не изменил, товарищ лейтенант, - "двадцатка". - Степан набрасывал на плечи парашют, памятливость Комлева в такой момент была ему приятна... Раздалось: "Запускай моторы!"
- Товарищ лейтенант, как Киев? - прервал свои приготовления старшина. Газеты о Киеве молчали.
Степан глядел на Комлева как на посвященного в грозный ход событий, сроки и конечный результат которых обсуждались всеми; должно быть, старшина посчитал, будто он, Комлев, работает в том районе или как-то иначе связан с Киевом.
- Я думаю, Киев стоит, - выдавил из себя Комлев.
...Осела поднятая деревянными винтами пыль, и след "р-пятых" простыл в белесом небе, а Комлев все брел на свою стоянку... медленно, словно бы одолевая напор моторов, дунувших ему в грудь при старте на осажденную Одессу, словно бы мешал ему глядеть вперед и выбирать дорогу едкий, сладковатый, с примесью печеного яблока дымок, курившийся в степи над его "этажеркой", - знак дальнейшей участи лейтенанта Дмитрия Комлева, ставшего теперь и "безлошадным", и погорельцем...
В лесопосадке, когда он до нее дошел, звенели бидоны, мелькали ящики, плыли стремянки: разведэскадрилья основными силами срочно выбиралась в Севастополь, на Куликово поле, оставляя на обжитой в стопном Крыму площадке небольшую группу.
Командир эскадрильи слушал сбивчивый доклад лейтенанта, опустив тяжеловатые веки, воротил голову в сторону. Сквозь пергамент опущенных век проступал рельеф его крупных глазных яблок, настороженно ходивших. - Бог шельму метит, - сурово сказал командир.
Комлев струхнул: прозорлив командир!
Однако выждал, и хорошо сделал! Возмездие обещалось "мессерам". Посулив бандитам кару, командир как бы позолотил пилюлю, предназначенную собственно лейтенанту:
- Останешься караульным начальником. Будешь охранять самолетные стоянки.
Вместо пистолета, оборвавшегося при вынужденном прыжке под Ятранью, Комлеву выдали винтовку образца 1891 - 1930 годов. С этой винтовкой на плече он обходил вверенные ему посты. Встречал "девятку": она после работы заруливала на свое место, покачивая двуперым задом. Он останавливался, подолгу на нее глядел.
Необычной делали машину хвост и нос: передняя кабина, напоминая карандашный наконечник, с некоторой задорностью приподнималась к небу в бликах плексигласа и дюраля. Хвост же, расщепленный надвое, напротив, тяготел к земле. Как бы припадал к ней, сообщая силуэту самолета затаенную готовность к прыжку.
Первым из ее загадочной утробы обычно выныривал третий член экипажа, располагавшийся в хвосте. Шлемофон не по размеру, сдвинут набок, в руках наготове - пук ветоши. Как заботливый папаша укромным жестом вытирает нос сыночку, выведенному на люди, так и он: смахивал, не задерживаясь, проступавшие на голубых капотах рыжие подтеки масла, отойдя для лучшего обзора в сторону, вглядывался: нет ли пробоины? Это был техник звена, звеньевой, старший воентехник Урпалов, летавший иногда вместо стрелка-радиста. За ним, по откидной рифленой лесенке, сходил штурман. Последним - летчик, командир экипажа. Летчик устало стягивал шлемофон, бритый череп и плотная фигура придавали ему сходство с инженером-футболистом из кинофильма "Вратарь".
На фоне выступающих из фюзеляжа антенных стоек, растяжек, трубочек, рамочек, других устройств неясного назначения мужское трио группировалось под прозрачной кабиной на васнецовский лад как сила, одолевшая, взявшая в свои руки новинку нашего самолетостроения, пикирующий бомбардировщик ПЕ-2, в просторечии "пешку".
- А вы, товарищ, - обратился звеньевой к Комлеву в первую же их встречу, - учтите: объект - государственного значения. - Частную собственность не охраняем, - прервал его Комлев. Задержавшись строгим взглядом на фигуре караульного начальника, капитан внушительно проговорил:
- Го-ло-вой ответишь! - и прошествовал мимо.
Так они встретились.
Теперь, зарулив, экипаж капитана Крупенина молча направлялся в летную столовую, а Комлев - обходить посты.
Базовый аэродром пылил, гудел, раскаленные патрубки извергали цветное пламя, земля подрагивала от взлетных усилий тяжелых машин, поднимавших бомбы из Плоешти и Констанцу; трудной была жизнь, которой жили здесь другие, опасной, смертельно опасной... но она была для Комлева тем единственным и необходимым, что могло поставить его на ноги, вернуть душевное спокойствие...
Гол как сокол.
Без кольца, без парашюта, без самолета.
Задумавшись однажды на ночном аэродроме, он так ушел в себя, что не заметил катившего за спиной на малом газу бомбардировщика. Черная тень крыла пронеслась над ним, как коса, воздушная струя сорвала с головы пилотку, он долго искал ее, ползая в темноте, извозился, взмок. "Загнали под лавку", - думал он, с непокрытой головой сидя на земле, не зная, кому, зачем он нужен, вообще нужен ли...

Скачать бесплатно книгу: (ZIP-Архив) (TXT файл)