Моему возможному читателю: притом, что события в этих историях на
девять десятых достоверны, пережиты, увидены и услышаны, все же это не
документальная книга. Не пытайтесь искать за именами абсолютно конкретных
людей.
Автор

1

Рассказ мой не будет долгим, потому что я, рядовой Яан Тамм, погиб в
первое же военное лето. Одним погожим сентябрьским днем меня похоронили
колхозники, согнанные из полусгоревшей деревни, в общей могиле на самом
краю погоста. Этой работой руководил пожилой штабной фельдфебель одного
немецкого тылового подразделения, он задыхался от жары, трупного запаха и
собственной толщины и при этом похабно ругался. Здесь нас покоится не так
уж много, не то что в Хилове, где похоронен почти весь эстонский батальон.
Как уже сказано, в последний путь нас провожало грязное немецкое
ругательство. Только несколько немолодых русских женщин украдкой плакали,
а один бородатый дед крестился и охал. По правде говоря, гораздо больше
хлопот фельдфебелю доставляли не мы, а собственные покойники, которых
здесь было в три раза больше. Из-за этого фельдфебель и ругался. Вдобавок
ко всему большую часть немцев чудовищно изрешетила картечь.
Не знаю, кто успел стянуть у меня с ног добротные юфтевые сапоги со
шпорами и снял ремень. Что касается остальной одежды, так она уже ничего
не стоила: все пропиталось запекшейся кровью, особенно гимнастерка.
Поэтому карманы никто и не обшарил, там у меня было несколько фотографий.
На одном снимке я изображен за несколько дней до окончания школы, на
другом - уже солдатом, но еще в эстонском мундире, и был еще один снимок,
моментальный; по дороге на фронт мы с ребятами снялись в каком-то селении
у местного фотографа. Там же лежала карточка моей девушки, очень красивый,
чуть коричневатый снимок, и последнее письмо из дому, которое я получил в
Северном лагере как раз накануне войны. Да, и рублей десять денег, но это,
разумеется, совсем не существенно.
Все было в крови, меня ведь ударило прямо в грудь. Рядом со мной лежат
еще двое ребят из нашего полка, тоже, как и я, тысяча девятьсот
девятнадцатого года рождения, потом несколько пехотинцев из одной русской
части и один мальчуган, которого немцы расстреляли здесь же, в ближней
деревне, за то, что он бросил бутылку с горючим в их танк, потом лейтенант
Рокс, за ним политрук Шаныгин, его, уже мертвого, немцы всего искололи
штыками, когда обнаружили удостоверение политрука.
Не знаю, нужно ли мне считать, что я несчастнее тех, кто погиб после
меня, кто вынес много солдатских тягот и прошел через бесчисленные
сражения. Может быть, я даже счастливее. Особенно тех, кто погиб в
последний День войны, и даже когда она уже кончилась.
Конечно, я сплю здесь против воли; я был еще очень молод, и мне так
хотелось жить. Такова моя судьба, и с нею солдат должен мириться.
Только ведь все это было в конце.
Для того чтобы вы знали, почему я навсегда остался а красноватой земле
Псковщины, я расскажу вам мою историю так, как сумею.



2

В то воскресенье, когда началась война, в печорском [Печоры
(по-эстонски Петсери) - город на юго-восточной границе Эстонии] Северном
лагере состоялся большой митинг.
Выступал комиссар полка, лысый украинец Добровольский, переведенный к
нам прошлой осенью из какой-то кавалерийской части и еще долго носивший
черную бурку и красный башлык.
Смысл его речи был ясен: фашисты не победят, потому что наша армия
морально более стойкая и лучше вооружена. У нас умные командиры, нами
руководят партия и гениальный Сталин. У нас надежный тыл. Враг скоро будет
разбит, и нас ждет победоносная дорога на Берлин.
Потом на импровизированную трибуну поднялся командир одного из
дивизионов. Он коротко сказал, что полк наверняка будет хорошо воевать.
Затем выступили еще один сержант и один рядовой, молоденький грузин, с
весенним пополнением неизвестно как попавший в эстонский полк. На ломаном
русском языке он сказал, что дружба народов приведет: нас к победе.
В заключение спели "Интернационал".
В Иванов день со скрипом и скрежетом, в походном порядке мы двинулись в
направлении Тарту.
Там был сформирован боевой состав полка. Из России пришло пополнение:
мобилизованные, большей частью очень молодые и совсем мальчики. Их сразу,
же остригли и выдали им обмундирование. Все было оставшимся от прежней
армии: брюки солдатского сукна, сапоги фабрики "Унион", летние
гимнастерки, с которых были срезаны погоны и на воротники нашиты
красноармейские петлицы (черные с ярко-красным кантом). И шинели были
прежнего времени, только без погон и с новыми эмблемами рода войск. Ранцы,
как у немцев, с клапанами из телячьей кожи. И каски тоже немецкие - серые,
времен первой мировой войны.
У крестьян со всей округи дополнительно реквизировали лошадей. Большая
часть их никогда, естественно, не ходила ни в артиллерийской упряжке, ни
под строевым седлом.
И орудия наши - тоже остатки первой мировой войны. Черт его знает, по
кому из них когда-то стреляли: по красным, по белым или по ландесверу на
подступах к Риге. Слава богу, что хоть карабины были старые русские,
трехлинейные, а не английские, как в некоторых наших пехотных полках
территориального корпуса. Но самой последней новинкой были, несомненно,
противогазы: весьма солидная работа. Даже некоторым лошадям хватило.
Только таскать тяжело, мы их потом побросали. А в сумках удобно было
держать хлеб, табак, полотенце и все прочее.
Дни формирования были волнующе сумбурными. Полк отправлялся в бой,
являя собой достаточно пеструю массу. И, наверно, не только внешне, не
только из-за снаряжения.
В военном отношении неурядицу вносило еще и то, что среди пополнения
лишь немногие люди прежде служили в артиллерии. Короче говоря, половина
наших солдат была не обучена. И еще - мы, старые солдаты, и добрая доля
(особенно молодых) эстонских офицеров знали только несколько слов
по-русски. Не всем даже была понятна русская команда. А русские, конечно,
даже выругаться по-эстонски не умели. Так что и тут хватало неразберихи.
Никто из нас не верил, что таким образом мы сможем взять Берлин.



3

Я встретил ее - мою бывшую одноклассницу, теперь студентку - на углу
улицы Густава Адольфа и Кроонуайя.
Выглядел я очень воинственно: пустой карабин на ремне на левом плече
(он, как нарочно, оказывался на левом, потому что сразу же после призыва я
был так обучен, а в Красной Армии оружие носят на правом плече), на поясе
пустой патронташ, на спине ранец. Шпоры звенели залихватски.
- Нас отправляют, - сказал я, - всего тебе хорошего.
Мы были просто добрые знакомые, я никогда за ней не ухаживал.
- Тебе всего хорошего, - сказала она, подавая руку, - может, никогда
уже больше не увидим друг друга...
- Вот еще, что же мы, ослепнем, что ли, - глупо сострил я в ответ.
Подумать только, до чего серьезно относилась ко всему девушка: на войне
ведь в самом деле могут убить.
Честно скажу, до тех пор я об этом не думал.
Могут, конечно, убить, только разве именно мне на роду написано
отправиться на тот свет?
И вообще, долго ли ей быть, этой войне? Через две недели станет ясно:
или рука в золоте, или сам в земле.
(Я так и не узнал, что моя одноклассница, с которой мы попрощались на
углу улицы Кроонуайя и Густава Адольфа, осенью того же года познакомилась
с толстым и лысым немецким майором-тыловиком, которого поселили в доме ее
матери (отец девушки давно умер). Майор был добрый и любезный, в трудное
время вся семья жила на даримые им консервы и эрзац-кофе, смеялась его
компанейским шуткам, оживлялась от его маркитантского шнапса. ("Nur fur
Wehrmacht!") Только такой, как я, идеалист мог бы удивиться, что осенью
1944 года эта хрупкая девушка вместе с майором, в качестве его невенчанной
жены, бежала в Германию. Там выяснилось, что на родине у удачливого майора
имеется упитанная супруга и прелестные детки. В лагере для беженцев моя
одноклассница (вдобавок к пережитому шоку) заразилась сыпным тифом и
умерла, предварительно наголо обритая. Местонахождение ее могилы, так же
как и моей, близким не известно.)



4

Мы получили разрешение и по двое, по трое направились в лавку рядом с
костелом. Хотели купить курева и какой-нибудь еды, которая в жару не так
быстро портится, потому что завтра рано утром должна начаться отправка на
войну. Говорят, пойдем защищать побережье Северной Эстонии.
Возле самого костела нам навстречу попался пьяный:
- Здорово, эстонские ребята! Ну что, везут вас, как баранов, немцам на
заклание! - разглагольствовал он. - Какого" дьявола вы вообще пустили сюда
этих русских... Чертовы идиоты... Я, старый куперьяновский партизан...
[Юлиус Куперьянов - легендарный командир отдельного партизанского
батальона эстонской армии] - и бил себя кулаком в грудь.
Мы ушли, пусть себе дальше лопочет...
Народу в лавке было мало. Сделали свои нехитрые покупки и собрались
уходить.
- Сыночки, да хранит вас бог...
У окна стояла пожилая женщина, она взглянула на нас и заплакала.
...Мама, мамочка, где ты? Как хорошо, что ты нас не провожаешь,
насколько тяжелее было бы уходить...



5

Мы идем совсем не на Северное побережье. Направление наше - Печоры.
Очень раннее утро. Полк выстроен прямо на булыжной мостовой, около
парка. С реки тянется туман, пахнет каштанами и липами. Лошади
пронзительно ржут, фыркают, постромки и новые с иголочки седла
поскрипывают. С реквизированными у крестьян лошадьми просто беда:
брыкаются, фокусничают, сопротивляются, никогда ведь они не ходил и ни в
артиллерийской упряжке, ни под седлом.
Провожающих мало: несколько заплаканных офицерских жен.
Старшина батареи Раннасте, бывший сверхсрочник кавалерийского полка,
переведенный к нам прошлой осенью, на тротуаре, прощаясь, целует жену,
довольно красивую и молодую, потом весьма элегантно прыгает в седло.
И тут в голове колонны раздается это роковое: П-о-л-к! Шагом
м-а-а-а-р-ш-ш! Так! Кончилось мирное время, под ногами дорога войны.
Запомним число: двадцать восьмое июня!
Женщины начинают в голос плакать и машут нам на прощанье.
Хотелось сказать: не плачьте. Мы скоро вернемся. В наше время войны
долго не длятся. Теперь четыре года уже не провоюют.
На первом привале Раннасте курит вместе с нами и говорит, что очень
устал. Всю ночь не спал, жена не оставляла в покое: только и знала, что
подавай да подавай ей... будто можно это впрок сделать или с собой на
дорогу взять...
Конечно, женатым тяжело уходить, а женам тяжело оставаться, только мне
не нравятся такие пошлые, интимные разговоры. Кроме того, этот человек
какой-то липкий, его панибратство претит. Ребята его тоже почему-то не
жалуют. Наверно, поэтому Рууди и выпалил:
- А может, с собой в спичечном коробке дала...
И представьте себе, Раннасте громко хохочет. Что это за шутка. Видно,
оба они с женой мало чего стоят.